Нас не догонят

      Громкий взрыв хохота заставляет Серёжу смущённо замолчать. Он и не ожидал от ребят другой реакции на свой рассказ. Лера вообще чуть не заваливается с лавочки, смеясь до выступающих слёз, пока Алтан удерживает её рядом с собой.       Они как раз сидят во дворе за школой, поэтому на них моментально оборачиваются прохожие и ученики. Серёже кажется, что сейчас он покраснеет не только от холода, но и от накатившего смущения. Чтобы сбавить градус серьёзности собственных слов, Серёжа запускает в Грома снежком. Старшеклассник в ответ, не переставая весело ухмыляться, сгребает парня в охапку, закидывая на плечо.        — Ты совсем с катушек слетел, Разумовский, — оскаливаясь произносит Дагбаев, приближаясь к Серёже, повисшему на плече Грома, — Кому ты нужен?        — Ну какому-то маньяку, видимо нужен, — ехидничает Серёжа, задирая голову.       Девочки снова начинают хихикать, придвигаясь друг к дружке на холодной лавке, видя, как Игоря отпускает Серёжу, особенно бережно поставив его в снег. Юля и Лера обмениваются весьма красноречивыми взглядами лучших свах района. Серёжа ещё ломается, конечно, но у них понемногу появлялся план, а в чувствах Грома сомнений не было ни у кого. Есть что-то особенное в том, как он наблюдает за Серёжей, весело передразнивающим кого угодно. Или в том, как Игорь готов поддержать любую идею парня, насколько бы опасной или абсурдной она ни была, а то, как Игорь касался Серёжи… Так притрагиваются только к самому ценному, что имеют.        — Как приторно, — Юля демонстративно закатывает глаза.       Дагбаев и Разумовский продолжают собачиться. Почему-то именно с Алтаном у Серёжи отношения не заладились с самой первой встречи. Только завидев друг друга они корчились, выдавая что-то вроде: «в семье не без урода». Самое смешное, что это воспринималось ими уже как приветствие и ни о каких обидах и речи ни шло. Но колкостями обменивались только если рядом не было Леры. Это важное и само собой разумеющееся условие.        — Вот мы сейчас смеёмся, а Серого потом найдут в лесу… — Игорь не успевает закончить.        — С голой жопой, — уточняет сам Разумовский, деловито махнув рукой. Юля Пчёлкина беззвучно хохочет, утыкаясь лицом в куртку Макаровой, которая тоже едва сдерживается.        — Я хотел сказать "по частям", но и такой вариант возможен, — с намеренно серьёзным видом заявляет Игорь, не упуская возможности легко приобнять Серёжу. Девочки всё-таки не выдерживают, и их смех эхом отзывается от серых многоквартирных домов, окружавших дворик. Проходящая мимо старушка оценивает невоспитанную молодёжь суровым взглядом.       Ребята бесцельно шатаются по однообразным дворам. Где на детских площадках качели покрыты ржавчиной и вздувшейся облупившейся краской, а скрипят так противно, что остаётся только смириться с тем, что излишне непоседливая малышня не хочет покачаться в другом месте. Они только сбиваются в стайки, как маленькие птички, и щебечут что-то про «крутых старшеклассников», наивно полагая, что компания подростков их не слышит.       Серёже нравится вот так гулять. Он готов хоть до обморожения, хоть до инея на ресницах и стучащих зубов, лишь бы не идти обратно раньше времени. В детском доме ему вечно скучно, там накатывает тоска от стен, выкрашенных неприятно яркой краской совершенно безвкусного оттенка, а ещё там почему-то тихо. Серёжа помнит, что, пока он был помладше, бывало и шумное веселье, и игры в догонялки или прятки с ребятами, но с возрастом всё менялось. То ли он вырос быстрее, то ли им всем разом надоело, но теперь их этаж стоит в безмолвии и каждый шаг по коридору отдаётся эхом, а разговоры в комнатах почему-то ведутся на пониженных тонах.        — Что с Новым Годом? Идём все к Алтану? — вдруг спрашивает Лера, прокатываясь в позе бывалого серфингиста по асфальту, покрытому слоем начищенного сверкающего под ногами льда. Её молодой человек повторяет за ней, крепко прижимая девушку к себе.        — Посмотрим, как будет. Родители точно уедут к деду. Если Юма тоже свалит — то ко мне.        Сердце Серёжи снова недовольно сжимается, пропуская несколько ударов, когда он видит, с какой нежностью Дагбаев прижимает к себе смущенную Макарову, и как поправляет её объёмную вязаную шапку, чтобы не спадала на лицо. Он заботится о ней, и защищать всегда будет – хотя Макарова не из робкого десятка – и любит он её больше всего в жизни. Они вместе всегда и везде…       Видимо, на лице Серёжи очень хорошо отразилось то, о чем он с такой горечью подумал, потому что Юля, заметив это, ободряюще берёт лучшего друга за руку, сплетая пальцы и укладывая голову на костлявом плече Разумовского. Это всё, что она сейчас может сделать. А хотела бы намного больше! Юля очень хочет, чтобы Серый стал самым счастливым парнем на свете. Заметив обеспокоенный вид подруги, он тут же встряхивается.        — Ты холодный, как сосуля! — строго замечает Юля, чувствуя, что у Серёжи пальцы практически не шевелятся, и начинает их понемногу растирать, — Пойдём, мы проводим тебя все вместе.        — Да не хочу я… Ну, ребят, вы чего, — стараясь звучать как можно небрежнее, просит парень. Серёжа усиленно делает вид, что ему непринципиально важно уйти сейчас или позже. Закатывает глаза, фыркает, но всё же идёт за Пчёлкиной. Друзья непреклонны.       Серёжу на самом деле даже немного обижают их упорные попытки проявлять заботу. Но он может это понять, в конце концов, абсолютно все ведут себя так, узнавая, что он сирота. Только помощи Серёжа не ждёт, он сам о себе прекрасно заботится. Он сам по себе уже восемь лет, и всё у него прекрасно. Во всяком случае, парень не устаёт себе об этом напоминать.       На долгом пути к детскому дому они обсуждают, как круто было бы отмечать Новый год у Алтана. Двухэтажный коттедж с балконами и большим двором конечно же прельщает молодёжь куда больше, чем перспектива подъедать салаты в унылой компании родственников. Разумовский же твёрдо решает, что если вечеринка у Дагбаева накроется медным тазом, он просто ляжет спать пораньше, пока соседи по комнате будут отмечать в другом месте. Это будет самый обычный день, такой же, как и все остальные.        — Знаешь, если у Алтана не получится, — вдруг начинает Игорь под заинтересованным взглядом Юли, пока они втроём минуют однообразные дворы и арки, занесённые снегом, — То можешь ко мне прийти. С пацанами посидим.        — Да не, спасибо. Я переживаю за свою честь и достоинство, — Серёжа вроде шутит, а вроде… Неприятный холодок по спине пробегает при мысли о том, что можно пить в компании незнакомых кадетов. Игорю Серёжа вполне доверяет, но остальным из его компании – уже не очень.       Остаток пути Серёжа и Юля весело и картинно сокрушаются о том, как бы Дагбаев «не сожрал» их Валеру с такими усердными поцелуями за каждым углом. И получать за это по шапкам от Макаровой тоже, кстати, очень весело.       Но всё хорошее рано или поздно кончается. На прощание Серёжа быстро обнимается с Игорем и легко целует в покрасневшую от мороза щеку Юлю. Девушка берёт с Серёжи клятву, что завтра после уроков они снова погуляют все вместе. Только после этого ребята уходят, на прощание дружно махнув Серому рукой. Парень не торопится идти за ворота, долго и пронзительно глядя им вслед. И так пока силуэты ребят не теряются в сереющем пейзаже с молочным небом, подёрнутым завесой мрачных туч.       Уже начинается тоска. Серёжа по ним тоскует постоянно. Даже иногда по Дагбаеву, хоть и не признался бы ни за что. Это неудивительно, потому что ближе просто никого нет. Они — его семья. И Серому хорошо и свободно только рядом с ними.        — Посмотри, рыжий себе подружку нашёл, — язвительно выплёвывает Яковлев, заметив Разумовского у забора. Дружок хулигана, похожий на крысёнка из-за светлого ёжика волос и острых черт, мерзко хихикает.        — Ну да, на меня хотя бы смотрят, не то что на вас.       Яковлева захлёстывает возмущение, он разевает рот, не говоря ни слова. Даже его подпевала затих, ошарашенно уставившись на «рыжего». А Серёжа стоит, не уходит. У него даже мысли отступать не возникает.       Возможно, ему немного и страшно, но дураку понятно, что бежать нельзя. Покажешь, что струсил, как щенок и удрал, поджав хвост. Серёжа не такой. Лучше уж смело получить по зубам и хотя бы попытаться дать отпор. В душе парень надеется, что когда-нибудь угомонит этого огромного тупицу. Потому что кроме Серёжи некому. Остальные не пытаются.        — Повтори, чё сказал, — грозно подходя спрашивает Яковлев, обдавая Серёжу мерзким запахом сигарет и пота, — Петушара.        — Я сказал, что вы — ограниченные уроды, — Серёжа отважно выпячивает грудь, с вызовом глядя в сощурившиеся глаза оппонента. Вдалеке несколько ребят помладше с интересом за ними наблюдают. Серёжа думает, что подошли бы они сейчас, и на толпу этот придурок бы не полез. Но никто не торопится принимать участия.       Решение бить первым приходит к Серёже само собой и очень быстро. Он слегка подпрыгивает, делая выпад и наугад залепляет затрещину надоевшему старшаку. Выходит так звонко, что Разумовский ещё какое-то время слышит только эхо от удара и стук собственного сердца, звучащий в ушах от волнения.       У Серёжи даже дрожат ладони. Он впервые ударил первым, раньше только отбивался. Страх и смятение быстро уступают место азарту, который отражается широкой уверенной ухмылкой на потрескавшихся губах. Чувство, что ты сам решаешь, как себя показать, окрыляет его.        — Попутал, что ли? — пацан с крысиным лицом отпихивает Серёжу от Яковлева, всё ещё держащегося за место удара, — Рыжий придурок! — он скалит выпирающие зубы.        — В снег давно не макали, что ли? — Яковлев повторяет за другом отпихивая рыжеволосого парня ещё сильнее. Разумовскому приходится сделать ещё несколько осторожных шагов назад, чтобы не упасть.       Серёжа не отвечает на издёвки. Никогда не давал себя спровоцировать и сейчас не собирается. Сурово сжимает губы, с уверенностью выставляет перед собой кулаки. Глаза у него не бегают, Разумовский полностью сосредоточен, даже дыхание выровнялось.       Яковлев слишком крупный, поэтому на третий толчок Серёжа всё-таки падает в сугроб рядом, с трудом пытаясь встать. Ему сейчас не обидно, как в детстве, когда нос разбивали и он собирал над губой кровавые сопли, смывая их холодной водой, чтобы никто из воспитателей не увидел, как он плачет от боли и обиды. Сейчас всё по-другому – он злится. Не хочет Разумовский быть мальчиком для битья и не будет.        — Чё, не встаётся? — намеренно сюсюкает Яковлев, склоняясь над Серёжей, — Давай подружку твою позовём? Она поможет.        — За меня не парься, себе лучше помоги, — фыркает Серёжа, пытаясь подняться, но ничего не выходит. Руки по локти уходят в рыхлый снег, пока он комками забивается в рукава куртки и кофты, неприятно прилипая к ткани.       Но Серёже всё же удаётся подняться, резко отталкивая от себя нависших обидчиков. Теперь им становится не до смеха, проучить рыжего всё же нужно. Яковлев резко давит на плечи, вынуждая Серёжу повалиться спиной на землю. Вдалеке слышны крики… Ребята спорят, нужно ли звать Александру Михайловну.       Тяжёлая туша над Серёжей моментально выбивает из него весь воздух и пару ругательств. Яковлев крепко держит его за голову и плечи, погружая в ледяной снег, проникающий ещё и за шиворот, неприятно обжигая кожу под свитером. Разумовский с остервенением дёргается, пытается пинаться и скинуть с себя старшака, даже осознавая, что в том веса в два раза больше, чем в самом Разумовском.       Поняв, что так ничего не получится, Серёжа изворачивает шею, с силой цепляясь зубами за руку обидчика. Он кусает очень сильно, сжимая челюсти до боли, отдающей в затылок и противного солоноватого привкуса чужой тёплой крови на губах. Но даже тогда, когда Яковлев пытается выдернуть руку с плохо скрываемым испугом в лице, Серёжа не даёт, чувствуя, что выступающей крови становится чуть больше. И от этого его тошнит.        — Да отцепись ты! — визжит не на шутку разозлившийся верзила, пока его дружок вертится вокруг них, не зная, что предпринять. Только тогда Серёжа отпускает его, отплёвываясь. В горле ком, и если бы он ещё секунду продержал его пораненную кисть в зубах, его бы наверняка вырвало.       В следующую секунду у Серёжи в глазах темнеет от неожиданности и силы удара по лицу. Сперва щека и не болит вовсе, но постепенно жгучее ощущение усиливается и Разумовский тычется лицом в грязный снег, пытаясь избавиться от неприятных ощущений, иголками проходящих по скуле. Он сопит, шипит от боли и пытается выплюнуть остатки крови с отвратительным металлическим вкусом. Вдалеке визжит кто-то из девчонок, но Серёжа не может понять, насколько она близко. В ушах ещё звенит.       Зажмурившись, он не знает, сколько ещё лежит вот так, прежде чем понять, что давления сверху нет. Распахивая глаза, Серёжа бешено оглядывается, убеждаясь, что эти придурки свалили. Без сил Разумовский падает обратно в снег, чувствуя, что сил встать и войти в здание у него попросту нет.

***

      Школу Серёжа твёрдо решает прогулять. Не хочется показываться ребятам в таком виде. Если быть точнее, с огромным фингалом на щеке, который быстро расплылся за вчерашний вечер, а за ночь налился до неприятного сине-сереневого оттенка. Таким «красавчиком» Серый себя давно не чувствовал. Воспитателю он ни в чём-то не сознался. Отмазка про банальное «упал» всех устроила, и о ситуации все забыли.       Стыдливо прикрываясь ладонью от немногочисленных опоздавших школьников, шуршащих пакетами и сумками со сменной обувью, он дожидается, когда Александра Михайловна уйдёт. Наблюдая силуэт женщины, медленно скрывающейся в утренних сумерках, Серёжа торопливо закидывает на плечи рюкзак и выходит в морозное зимнее утро, освещённое разве что редкими фонарями у подъездов вдалеке. Перед Серёжей район, утыканный хрущёвками и почти пять часов бесцельного шатания.       Для таких случаев существует рынок, где можно убить время, пошататься и поглазеть на что-нибудь интересное, вроде поддельной техники и откровенно ширпотребых шмоток. Поправив на плечах почти пустой жёлтый рюкзак, в котором лежал только старенький альбом для рисунков, который Серёже подарили на прошлый новый год, он медленно выдвигается к дороге, минуя затихший пришкольный двор и стадион. В рюкзаке брякают немногочисленные личные вещи он таскает их с собой всегда и везде, потому что в своей комнате оставлять нельзя. Больше не увидишь. За альбом душа болела особенно сильно.       Задумавшись о важности сохранения своих рисунков, Разумовский не замечает, как приближается к заледеневшей двухполосной дороге. Беглого взгляда хватает, чтобы понять, что машин нет. Это и неудивительно, ведь все местные уже разъехались по рабочим местам, часто ближе к центру.       Сережа делает решительный шаг вперёд, не понимая, откуда доносится пронзительный звук, неприятно хлещущий по ушам, в поисках этого гудка он резко поворачивается, но всё происходит так быстро, что осознание приходит намного позже, через минуту.       В следующее мгновение темноту перед ним разрезают лучи фар. Машина с грохотом проезжает мимо, запоздало вильнув к обочине, в попытке объехать незадачливого пешехода, пока рука случайного прохожего сжимает капюшон Серёжи с такой силой, что куртка впивается ему под горлом. Но парня волнует не это, а то, что он только что чуть не оказался под колёсами. Перед глазами мгновенно вспыхивает картинка того, как его бездыханное тело валяется посреди проезжей части, под медленно падающим снегом, а вокруг даже нет свидетелей ужасного происшествия.        — Спасибо вам, я… — оборачиваясь, Сережа задыхается от першения в горле, но мгновенно затихает, не веря собственным глазам, — Погоди, — он мгновенно замирает, узнав, кто перед ним, — Что тебе от меня надо?        — Ничего, я просто помог, — коротко отвечает мужчина, лицо которого подсвечено слабым огоньком от сигареты и мерцающим светом фонаря. Он смотрит спокойно, но уверенно и даже немного нагло, так что Серёжа окончательно теряется. Перед ним ведь тот самый.       Вблизи он и вправду красивый, как Разумовский и представлял себе. Черты лица у него резкие, но всё же лицо кажется правильным. Он смотрит на Серёжу бесстрастным чёрными глазами так, будто ждёт услышать что-то ещё. Но Разумовский настолько удивлён внезапностью этой встречи, что не находит слов, а показаться дураком, ляпнув глупость только что пришедшую на ум, совсем не хочется.       Мужчина, поняв, что на этом допрос окончен, пожимает плечами и, развернувшись, собирается уйти. Резко опомнившись, Серёжа догоняет мужчину впопыхах, требовательно хватает за рукав тёплого пальто и забыв про любые приличия, тянет к себе. Как маленький ребёнок требует обратить на себя внимание.        — Нет-нет, подожди, — громче необходимого говорит взволнованный Серёжа, теребя рукава своей куртки, — Я видел тебя ещё прошлым летом! Кто ты вообще такой?        — Маленьким мальчикам эта информация ни к чему, — всё тем же ровным тоном отвечает он.        — Я не маленький! Что тебе нужно?        — Как непрофессионально… Родителей помнишь? — остановившись, мужчина отворачивается, чтобы не выдыхать горький дым в лицо сироте.       Вопрос ставит Серёжу в тупик. Он мнётся, не зная, как ответить. Доверять незнакомцам он не собирается, но почему-то именно этому, кажется, можно. А ситуация подозрительная до неприятного. Но Серёжа глушит в себе набат тревожных мыслей, думая только о том, как не отпускать от себя спасителя.       Они так и стоят друг напротив друга, и от этого Серёжа только больше верит, что происходящее — только сон. Раньше он виделся и прижимался к высокому и темноволосому мужчине во снах, а сейчас они ещё и говорят. От этой мысли Серёжа испытывает жуткое смущение. У него даже коленки начинают дрожать, а глаза лихорадочно бегать по лицу незнакомца, словно они видятся в последний раз в жизни.        — А это тут при чём? — наконец несмело спрашивает Серёжа, с замиранием сердца ожидаясь ответа.        — Ты помнишь, чем они занимались? — Разумовский напрягается, слегка отступая.        — Ты знал их?        — Да. Ответь.       Парня удивляет конкретность вопроса и деловой тон. Перешагивая внутренний порог недоверия, Серёжа отрицательно мотает головой. Правда не помнит.       Черноволосый красавец хмыкает, выбрасывая окурок в грязный серый снег у обочины, обдумывает, подбирает слова. Серёжа жадно ловит каждое движение. Ему ещё думается, что это точно влюблённость.        — Они собирались открывать дело, когда тебе было пять лет, или около того. И у них была крыша… Слишком влиятельная, скажу так, — он закончил мысль, но вовремя опомнившись добавил, — Жаль, что так вышло, — мужчина говорит как будто даже с эмоциями в голосе. У Серёжи по рукам бегут мурашки при упоминании родителей.        — С чего мне верить? Откуда тебе это знать?        — Я тогда пообещал им, что послежу за тобой до совершеннолетия.       Сережа будто отскакивает от него, разводя руки. Он пытается понять, как воспринимать услышанное. Хочется, как шутку, но не получается из-за серьёзности мужчины, а поверить в то, что звучит, как сказка, раздавленный реальностью парень просто не может. Серёжа не может просто взять сейчас и довериться.        — Хочешь сказать, что мои родители связались с бандитами… Если так, то как они погибли? — Серёжа складывает руки на груди в закрытом жесте, во взгляде проскакивают сомнения.        — Проверяешь? Поздней осенью девяносто четвёртого года, на трассе. По официальной версии — авария из-за скользкой дороги. Теперь история по-другому ощущается?        — Не знаю… Это странно всё, — Серёжа очень хочется присесть, чтобы немного подумать, — Ты шутишь, не могут за мной охотиться.        — Не шучу. Питерская мафия хочет твоей смерти и денег твоих родителей, так что окажи услугу, не шатайся в одиночку по тёмным безлюдным улицам. Гуляй хотя бы с друзьями — хладнокровно поясняет Олег, оглядываясь, вытягивая длинную шею, чтобы убедиться, что случайных слушателей у их разговора нет. Он снова поворачивается к Серёже с лукавым прищуром, не понимая, верит подросток услышанному или нет.        — Ты реально всюду за мной ходил?!        — Допустим, пусть тебя это не смущает.        — Бред, — он воинственно тычет себя в грудь, — Я в ментовку пойду.        — Там всё куплено. Помочь тебе не помогут, но за процент хороший скорее всего на руки сдадут бандитам…       Тут уже Серёжа не выдерживает и начинает звонко заливисто хохотать. Скорее истерично, потому что правда находит ситуацию смешной. Смех у него неестественный и неуместный, Олег смотрит, с интересом вздёрнув бровь. Парень хватается за бока, с трудом пытаясь успокоиться и отдышаться, чувствуя, как в смущении горят щеки и даже слезятся глаза.        — Я то думал, что ты сумасшедший маньяк, — сквозь слёзы смеха выдавливает он, — А ты просто сумасшедший!        — Как знаешь, — притворно улыбается он, — Пока, Серёжа, — незнакомец стремительно уходит, оставляя Разумовского в смятении из-за огромного количества новой информации.