С широко закрытыми глазами

                    В темноте было спокойно, это Какаши начал понимать лишь сейчас, когда свет стал обрушиваться яркими вспышками перед сомкнутыми веками. Всегда неожиданно, вгоняя в короткий ступор. Чакра сходила с ума: если раньше текла тонкой струйкой, то теперь взбесилась. То хлестала так, что зудела кожа, то затихала, и тогда накатывала слабость. Какаши перестал спать, совсем. Следующие два дня до нового укола он бродил по дому беззвучной тенью, отчётливо слыша стук собственного сердца. Тщательно прятал раздражение, послушно отвечал на вопросы Сакуры о самочувствии. Понимал — она хочет помочь. Переживает. И всё равно злился незнакомой, тёмной злостью на слишком прилипчивое участие. Сакура всегда была такой: дотошной, когда дело касается лечения. Он принимал это как необходимое зло, обычно смирялся. А сейчас не мог. Холодел от страха, когда в голове звучал собственный голос с чужими интонациями, коротко бросая: бесит. Это откровенно пугало.       Словно чувствуя его состояние, Сакура старалась держаться в стороне. Её настороженность упругими волнами разлеталась по дому, заставляя раздражаться ещё больше. Какаши не хотел огорчать или причинять боль обидными словами. Только не Сакуру, только не так. Мягко отклонял попытки заговорить о чём-то, кроме его состояния. Улыбался, трепал по голове, говоря:       — Мне правда сейчас лучше побыть одному, Сакура.       Сознательно отстранялся, часами медитировал, пытаясь создать новый баланс чакры, подстроиться под него, направить в нужное русло. Научиться использовать её заново. Словно он опять стал ребёнком, что впервые пытается освоить элементарную технику. Ребёнком, наделённым огромной силой, способной разрушить всё вокруг одним небрежным взмахом руки. Продолжительные медитации помогали скрывать Шаринган, на несколько секунд, не больше. Но как же приятно было видеть в зеркале одинаковые, знакомые тёмно-серые глаза. Смотреть обоими одновременно, не мигая, пока мир не заволочёт кровавой дымкой.       Видеть оба Шарингана Обито было невыносимо. Вина растворилась в войне, но Какаши не мог смириться с таким подарком, пусть даже теперь он действительно выглядел таковым. Он ничем не заслужил эту силу. Годами существовал, а теперь, получив возможность жить по-настоящему, вновь будет вынужден отказаться от этой жизни ради блага Конохи. Кто позволит обладателю Мангекьё уйти на покой? Цунаде вскоре заведёт разговор о посте Хокаге, её поддержат и Старейшины, и главы кланов. А его мнения как всегда никто не спросит. И он, как всегда, согласится, сопротивляться не станет. Смирится — всё ради деревни.       Ради деревни, не ради него самого, его лечили. Ради деревни заставляли пройти через ад, о котором никто не узнает, который никто не поймёт. Сейчас они создавали идеального Хокаге, того, кто сможет превзойти по силе Мадару, зная, что Какаши никогда не применит эту самую силу во вред Конохе. А чего хочет он сам – никого не волнует.       Кодекс шиноби давно переплёлся с собственными правилами, оговорками, лазейками, и всё равно оставался незыблемым. И всякий раз, глядя на своё отражение в зеркале, Какаши тяжело вздыхал, понимая, что всё хорошее в его жизни заканчивается слишком быстро.       Вторая инъекция, третья — неделя прошла в оглушительном молчании. В его мыслях, в растущей неуверенности Сакуры. Она спала в его постели, но он не позволял себе лечь рядом. Засыпал на диване, просыпался с рассветом, заглядывал в спальню, любуясь ею, спящей. Растрачивая несколько мгновений упорного контроля на то, чтобы увидеть, как комната наполняется серым зимним светом, проявляя Сакуру, как негатив фотоплёнки. Её недоумение постепенно перерастало в обиду, смелость гасла, и чакра сияла приглушённо, словно покрылась серым налётом.       На фоне этой тишины особенно громко звучали Гай и Генма, за семь дней заглянувшие к ним два раза. Сакура тут же скрывалась в своей комнате, и Гай моментально и громогласно интересовался, почему она не хочет посидеть с ними. Хохотал, говоря, что ей скучно со стариками. Генма молчал и напряжённо думал. Какаши даже не было нужды открывать глаза и смотреть — он светился ярким вопросом, который никак не мог озвучить.       Снег растаял, не оставил после себя и следа, как прозвучавшая перед сном сказка. Забрал с собой надежду, ткнув в покрытую инеем реальность. Какаши знал, что сдержит обещание, данное Сакуре — с ним всё будет хорошо. С ней тоже. Приближалось время отпускать её, а он эгоистично не мог.       Сегодня Генма пришёл один. Напряжённый меньше обычного, почти прежний, тот, что был до войны. Он даже пахнуть стал почти как раньше: оружейной смазкой и лёгкой беззаботностью. Какаши склонил голову набок, прислушиваясь к стуку его сердца, бьющему с перебоями. Глубоко вздохнул, ненадолго открывая глаза, угадал — Генма широко улыбался. Заметив взгляд, вдруг смутился и отвернулся.       — Тебе лучше, — спокойно констатировал Какаши, засовывая руки в карманы. — Лечение помогает?       — Как и тебе, — хмыкнул Генма. Сенбон звякнул о зубы, веселье вдруг покрылось ледяной коркой, заставляя напрячься. — Ты скоро сможешь видеть, но что-то я не чувствую особой радости.       — Я рад, — ровно ответил Какаши. Пожал плечами, уверенно направляясь на кухню. А ещё недавно тыкался в углы, как слепой котёнок. Он научился, приспособился, и всё благодаря Сакуре и её упорству, с которым она тянула за собой. Теперь необходимо найти в себе силы, поблагодарить и оттолкнуть, но всё внутри протестовало.       — Это из-за Сакуры, да? — прилетело в спину. Какаши не остановился. Подошёл к столу, нашёл свою чашку, провёл по краю кончиком указательного пальца, находя не просохший ещё отпечаток своих губ.       — При чём тут она?       Генма шумно вздохнул, нарочито громко протопал к чайнику, остановился перед Какаши. Молчание заполняла укоризна, и, наверное, Какаши должен был почувствовать стыд за то, что скрывает от друга. Не чувствовал.       — Между вами что-то происходит. Я видел.       — Значит, тебе повезло, — усмехнулся Какаши, опускаясь на стул. — Мне как раз не было ничего видно.       — Не придирайся к словам. Я заметил, как она на тебя смотрит.       — Да? И как же?       — А то ты не знаешь.       — Когда я видел её в последний раз, она смотрела, как на командира и члена команды.       — Ты с ней спишь? — спросил Генма прямо.       — Нет, — спокойно ответил Какаши. — Почему ты так решил?       — Не доверяешь. — Генма горько хмыкнул. — Думаешь, не умею хранить тайны?       — Я с ней не сплю. — Какаши снова открыл глаза, встречая прямой взгляд друга своим, кроваво-красным, угрожающим. Раздражение взвилось стремительно вместе с желанием погрузить Генму в гендзюцу и стереть из его памяти не только этот разговор и все воспоминания, заставившие сделать такие выводы. Генма невольно отшатнулся, сглотнул, но ничего не успел сказать — с усилием Какаши опустил веки. С силой надавил на них. — Я с ней не сплю, — повторил тихо, через силу.       — Может и так. — Голос Генмы нервно дрожал. Едва заметно для других, отчётливо для Какаши. — Но она явно об этом думает.       — Через две недели она вернётся к себе и перестанет об этом думать, — устало проговорил Какаши.       — Это то, чего ты хочешь? — тихо поинтересовался Генма. — Чтобы она ушла?       — Странный вопрос. Она лечит меня, это не может продолжаться вечно. Как ты правильно заметил, скоро я снова смогу видеть.       — И вернёшься в квартиру?       — Возможно. — Какаши не думал об этом, хватало мыслей о безрадостном, но таком необходимом будущем на посту Хокаге. О собственном одиночестве и обиде, которую нанесёт светлой, искренней девушке. Можно обманывать себя тем, что между ними ничего не произошло, зная, что это не так. Прикрываться мнимым благородством, даже гордиться собой за то, что удержался на самой грани. Говорить, что сделал это ради Сакуры и её будущего с кем-то другим.       — Ты дорожишь ею, — заметил Генма, упрямо возвращаясь к прежней теме. — Почему не хочешь попробовать жить нормально?       — О какой нормальности ты говоришь? — усмехнулся Какаши. — Когда у нас хоть что-то было нормально?       — Может стать сейчас. Уже становится, ты тоже это чувствуешь. Иначе не подпустил бы её так близко.       — Я не просил, чтобы её селили со мной.       — Но теперь уже поздно что-то менять. Или ты решил, что Хокаге не должен иметь личной жизни? Кроме Цунаде у всех были семьи.       — Возможно, когда-нибудь и я об этом задумаюсь. — Какаши крутанул кружку в руках. — Сейчас на это не будет времени. Я не хочу заставлять её ждать, не зная, сколько продлится ожидание.       — А её ты спросил? — Генма шумно вздохнул. — В отношениях должны решать двое.       — У нас нет отношений.       — Ну да. А ещё у тебя нет Мангекьё. Хотя бы себе не ври.       — Когда ты стал экспертом в этом вопросе?       — Не стал. — Какаши с удивлением услышал явно смущение в голосе друга. Склонил голову набок, приподнял бровь. Хотелось посмотреть на него, но предыдущая попытка напугала, кто знает, как долго он сможет удерживать под контролем чужую ярость, прорывавшуюся вместе с раздражением на всех вокруг.       — Гай говорит, что наше знойное лето должно принести сочные плоды. — Генма фыркнул. — Не знаю, что именно он имеет в виду, но звучит неплохо. А ещё говорит, что Сакура, хоть и бывшая твоя ученица, очень достойный выбор.       — Вы обсуждали меня?       — А что ещё остаётся делать холодными зимними вечерами двум ветеранам, когда третий занят девушкой? — весело спросил Генма.       — Обсуждать собственную жизнь?       — Это слишком скучно. — Генма поднялся, хлопнул Какаши по плечу. — Пойдём, потренируемся, а то скоро к тебе просто так не подойдёшь.                     Сакура вернулась вечером, уже привычно тихая. Долго шуршала пакетами на кухне, выкладывая продукты, потом тяжело вздохнула. Беззвучно ступая, Какаши вошёл на кухню, подпёр плечом стену и посмотрел на неё. Опущенные плечи, изгиб спины, волосы, скрывшие лицо — она устала, он чувствовал это. Не понимает, что происходит, не знает, как спросить. Может, боится услышать ответ.       — Прости меня, Сакура, — тихо произнёс Какаши. Она вздрогнула, резко обернулась, нахмурилась.       — Закрой глаза, тебе ещё нельзя смотреть так долго.       — Даже если я хочу? — он улыбнулся. От искренней заботы внутри резко потеплело. Какаши шагнул, коснулся её волос, пропустил прядь сквозь пальцы. — Прости, ты ни в чём не виновата.       — Тогда почему ты меня избегаешь? — она смотрела требовательно, сведя вместе тонкие брови. Перехватила его руку, прижала к щеке. — Ты жалеешь?       — Нет. — Какаши ответил раньше, чем успел подумать, и удивился, с какой лёгкостью дался ответ. Словно и не было всех этих дней сомнений. Мягко погладив её скулу, он снова улыбнулся, только на этот раз улыбка вышла печальной. — Я не знаю, что будет дальше, Сакура. И не хочу, чтобы перемены в моей жизни отразились на тебе.       — Значит, пока ты не был уверен в том, что прозреешь, я была нужна, а теперь — нет? — Сакура вцепилась в его запястье, встала, не сводя ярких, сверкающих глаз. — Так ты решил, да? К чему связываться с девчонкой, когда откроются новые возможности?!       — Это не так, — опешил Какаши. Об этом она думала? Серьёзно переживала, что он просто воспользовался ситуацией и ею?       — А как? — Сакура полыхала от гнева так ярко, что ему даже не пришлось прилагать усилия, чтобы рассмотреть ослепительные всполохи её чакры. Голова начинала гудеть, глаза всё-таки пришлось закрыть, заслужив саркастичный смешок.       — Не хочешь на меня смотреть теперь, да?       — Сакура… — вздохнул Какаши.       — Не думала, что ты такой, Какаши-сенсей, — процедила она.       — Я такой, какой есть, — он начал раздражаться. — Ты или принимаешь это, или нет.       — Но я не знаю, что должна принять! Ты закрылся от меня, что мне ещё надо было думать? Закрылся, как только начало возвращаться зрение. Теперь связь с бывшей ученицей стала неудобной?! Боишься, что станут говорить о тебе, боишься, что могут не выбрать Хокаге из-за меня?       — Бред, — коротко выдохнул Какаши, невольно сжимая кулаки. — Меньше всего меня волнует, что будут говорить обо мне.       — Конечно, тебя волнует, что скажут обо мне, — саркастично бросила Сакура. — Так удобно прикрывать заботой собственное нежелание быть вместе. Удобно было обещать, что всё будет хорошо, когда не знал, каким будет завтрашний день. Я устала быть нужной ровно настолько, насколько это необходимо другим, Какаши. И я не вещь, которую можно отбросить за ненадобностью.       — А я не Саске! — крикнул Какаши, подступая к ней, заставляя упереться в стол. — Я не Саске, — повторил тише, нависая над ней. — Не надо судить обо всех по единственному негативному опыту.       — Конечно, опытный у нас как раз ты.       Какаши вздохнул и потёр переносицу — разговор заходил в тупик. Хотелось схватить её за плечи и встряхнуть, это желание стало таким сильным, что он шагнул к ней, протянул руки, но в последний момент резко прижал к себе, крепко обнял.       — Я не хочу тебя терять, Сакура, — он прижался щекой к её виску, слушая сбитый перестук сердца. Сглотнул, выталкивая следующие слова из сжавшегося горла: — Но я знаю, что может наступить такой момент, когда ты сама захочешь уйти.       — Он почти наступил, — глухо ответила она, обнимая в ответ, утыкаясь лбом в его грудь. — Я не переживу по новой отчуждение и равнодушие, Какаши. Мне это не нужно, хватило на две жизни.       — Прости, — пробормотал он в её макушку. От осознания того, через что ей пришлось пройти за эти несколько дней по его вине, мутило. То хрупкое, что между ними родилось, неожиданное, волнующее — Какаши отчётливо понял, что не хочет это терять. И не может отпустить.       Сакура медленно выпрямилась, отпрянула, рассматривая его лицо. Сжатые губы, прикрытые глаза, успевшие отрасти пряди, снова полностью скрывшие лоб. Она так привыкла к нему, не спрятанному под маской, беззащитному, доверчиво открытому для неё. Привыкла к мысли, что они вместе. Но Какаши, видимо, считал иначе.       — Кто я для тебя? — спросила она тихо. Должна быть хоть одна причина, чтобы остаться. Иначе она уйдёт и не обернётся, переживёт, забудет со временем. Одно Сакура понимала отчётливо — больше никогда не будет навязываться, бежать, предлагая себя и свою любовь, унижаться. Этого не стоит никто, даже Какаши.       — Ты? — он, казалось, растерялся. Задумался, подбирая слова, и Сакура перестала дышать, всматриваясь в окаменевшее лицо. Наконец он вздохнул, и она невольно тоже вздохнула, лихорадочно скользя взглядом. — Я не знаю, Сакура. Наверное, всё?..       Дыхание снова закончилось. Резко, будто кто-то ударил под дых. Сакура беспомощно хватала воздух приоткрытым ртом, под коленями расползалась слабость. Этого было слишком много, её накрыла паника.       — Сакура? — тихо позвал Какаши. Она моргнула, не сразу поняла, что всё это время он на неё смотрел. Обычными, тёмными глазами, настороженно, пристально. Потом несмело улыбнулся: — Это не совсем то, что ты хотела услышать, да?       — Я… я не знаю, — призналась она. Нервно рассмеялась: — Наверное, я должна что-то ответить, да?       — Если не хочешь, можешь не отвечать. — Он потёр шею, смутился, выпуская её из рук. Добавил горько: — Видишь, я совсем не опытный во всём, что касается отношений.       — Значит, будем учиться вместе, — улыбнулась Сакура, сплетая их пальцы и привставая на носочки, чтобы коснуться губ.       Ужин казался бесконечным. Приправленный неловкими фразами, которые не могли рассеять расползающуюся в воздухе нервозность. Когда все слова сказаны и осталось сделать один шаг, но хочется оттянуть момент и одновременно приблизить его. Какаши боялся напугать сильнее, чем уже напугал. Сакура боялась сделать что-то неправильно, прятала растущий страх за слишком громким смехом. Когда она вернулась из ванной, Какаши ещё не лёг, стоял у окна с закрытыми глазами, прислонившись лбом к холодному стеклу. Плечи были опущены, ладони прятались в карманах, напряжение сковало спину. Сакура подошла к нему, несмело коснулась. Во рту пересохло, сердце билось в горле, и от прилива крови кружилась голова.       — Ты боишься, — полувопросительно сказал Какаши, выпрямляясь. Медленно повернулся к ней, хотел было открыть глаза — она видела, как дрогнули его ресницы. Передумал. — Если хочешь, я лягу сегодня на диване…       — Нет, — перебила она, давя подступающий страх, путаясь в его волосах на затылке. Склонила его голову к себе, выдохнула в приоткрывшиеся губы: — Рядом с тобой я ничего не боюсь.       — Уверена? — шепнул он, вкладывая в вопрос понятный обоим смысл.       — Просто поцелуй меня, — попросила она, прикрывая глаза с первым прикосновением.       Дрожь неслась под кожей, стремительно накрывая с головой. Сердце сошло с ума, грохотало, отсекая все звуки. Руки нарочито медленно скользили по телу, температура в спальне подскочила так быстро, что на висках выступил пот. Какаши уговаривал себя не спешить, подталкивая её к футону, но дыхание выдавало с головой — шумное, рваное, несдержанное. Хотелось пить её мелкими глотками, смакуя. Получалось жадно глотать, скользя губами по шее, задирая майку, путаясь в своей, чтобы снять скорее.       Она была гладкой, горячей. Умопомрачительно пахла зелёным чаем, кто бы мог подумать, что он может быть таким изысканным. Всё, что когда-либо было до неё, стиралось из памяти, закрашивалось широкими мазками цвета весенней листвы. Каждое прикосновение её ладоней к его спине заставляло внутренности сжиматься, скручиваться в тугие узлы. Какаши подцепил резинку её штанов, нырнул под них, накрывая ягодицы, слабо сжимая перед тем, как резко прижать к себе. Забыться, дать почувствовать силу нарастающего желания.       Сакура начала падать, увлекая его за собой, и Какаши едва успел подставить колено, чтобы не упасть на неё, не придавить к футону. Кровь грохотала в ушах, собралась в паху, полыхая тяжёлым жаром. Замедлиться, почти остановиться, нежно скользнуть кончиками пальцев меж грудей, спуститься к животу, чувствуя, как он втягивается от почти невесомых прикосновений. Хотелось смотреть на неё, не отводя глаз, ловить мельчайшую эмоцию, читать каждое желание, но Какаши не хотел пугать кровавым взглядом, а на то, чтобы скрыть Шаринган, сейчас не хватило бы ни сил, ни концентрации.       Он сел на пятки, потянул вниз её штаны, и Сакура приподняла бёдра, помогая. Сама потянулась к его штанам, помедлила на мгновение, прежде чем решительно их снять. Раздевшись, он снова сел, залюбовался её отчётливо пульсирующей чакрой. Обхватил тонкие лодыжки, неторопливо поднялся по икрам к коленям и развёл их, втягивая носом воздух. Она пахла возбуждением, знакомым уже, терпким. Руки устремились туда, к центру. Какаши склонился над ней, мягко поцеловал в живот, спустился ниже, застыл на мгновение, тяжело дыша. И жадно впился в её плоть, облизывая каждую складку, кружась кончиком языка по клитору. Сквозь шум собственного тяжелого дыхания и стука сердца наконец пробился другой звук — тихий, сдержанный стон. От него всё внутри болезненно сжалось, и захотелось услышать его снова.       Она была прекрасна сейчас. Сгусток чистой энергии, разряды тока, пробегающие под кожей, крохотные вспышки в тенкецу — Какаши никогда прежде не видел этих узелков, а сейчас завороженно наблюдал как они мерцают, отдаваясь на каждое движение его языка и губ. Её пальцы нырнули в его волосы, сначала несмело, с растущей требовательностью. Бёдра начали приподниматься, нетерпеливое мычание срывалось с губ.       Сейчас, сейчас, сейчас — громыхало в его голове. Какаши не знал, кого подгоняет, себя или её. Беззвучно молил, ускоряясь, утопая в тихих коротких стонах. Поймал яркую вспышку под плотно сомкнутыми веками, когда Сакура застыла, давясь воздухом. Не выдержал — открыл глаза, запоминая её, откладывая на подкорке приоткрытый в беззвучном крике рот, прилипшие к вискам пряди, застывшее выражение лица. Выпрямился на вытянутых руках, устраиваясь между ног, помог себе, касаясь головкой влажного, горячего входа. Сакура открыла глаза, встречаясь с ним взглядом. Едва заметно кивнула, и снова закрыла их, привыкая к новым ощущениям. Какаши завороженно смотрел, как чакра хлынула между ног, стремительно залечивая, снимая болевые ощущения. А потом перестал думать, начиная двигаться, скользить в ней, тугой, ловить губы короткими поцелуями. Поначалу сосредоточенно молчавшая, Сакура начала оживать, подстраиваясь под глубокие, с оттяжкой, толчки, слабо вскрикивая от особенно сильных. Её соски царапали его грудь, пальцы вцеплялись в плечи, шея выгнулась, подставляясь под поцелуи. Он потерялся в ней, растворился полностью, без остатка, окончательно перестав сдерживаться.       Звонкие хлопки соединяющихся тел, перепутанное дыхание, вкус чужих губ на своих, и сладкая дрожь, от позвоночника к паху — Какаши едва успел выйти, заливая её живот, стремительно толкаясь в сжатую ладонь. Затихнув, склонился к Сакуре, коснулся лбом лба, всё ещё тяжело дыша. Коротко поцеловал, вытер её и свою руку о край простыни, вытянулся рядом.       — Мне понравилось, — застенчиво прошептала Сакура и потёрлась носом о его плечо.       — Правда? — хрипло спросил он, кашлянул, прочищая горло. Повернулся к ней, погладил щёку, обвёл контур губ.       — Это нормально, что я хочу ещё? — ещё тише спросила она.       — Хм, — протянул Какаши с улыбкой. — Может, подождём до завтра?       — Что, возраст даёт о себе знать?       — Сакура, — сказал он укоризненно, — я не так стар, как тебе кажется. Но ты права, время мне всё-таки требуется.       — Я подожду. — Сакура потёрлась о него, перекинула ногу, прижалась к груди. Не ожидавший такой предельной, доверчивой откровенности, Какаши машинально погладил её спину, сглатывая выросший в горле комок. Если и оставались ещё сомнения в том, что у них всё получится, то сейчас они развеялись без следа, смытые небывалой по силе уверенностью, что теперь точно всё будет хорошо.