Явление Мальвины
10 февраля 2022 г., 10:21
За окном медленно идёт снег. Атмосфера в захламлённой комнате умиротворяющая, несмотря на тяжёлый металл, играющий где-то будто в отдалении. Намного громче звучит слегка простуженный осипший голос Юли, как всегда сыплющей отчего-то мило звучащими матами при рассказе очередной забавной истории и притихший Серёжин, который горазд вставлять редкие и едкие комментарии. Ребята как всегда прогуливают, сидя дома у Пчёлкиной.
Рядом с Юлей Разумовского почему-то охватывает странное, почти иррациональное чувство привязанности. Наверное потому, что эта взбалмошная девчонка увидела парня чистым, без призмы каких-то чужих суждений о нём. Её хочется сгрести в охапку, притереться носом к макушке и так и сидеть, боясь отпустить и даже зная, что у Юли таких же крепких чувств нет. У неё же семья есть для такого. А таинственного домашнего тепла он от неё не ощущал, но что-то внутри менялось, стоило им увидеться. Уже было не так страшно. Обычно Серёжа чувствовал себя как тот самый «не воин», который один в поле. А с Юлей сразу было ясно — она за него. Вдвоём и бороться с миром вокруг не так страшно. Их оружием был смех и немного злая, не по возрасту, ирония.
— Покажи ещё раз. Больно было?
— Не, нормально, — демонстрируя железную штангу в языке, девушка расплывается в довольной улыбке и ловко укладывает голову Серёже на плечо, — Давай тебе тоже проколем?
Серёжа только весело протестует, слабо представляя, насколько это стрёмно в процессе. Хотя у Юли всё, что можно, железками истыкано: на брови, в носу, под губой. Язык был вопросом времени. Так что Пчёлкиной стрёмно точно не было.
Она вслепую проводит рукой по мягкому ковру, на котором они лениво развалились, едва зайдя в комнату, чтобы найти неначатую красную пачку Альянса с фильтром. Обычно они делили одну на двоих, делая по затяжке. Даже если не было нужды экономить сигареты, как сейчас.
— Может, на балкон пойдём? Всё пропахнет, — совершенно серьёзно заявляет парень, перекатываясь набок и щёлкая Юлю по вздёрнутому носу с железным украшением.
— Тут из-за отца вся квартира пропахла, — пожимает плечами Юля, подтаскивая к ним отцовскую пепельницу, явно нуждающуюся в том, чтобы её вытряхнули, — К тому же, сейчас моя любимая будет, — чтобы закурить, ей приходится приподняться на локте.
Из магнитофона послышались рваные гитарные рифы вкупе с грубым, рычащим вокалом, будто скандирующим что-то. Юлька такое обожала, скупала журналы и диски, чтобы быть в курсе любых новинок. А он слушал за компанию, просто потому что обожал, когда Пчёлкина представляла себя великой гитаристкой. Однажды она так врезалась в шкаф, и с тех пор он не переставал напоминать девушке об этом случае, каждый раз беззлобно хохоча.
— Скоро надо будет идти.
— Почему? Я думала, что ты отпросился ко мне как будто после школы.
— Меня Олег обещал забрать после уроков, — принимая сигарету, парень проследил за тем, чтобы пепел не попал на ковёр, — Я же не дурак, чтобы отказываться! Только он против, что я прогуливаю иногда, — Серёжа облизнул потрескавшиеся губы, прежде чем коснуться ими сигареты.
Юля с серьёзным видом забирает сигарету обратно, затягиваясь и присаживаясь по-турецки для удобства. По карим поблёскивающим глазам, понятно, что думает. Пауза тянется до неловкого долго. Девушка задумалась так основательно, что даже пропустила припев в любимой композиции из нового альбома.
— Жесть… Олег, Олег, Олег… Папочку себе нашёл? Ты целый месяц только о нём говоришь. Зачем он за тобой таскается?
— А что, ревнуешь? — с явным подколом спрашивает Серый, подмигивая.
— Конечно! Ты мой самый лучший друг, как будто брат. А тут какой-то мужик постоянно возит тебя куда-то и ты без умолку трещишь о том, что Олег то, Олег сё…
— Не «куда-то», а учиться водить — это раз. А два — так уж вышло, что этот мужик мне нравится, — Серёжа говорит уже тише, тоже усаживаясь на ковре, напротив Юли и выпускает изо рта густой молочный дым, — Мне рядом с ним спокойнее, — он снова передаёт сигарету подруге, — Сама помнишь, что под новый год случилось. Мне так страшно никогда не было. Я просто с жизнью попрощался, а тут он.
— Ладно, не нагнетай… Просто знаешь, есть ведь объективно лучшие варианты, чтобы пускать на них слюни. Про этого Олега ты даже не знаешь ничего! — поняв, что сигарета стала неприятно горчить, Юля метко оставляет окурок в пепельнице. Сережа тут же картинно взвывает, закрывая лицо руками и едва не завалившись на спину. Он прекрасно знает, о чём сейчас пойдёт разговор. На удивление, Пчёлкина не замолчала.
— Игорь ведь реально классный! — она машет руками перед лицом Серёжи, будто взывая к совести, — Красавчик, не тупой, с юмором. Мы летом вообще все думали, что вы вот-вот встречаться начнёте… Рады были.
— Умоляю, не надо меня ни с кем сводить! Мне просто хорошо с Олегом. Он волнуется за меня, — вдруг с какой-то мягкостью в голосе говорит Серёжа, и его пугает эта перемена в себе.
— Игорь тоже! Что за критерий странный? Мы все за тебя волнуемся. А я больше всех! Этот твой Олег, может, не по мальчикам? Вдруг у него дети есть? — победоносно заявляет Юля, закидывая локти на кровать позади.
— Он ничего не говорил о семье… Вообще о родных. Я почему-то уверен, что он один совсем…
— Да вообще не факт. Просто странно, ну что ему от тебя надо? Он же старый… — на это заявление Серёжа недовольно цыкает, хотя иногда у него и впрямь складывалось впечатление, что Олег мыслит устаревшими категориями, — Да и ты сам говорил, что он к тебе интереса не проявляет, — хватаясь за кофту, брошенную на кровать, уточняет Юля.
— Он друг родителей… Просто хочет мне помочь.
— Ага, а ты просто хочешь его.
— Юля!
Все это время — которое Сережа покорно ждал или тихо ходил по мастерской — он был настолько занят процессом, что не прерывался на отдых. Поэтому, оторвавшись от двигателя, он снимает пальто, несмотря на то, что в мастерской было отнюдь не тепло.
— А что ты сейчас делаешь? — пытаясь вклиниться в диалог Олега со своими мыслями, спрашивает Серёжа. Он уселся на покрытый масляными пятнами верстак, покачивая ногой в воздухе.
— Радиатор сдох. Тут походу заменять надо… Но я сейчас почищу и попробую заклеить герметиком.
— Поня-я-я-ятно…
— Ты так и не сказал, что на уроках делали.
Сочинять на ходу как прошёл день в школе, совсем не хочется, поэтому Серёжка уводит тему так далеко, как получается, но всё равно не может долго рассуждать, получая только периодическое «ага» в качестве ответа.
— Чего молчишь? — Серёжа тяжело вздыхает, — Случилось что-то? Обижают? — он выныривает из-за исцарапанного капота, озираясь в поисках чего-то, но замирает, услышав характерный стук в железную дверь, — Принесла нелёгкая…
— Да я тоже по тебе скучал, Олег! Забавно, что я попал именно на твою смену! Найдёшь пару минут для своего куклёнка? — вошедший парень приносит с собой не только свежий мороз с улицы, но и стойкий запах мяты, а ещё огромное количество витиеватых слов и выражений, которыми он сыпал, как из рога изобилия, постоянно сменяя эмоции и движения, так быстро, что Серёжа едва успевает оценить незнакомца. Оценивает его Сережа негативно.
Парень перед ним ну очень молодой и на лицо, и на манеру общения, но всё-таки старше самого Серёжи, что уже раздражает. Волосы у него ярко-синие, прямо вырвиглазные, слегка вьющиеся и в лёгком беспорядке… На лицо и впрямь — кукла. Какой-то уж больно смазливый. Ревностный взгляд Серёжи спускается ниже — к загорелой шее. Там татуировки, самая заметная из которых — чёрный крест. В общем, на такого трудно не обратить внимание. В руках у незнакомца мотоциклетный белый шлем. И будто этого мало — он ещё и одет по моде — в кожаную куртку и широкие серые джинсы. Не сравнить с самим Серёжей, который просто таскал уже много лет одно и то же, а стирал свои многочисленные футболки, кажется летом, у Игоря на даче. Неосознанно пальцы парня смыкаются на вырезе одной из футболок. Для удобства он носил все три штуки разом, чтобы теплее было.
Окончательно смутившись своего нелепого вида и грязных, больших на два размера джинсов, Серёжа опускает взгляд в пол, перебирая в пальцах всё: от шнурков на ношеной куртке до края рубашки, накинутой сверху на широкие футболки. При этом он старается не слушать воркований вошедшего — и так тошно. Какая-то неприятная обида вперемешку со жгучим стыдом за свой внешний вид, очень неприятно защекотала на нёбе. А может, это осталось послевкусие после Юлькиных сигарет. Сейчас Серёже как никогда хотелось к подруге в объятия. Даже не говорить ей ничего, а просто уткнуться в плечо и сидеть молча, насупившись. Просто рядом с ней.
— Тарахтит нехорошо как заведёшь, и ещё и двигатель просто посреди дороги может остановиться, — он ладонью в воздухе расчерчивает непонятные фигуры, — Я вчера уже слетел так. Неприятно было, — наконец приятный голос посетителя выдёргивает Серёжу из раздумий, — Не хочу по трассе размазаться… По мне и скорбеть кроме тебя, любимый, никто не станет.
— Шура, я же просил. Всё кончено и от твоих подкатов ничего не изменится, — глядя на синеволосого как на врага народа, Олег всё же выдыхает и, сдёргивая с себя свитер, не оборачиваясь, отдаёт одежду Серёже. Разумовский берёт её со странным трепетом, потому что, кажется, влюбляется ещё сильнее. Олег при нём отшил парня! Не день, а одно сплошное везение!
В голове складывается что-то до крайности будоражащее, прогоняющее злую кислую ревность. Всё в их разговоре указывает на то, что они встречались. Да Олег, чёрт возьми, прямо сказал об этом. Даже Серёжи не постеснялся. А это значит, что Олегу нравятся парни! От этого мимолётного осознания, у Серёжи внутри всё с новой силой затеплилось, и как-то легче стало. Он даже не может скрыть смущённой, отчего-то польщённой улыбки.
— Не знал, что ты теперь ещё и воспитатель в детском саду, — в ярко-синих глазах мелькает какое-то абсолютно кретинское наслаждение от чувства, что можно задеть младшего и тот не найдётся, что ответить, — Давно устроился? — с явной издёвкой уточняет парень, кладя ладонь в кожаной перчатке без пальцев на плечо Серёжи. Разумовский замирает почти испуганно, судорожно думая, что делать в такой ситуации, чтобы не выглядеть полным идиотом.
— Шура.
— Не, мне просто интересно, вы когда трахаетесь, ты с ним таблицу умножения учишь параллельно что ли?
Явно рассерженный Олег, весьма грубо хватает довольного своей шуткой парня за плечи, выводя из помещения, злобно что-то бубня про то, что стоит «следить за речью». Мужчина будто готов взглядом убивать. Но в то же время сам Разумовский обиды на Шуру не чувствовал. Разве можно злиться, когда их с Олегом приняли за пару? Мечтательно вздохнув, он принимается разглядывать свитер Олега, который всё ещё сжимает в руках. Он плюхается на пыльные шины, сложенные у входа в ровную стопку, мечтательно вздыхая.
— Ну что, как его мотоцикл? — без задней мысли спрашивает Серёжа, когда Олег возвращается один и довольно резко выхватывает свою одежду, откидывая на крышу автомобиля перед собой. Его не было всего минут десять, но всё это время за дверью было тихо. Никакой ругани. Только громогласный рёв мотора.
— В порядке всё, дурачка включил, будто сам не мог кабели и контакты поправить… Извини Шуру, пожалуйста, — Олег пристыженно опускает глаза в пол, будто сам оскорбил Разумовского, — Он любит сначала говорить, а потом думать, — со смущённой досадой произносит Олег, со вздохом заглядывая на полку с металлическими баллончиками, вроде тех, в которых был лак для волос.
Олег снова погрузился в работу на ближайший час, и по тому, как он хлопал ящиками, было ясно — ещё злится. Поведение этого Шуры и впрямь было не сахар. Странно, что это кукольное лицо до сих пор никто не разукрасил. Сейчас Серёжа даже жалеет, что ничего не ответил хаму. Можно было хоть послать.
За всё это время Серёжа так изъёрзался сидеть на шинах, что в итоге просто провалился туда, оставаясь в положении «не сидя и не лёжа». Периодически Олег вспоминал, что он тут вообще-то не один и, отрываясь от латания радиатора, спрашивал у Серёжи что-то абстрактное, на что парень отвечал скорее сухо, воздевая синие глаза к потолку. Дураку же понятно, что загруженный Олег слышит через слово.
— Бля, поздно ведь уже. Ты чего не предупредил? Собирайся давай, — не строгим, но весьма командирским тоном приказывает Олег, торопливо хватаясь за первую попавшуюся тряпку. Все руки были серыми от пыли, которой покрылось всё под капотом. Олег быстро обтирает их, словно счёт пошёл на минуты.
— Я… Не хочу. Можно мне ещё остаться? — нерешительно просит Серёжа, вздёргивая русые брови к переносице, — Пожалуйста, Олег. Куда торопиться? Ну Оле-е-е-ег.
Мужчина состроил настолько озадаченную мину, что Серёжа осекается, сощурившись от лязга железной двери. В и без того тесное помещение вваливаются двое мужчин, занимая всё оставшееся пространство. У одного с собой красноречиво звенящий пакет, а у второго японский старенький магнитофон. На первый взгляд какие-то мордовороты, с по-медвежьи крупными руками и широкими спинами, но всё впечатление сглаживают максимально радушные выражения морщинистых лиц.
На явно лишнего здесь Серёжу они косятся с немым вопросом во взглядах. Разумовский чувствует, что тут, как в школе — лучше встать. Только он собирается исполнить задуманное, но, подавшись бёдрами вперёд, понимает, что застрял. От раздражения за свою неловкость он едва не цыкнул. Попытки встать на ноги он тут же отложил на потом, когда к его скромной персоне будет приковано чуть меньше внимания. Вошедшие слегка озадаченно переглянулись с Олегом. Серёжа тут же стрельнул в Олега совершенно беспомощным взглядом.
— Мужики… Это сын знакомых. Посидит с нами, ничего? — спокойно спрашивает Олег, ненавязчиво протягивая Серёже руку помощи. Как хорошо, что он понятливый и без слов догадался. Серёжа крепко ухватился пальцами за его кисть и подтянулся, второй рукой взявшись за его локоть. Под зелёной рубашкой отчётливо прокатились литые мышцы. Серёжа тут же отдёргивает руки, смущаясь непонятно чего.
— Пусть. Чего напуганный такой? Тут не кусается никто, — лысоватый мужичок с пакетом наперевес улыбается ещё приветливее, — Так, малой. Разгреби-ка хлам со стола.
Два раза Серёжу просить не нужно. Он моментально избавляется от запылившихся коробок и железяк, предназначения которых не знал. Напоследок ещё ухватился за оборванную тряпку, которой Олег протирал ладони и прошёлся по освободившейся деревянной поверхности, пусть это и не сильно помогло. Навряд ли это место возможно было полностью очистить.
За этим делом парень понял, что количество вопросов об Олеге растёт в геометрической прогрессии, но с другой стороны отчего-то укреплялась наивная вера, что всё он узнает о нём рано или поздно.
В это время позади мужчины горячо обсуждали машину, на которую Олег убил весь день. Они завели её, со странным, почти детским восторгом оглядели залатанный радиатор и, сняв с подъёмника, вывели из гаража, не переставая радостно галдеть, прямо как мальчишки… Зато места сразу стало больше и наконец-то Серёжа заметил, что у другой стены было свободнее, и из мебели стоят разве что два древних табурета с облупившейся краской.
— Лёшка, накрывайте поляну. Сто лет не собирались.
— Я провожу тебя потом, — вполголоса уточняет Олег, возясь с магнитофоном и видя, как Серёжа нерешительно мнётся у стола, не зная, куда деться, — Там табуретки стоят. Возьми себе.
Усевшись у дальней стены и подтянув к подбородку колено в замызганных джинсах, сперва он и впрямь с недовольством думает, что зря остался. Тут друзья Олега, едва ли им нужен сопливый мальчишка. Бесстрастный внешне взгляд васильковых глаз бродит по «накрытой поляне», состоящей из принесённой посуды, бутылки водки и двух банок с какими-то мутными соленьями. А музыка отдалённо напоминает рок, с примесью чего-то блатного. Подобное иногда Игорь слушал, поэтому мелодия Разумовскому кажется смутно знакомой.
Очень быстро воцарилась атмосфера, в которой парня совсем перестали замечать — ну примостился тихонько на стуле, не мешает и ладно. Но что Серому кажется смешным — Олег тоже своим не кажется. Он всё неловко трётся у магнитофона, почёсывая затылок и редко кивая. Говорить мужчина совсем не торопится. А в разговоре у них всё такое странное и непривычное.
— Наших-то… Многих нет. От дел отходят, — горестно заявляет тот, которого звали Лёхой, почёсывая густую чёрную бороду и откупоривая бутыль с характерным звуком, — Про Вадима ещё десять лет назад говорили много, — на этих словах Олег как-то нервно дёргает щекой, — Потом на дно залёг. Этот своего не упустит, сейчас тоже не жалуется, я уверен.
— Не будем о нём, — сурово нахмурившись, Олег сперва глядит в свою рюмку, а затем прямо на Серёжу.
Будто что-то сказать хочет без слов. Но Серёжа не понимает. Олег всегда будто смотрел в самую суть всего за чем наблюдал. И взгляд у Олега такой прошивающий, глубокий, чувствуешь, что всматриваться можно вечно. Олег как будто умел мысли читать. Он всегда с поразительной точностью мог сказать, о чём Серёжа подумал или угадать, чего тот хочет — не важно, книжка с витрины или заграничная сладость в магазине. От неловкости подросток заёрзал на опасно покачнувшемся табурете.
Лысый мужичок, которого звали по-простому — Ярославычем, заметив этот короткий обмен взглядами, поманил Серёжу к себе, протянув солёный огурец. Разумовский без видимого желания встал и подошёл. Солёное он не сильно любил, но здесь решил ни с кем не спорить.
— Взрослый уже. Давай-ка с нами. Служить-то пойдёшь после школы? — довольно уточняет мужчина, прежде чем опрокинуть в себя стопку. У Серёжи от увиденного аж в горле зачесалось так, будто он сам уже выпил. Опыт с водкой он имел крайне неудачный.
— Не пойдёт он, учиться будет, — вместо Серёжи отвечает Олег, — И пить тоже не будет, — уже сурово, обращаясь к самому Серёже, — Не дорос. Мне его домой скоро вести.
Парень немного обиженно надувает обветренные губы. Одно дело отказаться самому, а тут Олег говорит, мол, не дорос. Рассеянно хлопнув глазами Разумовский смотрит на мужчин, неосознанно попятившись к Олегу.
— Армия закаляет, тебе ли не знать, — уже слегка помягчевшим от выпитого голосом говорит Ярославыч, и почти отеческим жестом укладывая ладонь на плечо ощетинившегося от подобных выражений Олега, — Лёха, налей пацану чутка. Чем раньше повзрослеет — тем лучше. Когда говна хлебнёт от жизни — додумается голову задрать, — почему-то это выражение надолго отложится у Серёжи в памяти. Возможно, не звучит пафосно, зато правда.
— Вот именно. Тебе самому-то сколько было, когда в Карабах попал? — кивает на Олега бородач, подавая Серёже стопку. Не полную, конечно, но и понятие «чутка» тут не уместно. На водку Серёжа смотрит так сосредоточенно, точно думает выпить её силой мысли. Прошлый раз закончился смутными воспоминаниями того, как Лера держит ему волосы на каком-то балконе, ласково прося не выплюнуть желудок… Но вспомнить, у кого дома это происходило, парень не может. Он так глубоко забредает в воспоминания, что едва не пропускает мимо ушей упоминание военной точки.
Олег упирается спиной в стеллаж позади и сразу становится похож рядом с ними на мальчишку, которого одолели вопросы старших, — Ну восемнадцать. И что? Не надо только заливать про товарищество.
Голос у него вдруг становится на удивление живым и человеческим. Раньше он звучал глухо, отдалённо, будто вечно не здесь и сейчас. Контраст даже немного пугающий, потому что мужчина хочет прибавить что-то ещё, но у него зубы скрипят и слов не получается, он только гневно выдыхает, раздувая ноздри. Пауза повисает даже слегка нехорошая. В таких моментах секунды отделяют от того, чтобы у кого-нибудь не вырвалось «Ты меня уважаешь?»
Серёжа решает резко забросить в себя алкоголь, как это делают остальные. Водка тут же огнём обжигает язык, нёбо, скатывается пламенным комком в горло, вынуждая глаза слезиться. Едкий привкус спирта силён настолько, что эта стопка будто продолжается ещё секунд десять. Серёжа жмурится, чтобы солёные капли с глаз сошли, и ему под нос тут же суют… Рукав Олега. Одобрительное «занюхивай, бамбино» от мужчины звучит как-то умилительно даже.
— С крещением! — едва отошедшего Разумовского тут же лупят по лопаткам так, что едва не сбивают с ног, — Глядишь, потом как наш Олег придёшь ко мне подработать где. Я своих не бросаю, а ты теперь свой, — тут же радостно заявляет мужчина, — Ну, помянули наших и хорошо.
***
Альтернативой детскому дому после «уроков» стала работа Олега. Серёже, конечно, хотелось куда больше просто покататься или, к примеру, вытащить Волкова в кино. Разумовскому не терпелось устроить себе что-то похожее на свидание хоть отдалённо. Так, потешиться приторной иллюзией взаимной симпатии, чтобы перед сном ворочаться с боку на бок на неудобной жёсткой койке и представлять, что они могли бы сказать друг другу и что сделать. Как Олег мог бы обнять или прижать к себе, поцеловав… Ну, можно в щёку. Думать о чём-то ещё Серёжа пока стеснялся. Просвещённым в теории этих щекотливых вопросов парень, естественно, был, но про Олега в таком ключе думать не получалось. Серый сразу заходился в нездоровых розовых пятнах от слишком сильного смущения. Он в принципе легко краснел. Поэтому, когда Олег сам предлагает посидеть в мастерской, парень едва может скрыть по-идиотски влюблённый восторг. Что-то похожее на бабочки в животе заставляет его упереться взглядом в окошко, смущённо отворачиваясь от мужчины, чтобы, подперев лицо исцарапанным кулаком, всю дорогу довольно сопеть. Его настрой не портит даже запах затхлости, смешанный с машинным маслом и… Отчего то в гараже, переоборудованном под мастерскую, стойко пахнет спиртом, как в больнице. Оказавшись в тесном захламлённом помещении, Серёжа с интересом вглядывается в подобие стола, полностью покрытое чем-то наверняка полезным в работе, но больше похожем на барахло, от которого толку нет, а выбросить жалко. Ещё и с толстым слоем пыли сверху. — Так… К чему вдруг такие приглашения? Я же типа в безопасности в детском доме и всё такое… — Ты же сам сказал, что не хотел возвращаться. А я к твоей болтовне привык уже. Рассказывай, как там в школе? — Серёжа так и остался стоять с рюкзаком наперевес. Стало немного обидно, что он тут распинается о самых животрепещущих темах, вроде недавней дискотеки в доме культуры, где за билеты цену задрали, а Олег так легко называет это просто «болтовня». Раздолбанная девятка яркого баклажанного цвета, уже стоящая на подъёмнике, издаёт мерзкий скрип, как только Олег открывает капот, присвистнув. Между бровей тут же залегает сосредоточенная складка. Серёжа моментально забывает про свою обиду, с интересом наблюдая за выверенными действиями мужчины, который упорно начищает что-то под капотом, периодически выругиваясь на владельца, сразу не заметившего проблему. Через час Олег отрывается наконец от внутренностей машины и разминает затекшую шею.
