Нас не догонят

      За окном унылые пейзажи окраины, укрытые серым грязным снегом, по которому накрапывает мелкий дождь. Никакого новогоднего настроения и в помине нет. Не помогают даже вырезанные из пёстрой бумаги снежинки и нарядные ёлочки, наклеенные на стёкла. Может когда-то давным-давно Серёжа радовался ёлке или подаркам а сейчас… Ему ничего этого уже и не нужно.       Он пусто смотрит на серые бетонные коробки с желтеющими окнами в рассветном небе. Думает о завтрашнем походе в музей с волнением и внутренним трепетом. Долгое время его единственным развлечением были книги из библиотеки и там же Серый впервые нашёл учебники по искусству эпохи Возрождения и понеслось… Саркастичное «эстет» от сверстников к нему прицепилось надолго. А тут большая выставка Боттичелли, и всё это бесплатно!        — Серёж, — Лера Макарова аккуратно касается его локтя пальцами, привлекая внимание, — Ты чего? Пойдёшь потом гулять с нами?        — Не, мы в больницу после уроков, — расстроенно отвечает Разумовский, очаровательно надувая искусанную губу. Видно, что погулять он хочет больше. Девушка продолжает конспектировать, вздыхая от тоски. Серый придурковатый, конечно, но с ним поэтому и весело.       Серёжа снова отворачивается к окну, подпирая лицо оцарапанными в уличных стычках кулаками.       Учительница продолжает рассказывать про убийство императора. Он чувствует, что сильно устал, и никак не может сосредоточиться на её рассказе. Он и не выспался и погулять хотел и к литературе не готов. И вообще день обещает быть «весёлым». Ему сейчас хочется сидеть с друзьями где-нибудь, смеяться, обсуждать что-то. А не переться на приём у стоматолога.        — Алтан сегодня тоже занят. Хотели с Юлей тебя позвать, видимо, не судьба, — Серёжа почти стонет от того, как сильно хочется увидеться с Юлькой, — Прогуляемся до Грома тогда, — наконец шепчет Лера, не отводя взгляда с доски и этим вызывает у Серёжи новый приступ возмущения.        — Блин, ещё и без Дагбаева, — поворачиваясь к подруге отвечает Серёжа, — Можно было не смотреть, как вы жмётесь.        — Ну, если бы ты не воротил нос от Игоря тоже бы жался, — обиженно отвечает девушка, задирая нос. Их всех уже достали эти разговоры о том, что у Разумовского нет отношений, и его рефлексия на эту тему. Аргументы от подружки он, кстати, совершенно не принимал. Ей-то легко говорить, они с Алтаном там с ума друг по другу сходят.        — Видимо вы все правы… Что у меня ожидания завышенные, — немного смущённо добавляет парень.       Лера молча кивает, не переставая хмурить брови. Это тот момент, когда проще согласиться, чем ввязываться в философствования у которых всегда один итог. Разумовский подчёркнуто широко улыбается, машет рукой и до конца дня не вспоминает об этом, пока кто-нибудь рядом не возьмётся за ручки или ещё что похуже… Такого его чувствительная натура не может перенести.       Видя, как усиленно подруга старается запомнить каждую дату, Серёжа понимает, что куда меньше заинтересован в своих исторических познаниях. Он никак не понимает, почему у Валеры и Алтана всё круто, за Пчёлкиной очереди выстраиваются, по Грому сохнет весь район, а он, Серёжа Разумовский, до сих пор один. Его даже посещает страшная мысль, что так он и умрёт одинокий, никем нелюбимый. Как герой какой-нибудь трагической пьесы.        — Серёжа, не отвлекайся, — строго указывает преподавательница, привлекая к нему любопытные взгляды одноклассников, — Весь урок в облаках витаешь.        — Извините, — коротко оправдывается он, берясь за карандаш вместо ручки. От скуки ненамеренное учиться юное дарование выводит на бумаге смутные очертания лица. И именно это лицо он рисует уже не в первый раз.       Вот они, его завышенные ожидания во всей красе. Он хочет серьёзного, собранного, но не зануду. И обязательно красивого, как модель, с остриженными чёрными волосами, острым носом и точёным подбородком.       Под грифелем проявляются интересные черты, которые Серёже смутно знакомы, а то, что он не может вспомнить замещает богатое воображение. Дело в том, что он с прошлого лета иногда замечает в толпе одного и того же человека. Это происходило не раз и не два, так что на совпадение как-то не похоже. Вот в нём-то Серёжа и рассмотрел свой туманный идеал.        — Красиво, — Лера ободряюще улыбается, заслышав звонок. Обычно Серёжа своих рисунков не стесняется, но в этот раз как-то не получается. Как будто она увидела что-то слишком личное. Он стыдливо закрывает своё творение ладонью.        — Я просто… — он поспешно закрывает тетрадь, видя, как одноклассники подрываются со своих мест, сваливая учебники и тетради в сумки, и уже хочет что-то сказать о таинственном преследователе, возможно, свести это всё в шутку, но осекается, — Неважно, кароче, — он так же сбрасывает тетрадь в сумку, — Пошли на математику.       Макарова смотрит на друга с сомнением, забавно поднимая брови. Разумовский — не человек, а одна сплошная загадка. Это всё сейчас было так на обычно живого Серёжу непохоже, что даже страшно. Какой-то он дёрганный в последнее время и грустит чаще обычного. Лере просто не верится, что дело в отсутствии парня. Раньше Серёжа об этом вообще почти не говорил.       В школьных коридорах электрический свет раздражающе белый, пока за большими окнами клубится утренняя мгла. Если поднять глаза на потолок они сразу начнут слезиться. Эта участь настигает Серёжу, который на ходу что-то объясняет подруге про домашнее задание, но вдруг начинает жмуриться и недовольно потирать лицо.        — Вот, Лер, скажи, — пропуская страшно вопящую ребятню в коридоре, вдруг спрашивает он, — Я нормально выгляжу?        — Нормально.        — Ну, в плане, не урод?        — Нет, не урод, но возможно дурак, — Макарова ставит ему несильный щелбан, — С такими-то вопросами.       До конца уроков Разумовский больше эту шарманку не заводит, а после занятий, как и было велено дожидается остальных ребят у крыльца. Толпа подростков громко что-то обсуждает, не обращая внимание на просьбы Александры Михайловны успокоиться. Женщина напрасно пытается перекричать воспитанников, призывая к порядку. Но стоит притихнуть одним, начинают перешёптываться другие, а потом шёпот переходит в яростные споры о том, почему отменили обществознание. Женщина бессильно вздыхает, пожимая плечами.       Он в это же время поддевает носком мокрый после дождя снег, подкидывая. Ему происходящее кажется глупостью. Парень не понимает, что сложного в том, чтобы немного помолчать. Возможно, потому что он с детства был дисциплинированнее остальных. Эта черта просто была присуща ему от природы, и многие педагоги в детском доме нарадоваться не могли на спокойного и умного ребёнка, никогда не доставляющего проблем.        — Ну что, Серёжа. Рад, что в музей идёшь? — по-доброму спрашивает женщина, поглядывая на воспитанника, идущего рядом с задумчивым видом, — Хорошо придумали с подарками для вас. Правда ведь?        — Ага, — спокойно соглашается парень. До местной поликлиники идти ещё долго, поэтому он оглядывает деревья, беспорядочно высаженные на пришкольной территории. С сухими тёмными когтистыми ветками, об которые даже можно зацепиться, и припорошёнными серым блеклым снегом, который держится неплотно, иногда опадая от ветра.       Парень идёт, слушая, как под их ногами хлюпает снег и как свистят шины проезжающих мимо по замёрзшему асфальту машин. Засмотревшись на хорошенькую серебристую иномарку, Серёжа не замечает, как недобрые перешёптывания позади сменяются быстрыми шагами и чьи-то руки подталкивают его в спину с явным намерением уронить лицом в асфальт. Но парень остаётся на ногах, удержав равновесие и неловко взмахнув руками. Вспыхнув, он оборачивается, злобно нахмурившись.        — Смотри под ноги, рыжий! — местный задира не может скрыть улыбки, говоря это.        — А ты за своими руками, пока они целы, придурок!        — Мальчики! — возмущённо восклицает воспитательница, хватаясь за одежду парней и почти растаскивая их, вынуждая старшего парня отпустить волосы Серёжи, а самого Разумовского отцепиться от мощного предплечья обидчика. Но враждующими взглядами они всё же обмениваются.       — Яковлев пойдёт рядом со мной, а Разумовский… В другом конце. Всё, успокоились?       Серёжа едва сдерживается, чтобы напоследок не плюнуть в наглого старшака, но всё же уходит, резко развернувшись и пообещав себе, что ещё покажет этому бугаю. Разница в физических данных его не смущает.        Слышно, как в колонне девочки шёпотом с жаром соглашаются с тем, что Яковлева пора ставить на место. Им ведь тоже от него достаётся. Серый хмыкает, потому что все смелые, когда на словах, а на деле продолжат терпеть его тупые нападки, пока он не выпустится.       Вдруг он резко дёргает головой и замирает, как встрепенувшаяся дичь, заслышав охотника, не боясь отстать. Разумовский внимательно всматривается в толпу на той стороне дороги, не понимая, снова заметил того самого загадочного парня или просто почудилось. А у него и вправду были сомнения в собственной адекватности.       Вдруг у него галлюцинации или мания преследования, а он об этом даже не знает? Вот и ходит, как дурачок. На каждый шорох оборачивается. Ещё и думает об этом постоянно. Когда засыпает и когда просыпается, когда снова уверен, что видел его в конце улицы или неподалёку от детдома — всегда, в общем. И не сказать, что это пугает… Больше интересует.       Его вдруг посещает совершенно идиотское желание хоть посмотреть вблизи на этого таинственного преследователя. Вдруг он обманулся и надумал себе писаного красавца. Только рассмотреть его всё равно невозможно. Он всегда возникал из ниоткуда и исчезал в никуда. Серёже было стыдно признавать, но он искал в соседней библиотеке что-то о психических расстройствах, чтобы понять, насколько происходящее с ним… Нормально? Но ничего ему эти поиски не дали.       «Похоже, ожидания и вправду завышенные» — с невесёлой усмешкой думает он, оглядываясь в поисках уже знакомого незнакомца.

***

      На следующий день Серёжа пребывает под впечатлением. Ему даже приходится буквально заставить себя уйти из музея по прошествии нескольких часов. У «Рождения Венеры» он просидел как минимум час, а по собственным обострённым эмоциям целую вечность. Раньше он восхищённо наблюдал её скудные по краскам репродукции в учебниках, а сейчас всё выглядело как сияющий сон наяву. Распахнутые в восхищении голубые глаза впитывают каждую линию и чувство, заложенное в этот маленький штрих. На картинах всё не такое, как в жизни. От картин веет теплом и даже какой-то сказочностью. Топот других посетителей, их голоса и даже присутствие слишком мешали. Казалось, они ломают его воодушевление. Чтобы не испортить впечатление, лучше было вовремя уйти, унеся восхищение с собой.       Выйдя из музея Серёжа снова проваливается в серую от грязи улиц действительность. Небо тоже ещё светлое, утреннее, только чёрные кудрявые облака медленно разбредаются. День только начинается, потому что на выставку Серёжа пришёл с открытием. Хотелось успеть побыть в одиночестве.       Немного воодушевившись, Серёжа ускоряет шаг, чтобы высмотреть трамвай. Талант проезжать зайцем у него не отнять. За шестнадцать лет так и не попался, между прочим! Это вообще какая-то удивительная способность выживать без гроша в кармане, знакомая многим воспитанникам детских домов.       Но тут внимание Серёжи привлекает витрина магазина электроники. Там выставлены друг на друга телевизоры самых разных размеров. У одних экран побольше, как и цена, у других поменьше.       Серёжа с некоторой завистью разглядывает самый большой, приподнимаясь на носки. Там как раз показывают какое-то новое шоу с цветастой заставкой. Серёжа прижимается к стеклу так плотно, что витрина запотевает. Протирая её, он продолжает наблюдать сменяющиеся кадры, пока что-то странное не проявляется в отражении на стекле.        — Ну-ка стой, галлюцинация, — шепчет Серёжа сам себе и, резко развернувшись, несётся через дорогу, разбрасывая снег, собранный у обочины, с такой скоростью и бесстрашием, будто у него девять жизней. Несколько автомобилей громко сигналят сорванцу в след, но он не слышит. За целью Серый смотрит внимательно, чтобы не улизнула ловко, как всегда.        — Куда ты так несёшься, чуть не убил! — пенсионер охает, наблюдая, как стопка газет на продажу рассыпается на ветру.        — Простите! Просто я… Где? — он едва может отдышаться, помогая старику собрать разбросанные газеты. В ушах ещё стучит сердце, после такого-то забега. Дышать через рот легче, хотя мороз обжигает зубы.        — Чёрт. Упустил…        — Ой, не переживай, — укладывая газеты в стопку говорит старик, — Что надо — то само тебя найдёт, спасибо за помощь.       Поделившись странной премудростью, старик удаляется шаркающими шагами дальше вдоль больших домов исторического центра. Разумовский остаётся один посреди оживлённого проспекта. Он растерянно оборачивается на удаляющуюся фигуру старичка, а затем туда, где только недавно стоял, закуривая, его… Предмет воздыхания, получается? Даже звучит глупо.       Да и прав этот странный дедушка, наверное. Разумовский с усмешкой думает, что когда встретит свою судьбу — явно будет не под колёса бросаться, пытаясь догнать. А если всё же догонит — то это будет самое необычное знакомство из возможных.