Нас не догонят

      Чужая горячая ладонь нежно опускается на Серёжин впалый живот. Пальцы ласково ведут вниз, к белью. От каждого чуть щекотного прикосновения бросает то в жар, то в холод и внизу всё больше затягивается горячий влажный узел.       Они вдвоём, на полу у дивана в полумраке большой комнаты. Рядом валяется слабо поблёскивающая допитая бутылка и куча одежды: футболки, джинсы, мастерка. Они могут прекратить прямо сейчас, но Серёжа впивается своими чуть отросшими ногтями в крепкую шею парня под собой, оставляя полукруглые следы. И целует при этом жарко, влажно, так развязно.        — Ты же пьяный, — шепчет Игорь в пестрящей эйфории, мешающей думать, как только Разумовский отпускает его губы.        — И что? — ехидно усмехаясь, не думая, что за слова утром будет стыдно не меньше, чем за действия, он намеренно проезжается бёдрами по стояку Игоря, — Ты же хочешь, я знаю.        — А ты? — перехватив тонкую руку в веснушках, Игорь резко тянет к себе, целуя выпирающие костяшки.        — Конечно, — парень наклоняется, чтобы своим елейным голосом довести разгорячённого Игоря до дрожи, — Хочу с тобой, — пальцами игриво ведёт по груди Игоря. Без волос. У Олега было не так.       Гром шумно выдыхает, облизывая в предвкушении губы и тут же садится, прижимая Разумовского к себе, чувствуя, как тот обхватывает торс худыми лодыжками, — А ты ведь…        — Ага, — мурлычет Серёжа, обнимая его за шею и у Игоря от этого окончательно срывает крышу, — Было дело.       Грома ведёт неимоверно, потому что ни в одном сне не могло присниться так точно — фигура Серого, манящая, гибкая, с выпирающими рёбрами и аккуратными розовыми сосками. Ни в одном сне Игорь так его не ласкал, не вёл языком от выпирающих ключиц до острого подбородка, чувствуя, как Серёже приятно. Ни в одном сне Серёжа сам не был таким раскрытым и жадным.       Возбуждение становится болезненно-сильным, когда Серёжа легко зубами хватает его за пальцы у своего лица и так томяще долго облизывает. Игорь смотрит, не отрываясь, сглатывая вязкую слюну. Кажется, сердце вот-вот выскочит.        — Помоги мне, — аккуратно соскальзывая с коленей парня, Серёжа устраивается перед ним на четвереньках, демонстрируя поблёскивающую от перламутрового пота белую спину с едва заметными веснушками от плеч.        — Тебе не будет неприятно?       Серёжа лишь тихо усмехается, чувствуя чужие пальцы, лежащие на ягодице. Когда Игорь всё же решает его растянуть, Серёжа давится воздухом, впиваясь в собственную руку острыми зубами, чтобы не вскрикнуть. Недолго приходится примиряться с забытым ноющим и саднящим чувством.       Но он же так пьян. Может, Разумовскому было бы ужасно больно, но в голове полная неразбериха, потому что и больно и чертовски хорошо. Он хотел близости, а сознание настолько усыплено крепостью выпитого, что порой он пропадает из жгучей действительности с чужими губами на шее и пальцами внутри, забываясь, где он и с кем…        — Так стонешь, с ума сойти можно, — жаркий шёпот и снова жаркий поцелуй в шею, туда, где уже расцветают засосы, вдруг возвращает его в удушливую реальность под весом чужого тела и с горьковатым запахом алкоголя в спёртом воздухе комнаты, к собственным рваным стонам и всхлипам от чувства, что всё тело дрожит в сладостном предвкушении.        — Мне хорошо, — признаётся Серёжа, блаженно закатывая глаза от очередного движения ловких рук парня. И всё-таки это не те движения Олега… Не такие уверенные, не собственнически ласковые.       Тут же его выгибает дугой, он стонет унизительно громко и откровенно, не стесняясь. Но вырвавшийся вой тут же заглушает Игорь, резко переворачивая Серёжу лицом к себе, чтобы лучше видеть его растерянное выражение и красные пятна на впалых щеках. Олег всегда входил резко, чтобы быстро успокоить и приласкать. Игорь входит мучительно медленно, не толкается сильно, но каждый раз отдаёт тягучим жжением и он не даёт Серёже уйти от поцелуев. Раз за разом находит его искусанные, сухие губы в крови. По телу расползаются следы от пальцев Игоря, его ногтей, зубов и губ. Олег никогда не усердствовал со следами, пока Серёжа не попросит.       Разумовский пальцами держится за волосы Игоря, вздыхает в редких перерывах между поцелуями тяжко. Его ведёт от движений Грома, от его пальцев, путающих волосы. Всё это кажется таким нереальным со вспыхивающими искрами перед глазами от того, насколько приятно.        — Я хочу тебя ещё, — со стоном произносит Игорь, отрываясь от раскрасневшегося, запыхавшегося Серёжи, удобнее перехватывая его бедро в синяках, — Всегда, понимаешь? — движения становятся совсем рваными.        — Игорь, я сейчас…        — Давай вместе?       Густые капли медленно стекают по впалому животу и выпирающим тазовым косточкам, пока Разумовский сонно вздыхает, морщась, утыкаясь лицом в прохладный пол. Слабость проступает как никогда сильно. Будто уже дремлет и плевать, что на полу — сил нет даже встать. Сердце только никак не успокоится и стучит так, что больно ударяется ему об рёбра. Чужая горячая ладонь тут же снова ложится на шею, поглаживая, вторая опускается на пах. Спать ему не дадут…

***

      Лера с сомнением оборачивается к Серёже, идущему чуть позади. Улыбается, как дурачок, думает о своём, бесстрашно шагая по краю поребрика и расставив руки для баланса. От этого зрелища она тоже начинает легко улыбаться, не переставая оборачиваться.       Она скучала по такому Разумовскому. Ребята замирают почти синхронно, чувствуя это распирающее идиотски счастливое желание крепко друг друга обнять. Серёжа зарывается носом в её коротко стриженные волосы, переминаясь от нетерпения. Видно, что хочет что-то рассказать. Терпит до Юлькиного дома, наверно.        — Вы вчера с Игорем ушли… Чем занимались? Не говори, что в приставку рубались. А то мы поспорили и… Серый? Ты чего? — с тревогой в голосе спрашивает она, не понимая, куда смотрит её друг.        — Иди, Лер… — он слегка машет ей рукой в ту сторону, куда они шли, — Я догоню, наверное.       Девушка не понимает, что посреди оживлённой улицы могло так смутить парня. Ей даже кажется, что он побледнел особенно нездорово, так что синие венки на висках и серые следы под глазами стали выразительнее. А сорвавшись с места Серёжа бежит, не обращая внимания на выбоины в асфальте, заполненные дождевой водой, он не останавливается даже перед низеньким кованым ограждением, ловко перемахивая его, как легкоатлет препятствие.       Разумовский добегает до припаркованного ниссана, в нерешительности замирая. От волнения по телу проходит дрожь, когда он замечает, что водителя нет. Из головы мигом пропадает абсолютно всё, любые мысли, он уже не помнит, зачем побежал сюда, и не понимает, почему должен уйти как можно скорее и оставить эту спонтанную искорку надежды, колыхнувшуюся в сердце.        — Здравствуй, — от знакомого голоса за спиной у Серёжи внутри всё замирает, он и сам совсем не шевелится, не дышит, не верит, — Я скучал, рыжик.        — Я тоже, — не оборачиваясь произносит Серёжа, с ужасом понимая, что слова сами срываются с губ, без его воли. Просто потому что он уже миллион раз представлял, как скажет ему эти слова.       Холодной окоченевшей ладони Серёжи касается рука Олега — грубая, в мозолях и такая же холодная. Резкий, давно привычный запах табака бьёт в нос. Серёжа берёт его за руку крепко, возможно даже больно. Но боится ослабить хватку — вдруг снова потеряет. Волков поднимает их руки, позволяя Разумовскому оценить контраст собственной белизны и мягкого оливкового загара.        — Это была правда про ожоги? Шрамов нет, — тихо рокочет Олег, — Затянулись?        — Мне было слишком больно и я не смог прижигать достаточно долго.       А прямо перед носом Серёжи, не обращая на них никакого внимания, движутся прохожие, толпятся на остановке в ожидании автобуса, торопятся по своим делам. Ведь никому из них даже примерно не понять, сколько счастья сейчас переполняет паренька в обносках, который стоит на самом краю поребрика. Стоит нетвёрдо, чуть качаясь.        — Если ты не захочешь слушать мои оправдания, я пойму, — хрипло доносится за спиной, и Серый всё же срывается с тротуара прямо к мужчине в объятия.        — Нет, нет. Я очень хочу знать. Я думал об этом, — чувство опоры за спиной дарит комфорт.        — Я просто дурак.       Серёжа резко поворачивается, не торопясь оторваться от него. При виде Олега всё сразу становится неважным. Обиды, ссоры и это тупое расставание. Разбежались на месяц, а в итоге… Хотя с того самого дня Серёжа будто чувствовал, что им не уйти друг от друга. Губы невольно трогает счастливая улыбка. Он дома, потому что Олег снова рядом.        — Я вышел на людей Дракона, пулю словил, но там задело только, ничего страшного, — Олег едва-едва улыбается, как будто виноват, будто нашкодил, — Не хотел подвергать тебя опасности, держать рядом с собой, под прицелом… Нанял знакомого своего. Макса. Иногда следил, чтоб ты глупостей не наделал, — Серёжа весело закатывает глаза, догадываясь, о чём думал Волков.        — Да на всё плевать, только не делай так больше, — ласково просит Серёжа, нежно поглаживая ладони Волкова.        — Извини. Я понял, что не могу без тебя, только с моей работой… Это всё опасно, Серёж.        — Хочу поцеловать тебя.        — Не здесь, ладно? — шутливо заверяет Олег, кивая на прохожих.       Серёжа смеётся счастливо и с облегчением. И когда садится в машину к Олегу, то довольно откидывает голову, вздыхая. Самому не верится.        — Мы поедем к тебе? — опомнившись, он подтягивает воротник ветровки, закрывая шею и ненароком поглядывая в зеркало заднего вида, понимая, что скрывать это безобразие бесполезно, — А то мне в школу завтра, вообще-то.        — Заедем за учебниками, — по-простому отвечает Олег, заводя Ниссан и мельком глянув на Разумовского, добавляет, — Сколько уроков завтра? Я тебя встречу.        — Семь, — отводя взгляд, отвечает Серёжа, теперь уже со страхом понимая, что засосы попросту нельзя не заметить, тем более за всё то время, что они говорили, — Я замёрз, — он наклоняется так, чтобы вжать голову в плечи, — Свитер возьму.       Волнение встаёт поперёк горла, вытесняя всё остальное.       Воздух на улице тягучий, влажный, такой насыщенный ранней весной, что, кажется, можно открыть окно и пощупать. На тёмно-синем полотне неба протянулись серые махровые тучи. Дождь будто вязкий, крупными каплями врезающийся в стёкла окон.       Такой же ливень был в день, когда они начали встречаться. Было темно и сердце бешено колотилось в сомнениях: не оттолкнёт ли, взаимно ли? Как и сейчас, собственно. Руки Серёжи нервно бродят по подоконнику.        — Ты куда убежал? — Олег быстро отбрасывает штору, хватая его за талию со спины так порывисто, что тот не успевает ничего внятно ответить, — Дождя никогда не видел?        — Ты же всё заметил… Почему ничего не говоришь? — сурово говорит Разумовский, поджимая тонкие губы и будто совсем не боясь ответа Волкова.       Хотя на самом деле у него коленки дрожат от чувства, что сейчас что-то произойдёт. Его же сейчас уличат в измене. Странно, что Олег сам ничего до сих пор не сказал, видел же, точно видел.       Когда пальцы мужчины пробегают по его шее, оттягивая воротник свитера, в полумраке комнаты синяки на шее темнеют ярко-лиловыми цветами. Он оглаживает их до обидного нежно и один раз даже прикладывается губами. От стыда Серёжа готов выть. Будто его так наказывают, честное слово.        — С кем? — пугающе спокойно спрашивает Олег. И сперва Серёжа серьёзно думает наврать, потому что такой безразличный тон не предвещает ничего хорошего.        — Игорь, — всё же Серёжа не может заставить себя соврать ему.        — Я не злюсь, слышишь? — поднимая пылающее лицо Разумовского к себе, Олег шепчет настолько трепетно и по-доброму, что становится ещё стыднее. Серёжа сам себе противен, — Мы же как бы не встречались. Не считается, не переживай. Я себя помню в твоём возрасте… Это нормально, головой начинаешь думать ближе к тридцати, поверь.       Но легче от этого Серёже не становится. Он чувствует себя как-то грязно. Грызущая вина скребёт в груди, перекусывая рёбра. На Олега даже посмотреть страшно. Стыдно перед ним, как никогда и не перед кем не было в жизни.        — Всё хорошо? — Олег опять обнимает, прижимает, хочет отдать немного своего спокойствия Серёже, который сжимает его рубашку, комкая ткань в дрожащих пальцах, — Предохранялись? — в голосе не капли насмешки, но Серёжа это чувствует именно так.        — Олег! — смущённо восклицает парень, сильнее вжимаясь ему в грудь.        — Я серьёзно, это важно.        — Да, предохранялись.       Разумовский больно закусывает губу, наконец поднимая нерешительный взгляд на Волкова, поглаживающего его по спине. Смотрит в окно, на дождь, думает о чём-то. Брови сдвинуты сурово, категорично.        — Мы больше не расстанемся? — осторожно спрашивает он, несмело ловя взгляд Олега.        — Никогда. Но с Игорем ставь точку, — вымученная улыбка медленно сползает с Серёжиного лица, — Не поймёт с первого раза — буду говорить я. Но больше чтоб я его рядом с тобой не видел и всей вашей братии тоже, — наконец озвучивает свой жестокий вердикт Олег. Видно, что хорошо обдумал и возражений не примет. У Серёжи моментально пересыхает в горле.       Это обижает и возмущает. Не ему, конечно, возмущаться, но во всём этом есть одно важное обстоятельство. Олег игнорирует это самое обстоятельство, сажая Серёжу «на цепь». Остаться без друзей, без своей главной поддержки долгие годы — сомнительная и даже пугающая перспектива. А выбирать Серёжа не готов. Только не сейчас, когда всё начало налаживаться.       Сперва Разумовский не решается ничего сказать. Только избежали серьёзного конфликта, который неизвестно чем кончился бы. Да и Серёжа по-прежнему считает себя виноватым за всё это. Если бы он вчера отказался идти к Игорю… Дождь продолжает бить в стёкла.        — Ты не можешь запрещать мне общаться с друзьями, — едва переборов испуганную дрожь в голосе, заявляет Серёжа, — Игорь тоже мой друг! Между нами ничего не будет, клянусь! Никогда, — он переходит на хриплый шёпот, отчаянно хватая Волкова за руки, — Это была ошибка. Ты не веришь мне?        — Ты понимаешь или нет, что он не оставит это так просто? Он дальше будет пытаться тебя увести. А если нет — то он получил, что хотел.        — Ты его не знаешь! — голос Сережи звенит от злости.        — А ты слишком наивный!       Серёжа вырывается из объятий остервенело, чуть не пиная Олега, отталкивает его, огрызается и показывает, что отступать не намерен. Рыжая макушка теряется в темноте коридора. Хлопает дверь ванной. Волков устало выдыхает, опираясь локтями на диван. Подобрал на свою голову. И полюбил. Заслышав тихие, едва различимые из-за шума ливня, всхлипы, Волков бредёт к дверям, исправлять ситуацию…