Нас не догонят

      Старые качели во дворе за школой противно скрипит от каждого движения. Серёжа не раскачивается специально, просто зарывается носками кроссовок в землю, чуть отталкиваясь. Холодный моросящий дождь стекает с его ветровки, расползаясь на джинсах мокрыми пятнами.       Он полностью погружается в свои мысли, с внутренним замиранием думая о том, какой разговор предстоит. Нервно кусает губы, трёт пальцы, пытаясь сгореть. Разумовский боится до желания убежать отсюда трусливо и никогда больше с ним не говорить и не смотреть в эти бесхитростные голубые глаза.        — Серёжа! Наконец-то. Мне девчонки сказали, что ты во дворе с красной качелью, так бы не нашлись, — Игорь быстро подходит, минуя площадку, похороненную под тяжёлым промокшим песком, — Что с твоими… Волосами?        — Обкорнался. На нервах, — будто со стыдом признаётся парень. В воспоминании смутно обрисовывается тот вечер, ванная с тусклой лампочкой, испуганный голос Олега, выхватывающего ножницы и… Рыжие пряди, в беспорядке разбросанные по всей раковине и кафельному полу.       На Игоря он глаз не поднимает, разглядывает его армейские ботинки. Молчат. Тягостно, липко, мерзко даже. От кроткого прикосновения к волосам, Серёжа вздрагивает, как от удара.       Он быстро встаёт с качели, обхватывая Игоря насколько руки позволяют и прижимаясь к нему с отчаянием. Не со страстью как тогда, когда в голове была настоящая алкогольная фантасмагория… А сейчас в голове тягостно пусто, сердце будто копытами отбивает в рёбра, и дыхание у Серёжи влажное, будто он сейчас заревёт.        — Я тебя очень люблю, — шепчет Игорь прямо на ухо Серёже, опустив свою голову на его плечо и обняв в ответ.        — Я знаю, Игорь, знаю, — снимая с себя чужие дрожащие руки, тихо говорит Серёжа, смаргивая минутное замешательство со своих ресниц, — Но я тебе ничем не могу на это ответить, — выпалив это, он чувствует, как медленно снимает с себя груз несказанных слов.        — Почему… Тогда всё было хорошо, а потом ты начал игнорировать меня. В чём дело? Я думал… — он задыхается в словах, не закончив и смущённо уведя взгляд в сторону — на крыши серых многоэтажек. Серёжа видит, что у Грома глаза влажно блестят. От дождя, наверное.       Серёжу захлёстывает. Он держит ладони Игоря в своих, и впервые широкоплечий и высокий Игорь кажется ему таким маленьким и слабым… Его защитить нужно, а Серёжа только и делает, что атакует. Страшно отпустить эти ладони и оставить Грома наедине со сворой голодных собак — совестью, падением и измученной душой. Дождь продолжает нагло лить, заставляя их лица блестеть в узорах из искрящихся капель.        — Я у Олега сейчас живу по паре дней… — словно оправдываясь, начинает тараторить Серый, всё сильнее сжимая его руки, — Мы встречаемся, да, и… — он вымученно выдыхает, подставляя лицо под дождь, — Я не знаю, это всё так сложно. Ты мне дорог, но по-другому, извини.        — Понял, не дурак. Значит, так это и кончится? Знаешь, я не буду мешать, конечно, но… Буду любить тебя, даже если запретишь, — желваки заиграли от того, как тщательно Гром старается скрыть стучащие зубы.        — Спасибо, я никогда этого не забуду, — на выдохе абсолютно искренне заверяет Разумовский, с облегчением думая, что самое сложное он уже сказал, но вдруг в кармане завибрировало, — Звонят, — он прикусывает губу, понимая, как это выглядит, — Олег.       Парень кивает, как бы с пониманием и тут же сбрасывает с себя вымученную улыбку, свирепо поджимая губы. На новенькую раскладушку в руке Серёжи смотрит со странным сожалеющим, будто немного брезгливым выражением в бегающих глазах. Дорогое удовольствие. Примирительный подарок послушному Серёже.

***

      Серёжа врывается в незапертую квартиру, не помня себя от ужаса. Олегу хватило пары слов медленно стихающим голосом в трубку, чтобы с лица Разумовского пропали все краски. Даже веснушки будто потухли. Разумовский поступил ужасно, просто оставив Грома там наедине со всей этой ситуацией, но не мог иначе. Время уходило и страх подгонял.       Сердце стучит где-то в горле, когда он рывком снимает с себя кроссовки, врываясь в комнату. Глаза у Серого прямо-таки дикие, парень оценивает обстановку всего какое-то жалкое мгновение. И мягкий, неподатливый язык не сразу соглашается помочь ему произнести хоть что-то.        — Что случилось? — самое банальное и самое необходимое, когда Олег уже выглядит, как истекающий кровью труп на полу. Он лежит на своём пальто и разодранной футболке, от которой остались только окровавленные куски ткани. Олег плюётся, когда мужчина, в котором Серёжа не сразу признал Ярославича, подносит к его губам бутылку водки.        — Подстрелили Волчка нашего… Пей, Олежа, иначе никак.       Медленно расползающееся на его боку пятно будто видение для Серёжи. Он не верит, что это правда и что Олега можно потерять вот так. Пялится как баран на новые ворота. И всё равно не верит, что это Олег сейчас почти что кричит от боли, мотая головой с растрепавшимися волосами, слипшимися у лба. Олег дышит тяжело и хрипло, будто каждый вдох даётся с трудом и от неаккуратных резких движений Ярославича, осматривающего рану, он постоянно протяжно стонет и дёргается, будто уходя от болезненных ощущений. Когда на окровавленный участок щедро льют водки, он вскрикивает, быстро сжимая зубы, чтобы не громко. Серёже самому больно от этой картины. Даже представить страшно, что сейчас испытывает Олег. Мужчина продолжает свои манипуляции. Чётко и спокойно: ни один мускул на лице не дрогнет. Будто и не жаль ему Олега. Только это неправда. Каким-то даже родительским жестом, он убирает ему чёлку со лба и всё что-то говорит себе под нос, успокаивает, просит терпеть, уверяет, что осталось совсем немного.        — Почему он не в больнице? — дрогнувшим голосом спрашивает Серёжа, прижимая ледяные пальцы к губам.        — Нельзя с таким в больницу, — спокойно отвечает мужчина, щёлкая зажигалкой под складным ножом, ещё блестящим от водки, — Вопросов много будет, — он быстро прогревает лезвие.        — Ему так больно, — стонет Серёжа, при виде того, как остриё ножа касается кожи и медленно, но уверенно входит в плоть. Олег рычит, дёргаясь под сильной рукой Ярославича, который удерживает его на месте одной, а второй режет.       От чавкающего звука плоти, от резкого вскрика, переходящего в рычание, от запаха… Серёже кажется, будто его желудок плотно сжали. Он спазматично дёргается, закрывая рот ладонью, и бежит к ванной.        — Всегда на кровь так реагируешь? — миролюбиво спрашивает Ярославич, застав Серого у раковины спустя целых полчаса — вернуться в комнату, где стенал раненый, Серёжа побоялся, — Тяжко тебе с Олегом дружбу водить… Этот всегда безбашенный был.        — На успокоительных он не такой сумасшедший, — с вымученным смехом отвечает Серёжа, для верности снова плеснув себе на лицо холодной водой при виде окровавленных ладоней мужчины.        — Так вы… — он быстро, но не враждебно осматривает Серёжу, — Друзья-товарищи?        — Да. А что?       Ярославич хитро усмехается, потирая свою лысую голову ладонью, и не отвечает. Он уходит из ванной, и Серёже приходится быстро следовать за ним. Проводить или помочь с Олегом. Мало ли, в каком он состоянии. Но владелец автомастерской неожиданно сворачивает на кухню.       Пока мужчина хозяйничает у плиты, ставя на огонь чайник, Серёжа вдруг ловит себя на мысли, что ему неприятно. Будто эта квартира и его дом тоже. А у него на кухне так беспардонно шарятся по шкафам.        — Да традиция у них такая, у наёмных, — рассказывает Ярославич, будто старую притчу, открывая все шкафы в поисках полки с посудой, — Если чувствуют, что тяжко и вот-вот коней двинут — зовут близкого, отца там или мать… Олежка наш детдомовский, — Серёжа неверяще поднимает взгляд и сначала думает, что ослышался, — Ему некого, так я думал, он барышню позовёт. Так телефон просил, пока бредить ещё не начал.        — У него нет барышни.        — Да будет ещё. Хотя пора бы уже.        — С ним сильно плохо? — желая закончить с неприятной темой, спрашивает парень.       Мужчина неопределённо пожимает плечами, наполняя две чашки кипятком. И эта неопределённость Серёже совсем не нравится. Разумовский же чуть не поседел, когда увидел состояние Волкова. До сих пор где-то подсознательно был страх — сейчас войдёт в комнату, а там только тело бездыханное.       Он, конечно, останется на ночь здесь. Серого ещё посещает пугающая, холодящая жилы мысль о том, что если что-то пойдёт не так и рана откроется или начнётся лихорадка из-за воспаления, то он ничем не сможет помочь.       Мужчина ставит перед Серёжей дымящуюся чашку чёрного чая, в которую он неохотно заглядывает. Сейчас что угодно может вызвать тошноту. Там, в дрожащем отражении, бледнющий, перепуганный пацан. Он с тяжёлым вздохом роняет голову на руки, пытаясь собраться с тревожными одолевающими мыслями.        — Я останусь с ним, — резко вздохнув, заявляет Серёжа, — Можете объяснить, что нужно делать?       Вся ночь для Серёжи прошла как один нескончаемый кошмар. Несмотря на то, что Олег спокойно спал и ни разу не дал особенного повода для беспокойства — из Разумовского будто душу вытрясли. Он постоянно в приступе беспокойства припадал ухом к груди Волкова, чтобы убедиться в том, что сердце пусть не очень ровно, но стучит, или склонялся над его лицом, ловя горячее дыхание на своей щеке.       А перевязка снова обернулась для Серого мучительной рвотой, да и сделал парень всё не особо аккуратно. Не из-за того, что не старался, просто руки дрожали страшно, не давая возможности сделать всё максимально безболезненно. Олег, уже пришедший в себя к тому моменту, не переставая вдыхал сквозь плотно сжатые зубы от любого движения Серёжи.       Поэтому, когда начало светать — Серёжа всё-таки не выдержал и отключился прямо на полу, привалившись головой к кровати и держа в руке скрученное полотенце, а на коленях таз с водой. Сон скорее напоминал обморок — он застал Серёжу внезапно, не давая шанса отложить это всё и устроиться хотя бы на диване. Перед глазами стоит непроглядный мрак от бессилия. Всё тело ломит от усталости и стресса, как вдруг…        — Ты куда, Олеж? — сонно потирая глаза, спрашивает Серёжа, почувствовав у своего лица его руку, — Тебе лежать нужно. Кроме крайней необходимости…        — Дай тогда сигареты, пожалуйста. Сдохну, если не покурю.       Парень, недолго думая, кидается выполнять поручение, но запустив руку в карман пальто на полу, резко отдёргивает её. Вся ладонь в подсохшей крови. Сигареты наверняка промокли вместе с тканью.       Серёже приходится задержать дыхание, отведя взгляд. Олег понимает, в чём дело. Молчит, с пониманием глядя на то, как Серёжа борется сам с собой. Парень всегда плохо переносил вид крови и часто говорил, что ненавидит, когда в драках разбивают что-нибудь — тошнит же.        — Тебе, может, и нельзя курить, — довольно резко заявляет Серёжа, широкими шагами выходя в коридор. Грязную руку он неосознанно держит подальше от себя, — И нечего, получается!        — Жалко! — кричит ему вслед Олег, по шуму воды понимая, что Разумовский старательно соскребает с руки сухую кровь.       Бледный, невыспавшийся Разумовский, появившийся в комнате при тусклом дневном свете серого Питерского неба, выглядит, как бестелесное привидение. Он без сил падает на кровать позади Олега. Вздыхает тяжело, полной грудью и с невероятной усталостью. Не спал вроде ночь, а по ощущениям трое суток.        — Если бы ты знал, как я переживал… Я так испугался, когда он резал. Тебе было очень больно и… мне как будто тоже. Не хочу тебя терять.        — Я живучий, Серёж, от меня так просто не избавишься.       На короткое мгновение обернувшись к Олегу, увидев, как дрожат его ресницы, как он медленно облизывает губы, как взгляд задумчиво бродит по потолку, Серёжа понимает, что не зря. Ради Олега он бы так просидел ещё не одну ночь. Потому что они семья, а для своей семьи Серёжа готов на всё и даже больше.        — Я горжусь тобой, — с трудом поднявшись на локте, Олег оставляет жаркий сухой поцелуй на виске Серёжи, — Ты большой молодец.        — Сам в шоке… Надо замочить пальто, если его можно отстирать вообще, — довольно улыбаясь, тихо говорит Серёжа, прикрывая глаза.        — Конечно можно. Его просто пока в ванную полную кинуть надо. Я к вечеру отойду — разберусь.       Всё тело Серёжи моментально расслабляет, будто он готов отключиться в следующую же секунду. И пусть что угодно вокруг творится, хоть революция. Но одна только мысль… Важная и покоя не даёт. Лениво приоткрыв один глаз, Серёжа без укора глядит на умиротворённый профиль Олега рядом.        — Теперь понимаешь, что значит жить с наёмником? Это была обычная пятница, — Олег опережает его и говорит это с таким весёлым оскалом, что Серёжу самого пробирает на широкую улыбку. Хотя вряд-ли вчерашние события можно назвать радостными.        — Я просто куплю книжку по оказанию первой помощи, — перевернувшись на бок, говорит Серёжа, — Меня больше беспокоит, что этот наёмник мне ничего не рассказывает…        — Это что он тебе не рассказал? — вздёргивая брови, весело говорит Олег тоном человека, которому нечего скрывать.       Его реакция ставит Разумвоского в тупик и даже смущает. Парень приподнимается, устраивая голову на его плече, прижимаясь. Молчит какое-то время. Пальцами касается завитков чёрных волос на широкой груди.        — Ты не говорил, что тоже вырос в детдоме, — серьёзно заявляет Серый, показывая, что это его задело, — Почему так?        — Прошлое остаётся в прошлом… У меня там ничего хорошего, поверь, — мягко перебирая неровно отстриженные медные волосы, отвечает мужчина.        — Но если я спрошу о прошлом, ты ответишь?        — Конечно.