Добрый, злой, живой

Петербург исправился. Тридцать первого декабря на каждой мостовой ровной пушистой периной лежал снег, окутавший весь город в свои ласковые объятия. Из квартиры Грома на этот интимный союз открывался отличный вид: все близлежащие крыши были в белых шапках, будто нарисованных для какой-то новогодней сказки. Для Пети витражное окно в доме было излюбленным. Он подолгу зависал, часто даже без сигареты в зубах — просто смотрел, смотрел, смотрел, блуждая где-то глубоко в своих мыслях. В Москве все продвинутые ребятки называли подобное «местом силы». Но к концу этого ебанутого года от московского в Пете остались только прописка, любовь ко всякого рода кофейным извращениям и тяга ко всему самому лучшему. Например, к майору Игорю Грому. Хазин, кажется, вовсе не удивился, когда на середине мысли к нему сзади прижалось горячее, как печка, тело. Только расслабленно выдохнул дым в направлении форточки и откинул голову на громовское плечо. — Запонку не смог побороть, — шепнул на ухо Игорь, нежно проводя носом по чужому виску и вдыхая любимый запах парфюма и кожи. — Поможешь? — Если я развернусь, то увижу тебя в костюме. Если увижу тебя в костюме, до тусовки мы не доедем, — голос звучал размеренно и ровно, но Игорь слышал в нём оттенок улыбки. И сам улыбнулся, скользя руками по талии и рёбрам, скрытым под тонким чёрным бадлоном. — Доедем. Фёдор Иваныч очень убедительно попросил не опаздывать. А ты же не сможешь ослушаться начальника, верно? Что он там пообещал в следующий раз сделать? — Выпороть обоих, — Петя закатил глаза, растворяясь в грудном смехе Игоря. Потом, затушив сигарету, всё-таки развернулся лицом, из-за чего пришлось по привычке задрать голову вверх. Гром только крепче его перехватил, из кольца рук отпускать совершенно не собираясь. Всё ещё солнечно улыбаясь, он ласково огладил петину скулу большим пальцем — там, где остался едва различимый след от недавно сошедшей царапины. И открыто любовался, разглядывая совершенно живые угольные глаза, изгиб вечно зацелованных губ, точёные черты лица и идеально уложенные волосы. Каждый раз как в первый. — Какой же ты красивый, Петь. — Отъебись, — зашипели снизу, пряча смущение в вороте белоснежной игоревой рубашки. — Сам такой. С запонкой Хазин, конечно, помог. И взглядом плотоядным при этом раздел неоднократно, хотя Игорю и самому с трудом удалось руки при себе удержать: от его чёрного человека осталась только тяга к соответствующему цвету в одежде, которая ему неимоверно шла, облегая статное поджарое тело, точно вторая кожа. В силу обстоятельств ограничились только дразнящими поцелуями в коридоре, где Гром, конечно, дал слабину и позажимал слегка своего визави у стенки. Руки со знанием дела пробежались по бёдрам, с силой сжимая в нужных местах и вырывая у Хазина несдержанные рваные выдохи. — Дядь, такси ещё не приехало? Это последняя отмазка, которая может сработать. Ещё немного, и я сорву с тебя эти ебучие брюки, — Петя задушено ругался, подставляя горло под лёгкие раззадоривающие укусы и бессильно царапая Грома ногтями по спине через рубашку. — Подъехало, — Игорь неимоверным усилием воли оторвался от чужой шеи, чтобы заглянуть в телефон. — Подождёт ещё пару минут. — С-с-сука ты, Гром, — простонал в голос Петя, цепляясь зубами за ребро собственной ладони, когда горячие губы поставили жутко крепкий засос под воротом бадлона. Колено Игоря вклинилось меж разъезжающихся ног, и Хазин ёрзал, притираясь болезненным возбуждением к нему, чтобы хоть как-то себе помочь. Игорь голодно и глубоко поцеловал его; Хазин в отместку за издевательства как следует укусил за нижнюю губу напоследок, вызвав недовольное мычание. — Хочу тебя, — пробормотал затем в этот же самый поцелуй, крепче прижимаясь к широкой груди перед тем, как окончательно отпустить и попытаться подрагивающими пальцами привести себя в порядок. Гром в ответ довольную улыбку не скрывал: коснулся ласково губами горячего лба, а потом помог поправить одежду. И шарф любимый шерстяной сам на шею петину набросил, не переставая им любоваться. — И я тебя. Идём, — и за руку взял, крепко переплетая пальцы с чужими холодными. И трость, конечно, не забыл прихватить. Трость была очень даже стильная: из цельного тёмного дерева, с резной металлической рукояткой, которая приятно ложилась в ладонь. Её Бустер подогнал после звонка Юли — в качестве подарка на ускоренную выписку из больницы. Игорь, конечно, положенный срок там отлёживаться не собирался, несмотря на ворчание Вадика. Он абсолютно не помнил, как попал под хирургический нож, но по краткому пересказу узнал, что дело было дрянь; спасла только нечеловеческая скорость, с которой опергруппа домчала раненого до больницы. Плечо прошило насквозь, ступню — по касательной, сбоку, чудом не попав в кости. Переохлаждение, потеря крови, гигантская нагрузка на нервную систему — Вадик загибал пальцы, пока Гром осоловело моргал, различая перед собой то четырёх, то двоих Петь. Когда Петя всё же остался один-единственный, оказалось, что он выглядит тоже довольно-таки дерьмово. — Я его пытался выгнать, но он как пиявка к тебе присосался, — хирург скрестил руки на груди, хмыкая неоднозначно. — Костерил меня, на чём свет стоит, пока я его за шкирку на соседнюю койку не отволок. Потом коньячку дёрнули, хоть полегче общаться стало. Но щас я вас это… оставлю, пожалуй. Думаю, есть о чём поболтать. Вопреки ожиданиям, измождённый и осунувшийся Хазин ругаться не стал. Смотрел сначала молча, долго, в глаза. Потом тихо сообщил, что не простил бы себе, если бы Игоря не спасли. И ещё спросил, имел ли в виду Гром то, что сказал, стоя у гаражной стены, или это за него сболтнул адреналин. — Я никогда от своих слов не отступаюсь, — Игорь спокойно глядел в ответ, серьёзно даже, здоровую руку поднося к своей груди и указательным пальцем чертя в районе сердца крестик — то была нерушимая клятва, так отец делал. — Я тебя правда люблю, Петь. Хазин за этим всем проследил внимательно с нечитаемым уставшим лицом, немного склонив голову набок. Думал. Потом встал, разулся, свитер с себя стянул. Грома по бедру хлопнул ладонью легонько, чтоб подвинулся. И лёг под руку, на свободное от бинтов плечо, осторожно обвивая цепкими конечностями чужое тело. — Я уже со всеми твоими недородственниками перезнакомился и повидался, пока ты в отключке валялся, — пробурчал чуть погодя под ухом, плед на них обоих натягивая повыше и целуя осторожно в ключицу, прежде чем снова положить голову. — И с Юлей, и с Игнатом этим твоим, и с Вадимом, вон, в шахматы играли по ночам. Дубин даже приходил, Цветкова зачем-то с собой приволок. Ну и, конечно, быстрее всех Фёдор Иваныч приехал с супругой. Так что, считай, смотрины состоялись. Чуть не прибил меня. Гром, до этого улыбавшийся куда-то в потолок от нахлынувших чувств, вдруг встрепенулся. — Чего это он? Что говорил? — Ну как же, сыночку ведь чуть не пришили, — Петя беззлобно усмехнулся, пальцем невесомо очерчивая край повязки на плече. — Он ужасно перепуганный был, хоть и держался молодцом. Все подробности из меня вытряс, причитал, что так и знал, что ты баран упрямый (согласен, кстати), что мы оба два конченых кретина… в общем, пообещал по жопе надавать, если хоть шаг после больнички в сторону без его ведома сделаем. Они глухо синхронно засмеялись, крепче друг к другу прижимаясь и в действительности ощущая себя нашкодившими детьми. В какой момент от тепла чужого тела и усталости его сморило, Гром не помнил; однако успел услышать, как Хазин тихо, но твёрдо прошептал, комкая в пальцах плед: — Я тоже тебя люблю, Игорь. Так сильно, как вообще умею. Он никогда прежде не спал так спокойно. То, что Новый год придётся отмечать не дома и не вдвоём, Игорь узнал как раз на выписке. Прокопенко был непреклонен, даже невзирая на щенячий громовский взгляд (ну Фёдор Иваныч, ну ей-богу, ну что я там забыл на этих ваших фуршетах, нам бы с Петей щас немножко в себя прийти, ну какой ещё дресс-код). — Ты меня не лечи, Игорёк, — Прокопенко щурился и посмеивался в усы, аккуратно похлопывая его отечески по спине. — Хотел бы отдохнуть — отлежал бы положенный срок в больнице. Сам же завтра в участок побежишь работать, или я не прав? Вот и Новый год нормально справишь в коллективе. Вся верхушка московская нас уважит, приедет вас, оболтусов, поздравить с успехом на службе. Нечего тут нос воротить. Гром, ещё не вполне привыкший к трости, опирался на неё тяжело, хмуро сверля начальника взглядом. Потом нашёл глазами Петю, который тоже абсолютно не в восторге был от открывшихся перспектив, и потому руку к своему виску поднёс, изображая пальцами выстрел из пистолета. Игорь безуспешно гасил ответную улыбку: кажется, с этим мелким засранцем теперь всё по плечу. Даже злоебучий фуршет с москвичами. Перед тем, как выйти из подъехавшего к ресторану такси, они взяли паузу в пару минут. — Ненавижу все эти сборища, — Петя недовольно поправлял волосы, включив фронтальную камеру на телефоне. — Кто же их любит. — Мой отец, — Хазин кривовато усмехнулся, убирая айфон во внутренний карман пиджака и поворачиваясь к Игорю. — Переживаешь? — Игорь накрыл чужие пальцы своими, забирая их в свою власть, поднося к губам и тепло целуя острые костяшки. Знал, что Петя от этого простого жеста тает; и правда: взгляд чёрных глаз заметно смягчился, и напряжённый излом бровей постепенно разгладился. — С тобой — нет. Ты только не отходи далеко. — Да куда я теперь от тебя денусь. Юля выглядела сногсшибательно (впрочем, как и всегда). На входе крепко обняла Игоря и от души расцеловала Петю, с которым после дела Грезина умудрилась спеться буквально в рекордные сроки. «Две гадюки», — думал с усмешкой Гром, наблюдая, как они шепчутся и ржут над чем-то, только им понятным. — Игорёш, ну ты просто ходячий секс. Трость триста очков прибавила, — Пчёлкина хлопнула друга по плечу, заныривая на ходу меж мужчин и обоих подхватывая под локти. — Буду сегодня вас украшать, чтобы у московских хмырей было больше поводов пошушукаться. Без обид, Петенька. Петенька, судя по лукавой ухмылке, вовсе обижаться был не намерен. Поудобнее девичью узкую ладонь на сгибе локтя устроил и Игорю подмигнул. Тот только головой с улыбкой покачал, сдаваясь без боя: если две нимфетки захотели повеселиться, кто он такой, чтобы им мешать? Ресторан являл собой, конечно, верх помпезности. По углам давил витиеватой лепниной, сверху — развесистыми тяжеленными люстрами, украшенными позолотой и тонной хрусталя. Грузные бархатные портьеры на окнах, накрахмаленные до режущей глаз белизны скатерти столов, под самый подбородок задушенный воротничками обслуживающий персонал. Посреди зала стояла огромная наряженная ель, чьи ветви заметно поникли под весом многочисленных игрушек и гирлянд. Плазменные экраны, развешенные по стенам, транслировали беззвучные новогодние фильмы и программы по типу Голубого огонька. Какой-то страшный сон, не иначе. Троица под тихий стук трости медленно лавировала меж гостей, цепляя на себя мажущие взгляды: любопытные, оценивающие, презрительные, безразличные. Игорю эта обстановка не особенно нравилась, но он честно старался расслабиться — ради Пети, Юли, Прокопенко и благополучия случайных посетителей. Когда неподалёку наконец замелькал Фёдор Иваныч, Игорь взял курс к нему, в дальний угол зала, подтягивая за собой уже успевших по дороге сцапать по бокалу шампанского взрослых детишек. Казалось, что теперь-то вечер польётся нормально, в кругу своих, подальше от столичного серпентария. Прокопеныч аж просиял, заметив своих подопечных. Тем пришлось расцепиться наконец, чтобы поздороваться как следует. Град поцелуев и объятий смешался с радостными причитаниями и сердечными поздравлениями с наступающими праздниками. — Молодцы, что приехали! Хвалю! — начальник немного суетился, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону: раздавал поручения, на ходу знакомил одних гостей с другими, а также всячески нахваливал всем подряд «виновников торжества». Гром хотел было начать справедливо возражать, но вовремя захлопнул пасть, почувствовав, как каблук Юли ощутимо давит на ногу. Благодарно кивнул ей, нежно улыбавшейся в ответ (а в глазах, между прочим, ох какие черти плясали). «Молчи и строй лапочку, Гром». Большего не требовалось, и ладно. В какой момент к ним подошёл Юрий Хазин, Игорь не заметил. Однако буквально кожей почувствовал, как мгновенно напрягся Петя. Генерал оказался ростом чуть пониже Грома, но со статью поистине королевской. Нёс себя так, будто его в задницу какой-нибудь из Георгов целовал, не иначе. Выглядел слегка скучающе, но это явно напускное; знакомые чёрные глаза пристально оглядывали всю компанию, явно сверяя данные с полученными ранее досье. Под руку такому человеку попадаться в обычной жизни бы точно не хотелось: похож был на того, кто с лёгкостью башку откусит и сожрёт, не подавившись. Но выбора не было. Судьба послала Игорю потрясающий новогодний подарок в виде тестя. Тем временем Пчёлкина, которой допинг в виде пары глотков шампанского натощак явно придал смелости, первой нарушила повисшую в воздухе неловкую паузу, с вызовом протянув мужчине ладонь. — Юрий Владимирович, рада познакомиться! Юлия Пчёлкина, журналистка. Помогала ребятам в расследовании. Много о вас... ну, да. Хазин-старший поглядел на неё сверху вниз с лёгким недоумением (как на надоедливое насекомое), так как, судя по траектории движения, изначально хотел обратиться к Прокопенко. Но руку всё же пожал легонько, хоть и запоздало. Ограничился коротким «наслышан», после разворачиваясь наконец к Фёдору Иванычу, который слегка покраснел от юлиного перфоманса. — Юрий Владимирыч, добро пожаловать! Надеюсь, хорошо добрались? — Прокопенко от души пожал руку коллеге, тут же стремясь перевести тему и отвлечь внимание. — А мы тут героев наших чествуем. Как вам у нас, хорошо расположились? Пчёлкина в это время успела сделать пару шагов назад, ободряюще скользнув ладонями по плечам обоих друзей и давая им возможность пережить момент знакомства в узком семейном кругу. Она понятливо растворилась в толпе прежде, чем Прокопенко успел погрозить ей кулаком, предостерегая от новых выходок. Петя же напряжённо застыл на месте, сверля взглядом не отца, а чью-то лысину в стороне. Гром, пока взрослые поддерживали свой идиотский смол-ток, сделал едва заметный шаг вбок, становясь с Петей плечом к плечу. Задел осторожно рукой чужие пальцы, сжимая коротко, напоминая: я рядом, всё хорошо. Хазин проморгался, явно выныривая из каких-то глубоких неприятных мыслей, и поднял на Грома быстрый благодарный взгляд. — Игорёк, Пётр Юрьич? — начальник обернулся, жестом подзывая мальчиков к себе. Ну всё, понеслась. Гром первым подал ладонь Хазину-старшему, спокойно выдерживая тяжёлый изучающий взгляд. Рукопожатие получилось крепким; возможно, затянулось на пару секунд дольше, чем того требовал этикет. — Отца твоего знал, — первым нарушил молчание Юрий Владимирович, отпуская чужую руку. Игорь инстинктивно стиснул зубы, стараясь не меняться в лице и не доставлять удовольствия собеседнику. Только вежливо кивнул в ответ. — Хороший был мент. Не успели близко пообщаться, но он в нашем отделе такого шороху навёл, что слышно по всему городу было. Жаль, что всё так обернулось, — Хазин-старший кашлянул, прочищая горло и всё-таки отводя ненадолго глаза. — Шутил смешно, помню. Ну и честный был, как пять рублей. Редкость в наше время. Гром смотрел куда-то сквозь него, сжав губы в тонкую полоску. Это вышло скорее машинально: нахлынувшие было эмоции ушли, оставив место звенящей в голове пустоте. Были задеты старые триггеры, которые в повседневной жизни он предпочитал глубоко прятать и не трогать. — Он бы тобой гордился, — вдруг добавил Юрий Владимирович, вновь внимательно оглядывая Грома с ног до головы. — Вон какой детина вымахал. Когда его на том свете встречу, обязательно про тебя расскажу. — Спасибо, — прохрипел Игорь, ощущая, что ему будто под дых залепили коленом. Петя, наблюдавший всю эту картину, тяжело вздохнул, решаясь. Затем наконец сделал шаг вперёд, аккуратно тесня Грома плечом себе за спину. — Здравствуй, папа. — Здравствуй, Пётр, — прищуренный взгляд скользнул по сыну, сканируя чуть медленнее, чем пару минут назад. Руки они не жали. — Слышал, начальство местное тобой довольно? — Юрий Владимирович оглянулся на Прокопенко больше для проформы, нежели действительно ища подтверждения своим словам. — Слышал, ты прессовал несчастную Жанну Андреевну, которая мне квартиру сдавала? Хазин едва заметно дёрнул уголком губ вверх. — Брешут, черти. Ненадёжные источники выбираешь, Петя. Плохо я тебя учил. — Нормально он всё выбирает, — Гром, возвышающийся из-за узкой хазинской спины, мгновенно приковал к себе удивлённые взгляды абсолютно всех участников язвительной беседы. Несчастный Фёдор Иваныч судорожно знаками пытался заставить подопечного заткнуться. — Игорь, — начал было Хазин-младший, с лёгким напряжением приподнимая вверх ладонь в предупреждающем жесте. Но его прервал отец. — Хотите поспорить, Игорь Константинович? — в холодных чёрных глазах, до жути похожих на петины, мелькнула ядовитая заинтересованность. Игорь нахмурился, вступая в игру. — Дело Грезина вёл Петя. Самостоятельно. Весь план с самого начала придумал он, я только помогал наладить координацию и разработать отдельные мелочи, в которых лучше разбираюсь по долгу службы. Он проявил себя как отличный руководитель и стратег. — Нда-а? — лениво протянул генерал, картинно засовывая руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок. — А мне говорили, ты ему жизнь два или три раза за это время уже успел спасти. Что ж он за мент такой, раз чужими руками всю грязную работу делает? «Некрасиво бить морду своему тестю», — чеканил Игорь про себя. — «Некрасиво. Бить. Морду. Своему. Тестю». Кулаки уже не разжимались, и короткие ногти до боли впивались в ладонь и нагревшуюся рукоятку трости. «Остынь. Остынь или будешь жалеть». — Успел, — Гром сделал глубокий вдох, возвращая себе самообладание. Ощутил, как силы возвращаются; вдруг выпрямился во весь рост, зеркаля колючий прямой взгляд, который впервые был направлен сверху вниз. Потом, чётко выговаривая каждое слово, сурово продолжил: — И ещё пару раз спасу, если понадобится. У нас пара такая: умный, но влипающий в неприятности, и тупой, но пуленепробиваемый. Знаете, отлично сработались. Меня всё устраивает. А главное, Грезина вашего теперь наконец-то посадят. А то в Москве, вон, вся царская свита ловила, как в сказке про Шалтая-Болтая. Могли бы нам и спасибо сказать. Прокопенко на последних словах слегка побледнел и глаза ладонью прикрыл с явно читающимся по губам беззвучным словом «пиздец». Однако Хазин-старший вдруг хмыкнул и поглядел на Грома будто бы даже с едва считываемым удивлением и… одобрением? Чуть помедлив, явно взвешивая каждую мысль, он наконец произнёс: — Ну раз так… Интересно. Чего у Пети с детства не отнять, так это тяги ко всякой хитровыебанной ерунде. Ещё один долгий взгляд окатил Игоря с ног до головы, после чего Юрий Владимирович отвёл глаза окончательно. — Всего хорошего, Игорь Константинович. Он ещё сухо на прощание кивнул Фёдору Иванычу, глянул на сына как-то коротко и нечитаемо, а затем скрылся за спинами гостей. Повисла пауза. Прокопенко, кажется, едва не упал с инфарктом от этого странного разговора, больше напоминающего минное поле. — Уйдите с глаз моих, — пробормотал он в сторону сладкой парочки, отмахиваясь от их участливых вопросов. — Чуть до инфаркта не довели. Ну, детишки… Катастрофа какая-то… — А хитровыебанная ерунда — это я, выходит? Это меня так твой отец одобрил? Они заржали в голос, согнувшись пополам, откашливаясь морозным зимним воздухом и сигаретным дымом. В курилке, на счастье, никого больше не было, и можно было по-настоящему выдохнуть. Петя вытирал слезившиеся от смеха глаза и растирал пригоршнями снега горящие щёки. Гром расстегнул ворот рубашки, вовсе не заботясь, что может продуть: ему было ужасно жарко после словесной дуэли, и только порывы ледяного ветра понемногу остужали голову. — Пиздец, — хрипел после продолжительного смеха Хазин, упираясь ладонями в колени и выплёвывая изо рта дотлевающую сигарету. — Гром, ты пиздец. Я не знаю, чего мне хочется больше: в любви признаться, ударить или ноги перед тобой раздвинуть. — Можно начать по порядку, — Игорь скалился хитро в ответ, прислонясь спиной к ледяной железной балке, подпиравшей крыльцо курилки. Трость отставил в сторону за ненадобностью — от неё уже немного саднило ладонь. — Люблю тебя, — Петя в мгновение ока оказался близко-близко, прижался всем телом, совсем шало заглядывая из-под ресниц своими чёрными омутами прямо в душу и бормоча горячо прямо в губы. — Сильно люблю. Больше всех люблю, Игорь. Меня никто и никогда так не защищал в жизни. Я в полном ахуе, чтоб ты знал. — Две минуты до курантов, — улыбался Гром меж жадных поцелуев, крепче кутая пижона в его новое пижонское пальто. — Желание пора придумывать. — Да мне нахуй уже ничего больше не надо. Ну, может, только отпуск загадаю, чтобы жопу твою ментовскую наконец в море прополоскать. Они смеялись и целовались, действительно как подростки, абсолютно не имея желания возвращаться в шумный и душный ресторан. Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведёшь; Игоря, как и Петю, более чем устраивал подобный досуг на будущее. Гром прижимался губами к чужому лбу, выслушивая запоздалое ворчание, что не взял с собой куртку и простынет на морозе; а сам думал о кое-как замотанной в подарочную бумагу новенькой записной книжке, которая сейчас ждала их возвращения дома. Сколько магазинов пришлось оббегать, чтобы найти идентичную испорченной, Хазин, конечно, никогда узнать не должен. Пускай просто пачкает свои пальцы чернилами и дальше, жмурясь счастливо под поцелуями; пускай отнимает одеяло во сне; пускай матерится, как сапожник, когда Игорь в очередной раз с задания придёт с фингалом. Лишь бы бог Солнца своё обещание держал, и никаких больше чёрных человеков и близко не подкрадывалось. Этого Гром уж точно не допустит.