ничто не вечно под лунной

Ладно, ребята, еще увидимся. — Я подмигиваю Сереге и закрываю дверь — пусть побудут наедине. На двери рисунок — череп, и его пустые глазницы смотрят на меня в упор. На черепе надета кислородная маска, а под ней подпись «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Сгодится для девиза этой лечебницы. Впрочем, подойдет и любой из тех пятидесяти больниц, в которых я побывал за последние восемь месяцев. Пробегаю взглядом по коридору и вижу, как закрывается дверь за парнем, которого я уже видел входящего в палату раньше. Его потертые белые «конверсы» скрылись в дверном проеме. Он был один и тащил спортивную сумку, выглядел очень привлекательным. Оторвавшись от блокнота, я пожимаю плечами, скатываю его в трубочку, сую в задний карман и направляюсь по коридору за незнакомцем. Дело вовсе не в том, что у меня нет занятия получше, и я точно не собираюсь задерживаться здесь еще на час. Толкаю распашные двери и вижу, как он проходит по выстеленному серой керамической плиткой полу, перекидываясь словечком, кивая или махая рукой едва ли не каждому встречному, как будто у него здесь собственный персональный парад. Незнакомец входит в стеклянный лифт с видом на восточный вестибюль, где стоит большая, празднично украшенная новогодняя ель. Должно быть ее поставили сегодня утром. Продолжая наблюдать, вижу, как парень поднимает руки, поправляет маску и, наклонившись, нажимает кнопку. Дверцы медленно закрываются. Поднимаюсь по лестнице рядом с лифтом, одновременно следя за тем, чтобы не столкнуться с кем-нибудь и не упустить из виду кабину, которая уверенно ползет к пятому этажу. Конечно. Бегу по ступенькам так быстро, как только позволяют легкие, и ухитряюсь не только пережить серьезный приступ кашля, но и оправиться от него еще до того, как парень в маске выходит из лифта и исчезает за углом. Растираю грудь, прокашливаюсь, прохожу за ним пару коротких коридорчиков и следую по широкому, застекленному переходу, ведущему к соседнему корпусу. Хотя незнакомец и попал сюда сегодня утром, он определенно прекрасно здесь ориентируется. Если же принять во внимание скорость его передвижения и тот факт, что ему знаком едва ли не каждый в этом здании, я бы не удивился, обнаружив, что он некто вроде мэра этого мирка. Я провел здесь две недели и только лишь вчера вычислил, как можно безопасно улизнуть из палаты в кафетерий в корпусе 2, а с ориентацией у меня все в порядке. За несколько лет я побывал во многих больницах, и в каждой мне так или иначе приходилось осваиваться. В каком-то смысле это стало моим хобби. Парень останавливается перед двойной дверью, табличка над которой гласит: ВОСТОЧНЫЙ ВХОД. ОТДЕЛЕНИЕ НЕОНАТАЛЬНОЙ ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ, заглядывает внутрь и лишь затем толкает дверь. Странно. Иметь детей, когда у тебя кистозный фиброз, ситуация супертрудная. Но смотреть на детишек, которых у тебя, может быть, никогда не будет, это совершенно иной уровень. Жуткая депрессуха. Кистозный фиброз — такая болезнь, в которой меня раздражает многое, но не это. Практически все парни с этой болезнью бесплодны, а это означает, что от меня никто не забеременеет, и по крайней мере в этом отношении беспокоиться не о чем, и ломать комедию, изображая счастливое семейство, мне не придется. Держу пари, Серый хотел бы оказаться сейчас в моей шкуре. Посматривая по сторонам, приближаюсь к двери и заглядываю в узкое окошечко. Мой незнакомец стоит перед смотровой панелью и наблюдает за крохотным малышом в кювезе. Его ручки и ножки соединены проводами с какими-то огромными в сравнении с ним приборами. Толкаю дверь, проскальзываю в полутемный коридор и секунду-другую с улыбкой наблюдаю за парнем. Ничего не могу с собой поделать — смотрю на его отражение в стекле, и все, что за стеклом, расплывается. Вблизи он симпатичнее — длинные ресницы, густые брови. И даже маска его не портит. Не сводя глаз с ребенка, незнакомец поднимает руку и убирает упавшие на лицо волнистые песочного оттенка каштановые волосы. Осторожно откашливаясь, привлекаю его внимание. — Думал, что попал в очередную богадельню с убогими калеками. И тут вдруг ты. Везет же мне. Наши взгляды встречаются в стекле, и в его глазах мелькает удивление, а потом почти сразу — что-то похожее на неприязнь. Не удостоив меня ответом, он отворачивается и смотрит на ребенка. Ну что ж, это всегда благоприятный знак. Не-напускное отвращение — лучшего для начала и быть не может. — Видел, как ты в свою палату входил. Будешь здесь еще какое-то время? Не отвечает. Молчит. Если бы не та гримаса, я бы подумал, что он меня даже не слышит. — А, понимаю. Я так хорош собой, что ты не в состоянии двух слов связать и… — Может, тебе стоит позаботиться о местах для твоих гостей? — раздраженно бросает он и, повернувшись ко мне, сердито срывает маску. Застигнутый врасплох его прямотой, я вначале теряюсь, а потом смеюсь. И тут он заводится по-настоящему: — Сдаешь палату на почасовой основе или как? — Его светлые глаза сужаются до щелочек. — Ха! Так это ты скрывался в коридоре. — Я не скрывался, — выпаливает в ответ он. — Это ты следил за мной. Верно подмечено. И все-таки первой начал он. Я делаю вид, что сражен наповал, и демонстративно поднимаю руки. — С намерением представиться. Но при таком отношении… — Дай-ка угадаю, — перебивает незнакомец. — Ты считаешь себя бунтарем. Ты игнорируешь правила, чтобы доказать самому себе, что у тебя все под контролем. Разве не так? — Ты прав, — признаю я и небрежно прислоняюсь к стене. — По-твоему, это мило? Я ухмыляюсь: -Думаю, да, судя по тому, что в коридоре ты подсматривал за мной довольно долго. Он закатывает глаза, явно не находя в моих словах ничего забавного. — В том, что ты сдаешь палату своим друзьям, чтобы они там занимались сексом, ничего милого нет. Вот еще -паинька нашёлся. — Сексом? Да нет же, нет. Они мне сказали, что проведут заседание клуба любителей чтения. Может быть, немного бурное. Но часа им вполне хватит. Смотрит на меня сердито. Похоже, мой сарказм ему не по вкусу. — А, так вот в чем дело, — говорю я и складываю руки на груди. — Ты имеешь что-то против секса. — Конечно, нет! У меня был секс! — Слова слетают у него с языка, и глаза заметно расширяются. — Это нормально и… Ну не смешно ли! Такой возмутительной лжи я не слышал за целый год, а ведь меня окружают люди, которые старательно отрицают тот факт, что я умираю. — Вообще-то «нормально» звучит не слишком убедительно. Я так понимаю, у нас много общего. Его густые брови неодобрительно сдвигаются к переносице. — У нас с тобой ничего общего нет. Я подмигиваю. Злить его, выводить из себя истинное удовольствие. — Остынь. Мне это нравится. Дверь со стуком распахивается, и в коридор врывается Щербаков.От неожиданности мы оба вздрагиваем. — Арсений! Ты что здесь делаешь? Или позабыл, что после той твоей выходки на прошлой неделе тебе запретили уходить с третьего этажа? Смотрю на незнакомца: — Ну вот. Имя и фамилия к психологическому профилю. А тебя как зовут? Он обжигает меня сердитым взглядом и быстро, пока не заметил Щербаков, натягивает маску на нос. — Обойдешься. Хорошо. Что-то в этой паиньке все-таки есть. Какой-то огонек. — Ясно, наверно, у учителей в любимцах ходишь. — Полтора метра! Никаких исключений. Всегда и везде. Вы оба прекрасно знаете правила. Я вижу, что действительно подошел слишком близко, и отступаю, а между нами, не замечая звенящего напряжения, становится Щербаков. — И что, по-твоему, ты здесь делаешь? — Он поворачивается и смотрит на меня в упор. Э… — Я показываю на смотровое окно. — Смотрю на детей? Моего легкомысленного настроения он определенно не разделяет. — Вернись в свою палату. И… где твоя маска? — Поднимаю руку, трогаю лицо — маски действительно нет. — Спасибо, Антон, что хотя бы ты про свою не забыл. — Как же, вспомнил пять секунд назад, — ворчу я, и Антон испепеляет меня взглядом за спиной у Леши. Дарю ему широкую улыбку. Антон. Его зовут Антон. Вижу, Щербаков готов всыпать мне по первое число, и решаю уйти сам. Хватит с меня на сегодня лекций. Наслушался. — Полегче, Тоша. Не шуми, — говорю я, легкой походкой направляясь к двери. — Это всего лишь жизнь, и она скоро закончится — не успеешь и глазом моргнуть. Выхожу за дверь, иду по стеклянному переходу и дальше через крыло С. Длинный маршрут меня не устраивает, и я запрыгиваю в тряский, старый лифт, который обнаружил два дня назад. Он доставляет меня на мой этаж, прямиком к сестринскому посту. За стойкой Елена читает какие-то бумаги — Привет. — Я наклоняюсь над стойкой и беру карандаш. Она поднимает голову, бросает на меня быстрый взгляд и возвращается к бумагам у себя в руках: — Ты где это был? — Бродил по больнице. Дразнил Лешу. — Я пожимаю плечами и верчу в пальцах карандаш. — Он такой крутой. — Арс, никакой он не крутой, а просто… Я смотрю на нее: — Крутой. Елена кладет руку на свой необъятный живот. –Правила — дело важное. Особенно для Леши. В этом он послаблений не дает. Дверь в конце коридора снова распахивается, впуская на этот раз Лешу и самого мальчика-паиньку. Щербаков смотрит на меня со строгим прищуром, и я с невинным видом пожимаю плечами: — Что? Просто разговариваю с Еленой. Медсестра фыркает, и они оба идут дальше по коридору, к палате Антона. Антон поправляет маску, оглядывается, и наши глаза на мгновение встречаются. Я со вздохом смотрю ему вслед. — Он меня невзлюбил. — Кто? — спрашивает Елена, следуя за моим взглядом. Леша и Антон исчезают в палате, и я снова поворачиваюсь к Елене. Она смотрит на меня с тем выражением, которое я видел уже миллион раз с тех пор, как попал сюда. В ее голубых глазах словно застыл вопрос «Ты с ума сошел?». А еще там нечто похожее на заботу. Но «ты с ума сошел?» все-таки перевешивает. — Даже не думай об этом Арсений. Я смотрю на лежащий перед ней файл, и в глаза бросается имя в левом верхнем углу. Антон Андреевич Шастун. — О’кей, — говорю я так, словно речь идет о какой-то ничего не значащей мелочи. — Пока. Возвращаюсь в 333-ю. Кашель уже бьет, слизь забивает легкие и горло, грудь болит после прогулки. Знал бы, что пробегу половину марафонской дистанции по всей больнице, захватил бы с собой портативный концентратор кислорода. Да кого я обманываю? Прежде чем толкнуть дверь, проверяю по часам, прошел ли час. Щелкаю выключателем и замечаю на белонежных больничных простынях сложенную записку от Вики и Серёжи Как романтично с их стороны. Ребята ушли, и я стараюсь не расстраиваться. Восемь месяцев назад, когда у меня диагностировали B. cepaciа*, мама забрала меня из школы и перевела на домашнее обучение с уклоном на международный больничный туризм. Как будто продолжительность моей жизни не была уже и так отмерена смехотворно коротком сроком, теперь еще и B. cepacia отхватит от нее изрядный кусок, ухудшив и без того мою дерьмовую легочную функцию. И когда устойчивая к антибиотикам бактерия начинает бушевать внутри организма, новых легких вам никто не даст. Но для моей матери «неизлечимый» это всего лишь предположение, и она решительно настроена найти спасительное лечение, как ту самую иголку в стоге сена. Даже если при этом понадобится отрезать меня от всех. Хорошо хотя бы то, что Вики и Сережи до больницы всего-то полчаса, и они могут навещать меня более-менее регулярно и держать в курсе дел. С тех пор как у меня завелась B. cepacia, они — единственные в моей жизни, для кого я не стал чем-то вроде лабораторной крысы. Они всегда были такими и, может быть, поэтому так идеально подходят друг другу. Разворачиваю записку и вижу сердечко и аккуратный почер Вик: До скорого! Через две недели тебе — ого-го — 18! Вика и Серёжа. Я невольно улыбаюсь. Ого-го 18! Еще две недели, и я — сам себе хозяин. Меня снимут с этого испытательного клинического курса, выпишут из больницы, и тогда я смогу что-то сделать со своей жизнью, вместо того чтобы позволять маме распоряжаться ею. Больше никаких больниц. Никаких скитаний по лечебницам с одинаковыми побеленными стенами, в которых врачи испытывают одно за другим различные лекарства и методы. Только все понапрасну. Если уж суждено умереть, то хотелось бы сначала пожить по-настоящему. А потом и умереть. Смотрю, прищурившись, на фотографию, думаю о том роковом последнем дне. Что-нибудь поэтичное. Может быть, на берегу. Или в лодке. Только чтобы не было стен. Я бы мог набросать пейзаж, изобразить себя показывающим средний палец Вселенной, а потом кусающим большой. Думать о том последнем, роковом дне — не самое приятное занятие. Бросаю записку на кровать. Пробегаю взглядом по простыне, быстренько встряхиваю ее на всякий случай. Крахмал и отбеливатель. Неизменный больничный одеколон. Хорошо. Сажусь в поскрипывающее кожей больничное кресло у окна, отодвигаю цветные карандаши и альбомы и вытаскиваю ноутбук из-под кучи ксерокопий политических карикатур 1940-х, которые просматривал утром. Открываю браузер и, не ожидая ничего особенного, печатаю в строке поиска Гугла: Антон Шастун. Он представляется мне одной из тех парней, которые держат свою страничку ВК приватной. А может, у него аккаунт в фейсбуке с ретвитами мемов о том, как важно мыть руки. Однако первый результат, который мне выдал поисковик, — это страничка в Твиттере под названием «Не Такой Уж и Секретный Кистозно-Фиброзный Дневник Шастуна». В дневнике по меньшей мере сотни постов, самые ранние из которых появились примерно шесть лет назад. Присматриваюсь повнимательнее, потому что название страницы выглядит странно знакомым. О, боже, так и есть. Это тот самый канал, ссылку на который несколько месяцев назад мама прислала с расчетом настроить меня на более серьезное отношение к лечению. Может быть, если бы я знал, как выглядит этот парень … Перехожу к первой записи, открываю и вижу совсем еще юного Антона с целым ртом железок. Сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. Интересно, как его зубы выглядят сейчас, учитывая, что улыбающимся я его не видел. Возможно, и ничего. Такие, как он, пожалуй, и спать ложатся с фиксатором, а не оставляют его собирать пыль на полочке в ванной. Мой, кажется, даже не добрался до дома после посещения стоматолога. Начинаю читать: — Как и все, кто болен кистозным фиброзом, я родился смертным. Наш организм производит слишком много слизи, которая старается попасть в легкие и вызвать заражение, снижающее легочную функцию. Прямо сейчас мои легкие выполняют свою функцию на пятьдесят процентов. Неудивительно, что ему так хорошо все вокруг знакомо, ведь он приходит сюда с незапамятных времен. Я улыбаюсь. — Доктор Хамид говорит, что если так пойдет дальше, то к окончанию средней школы мне понадобится трансплантат. Это не исцеление, но он даст мне время. Я хотел бы получить еще несколько лет, если, конечно, мне повезет с трансплантатом. Давай, Антон, расскажи мне о себе. По крайней мере у него есть шанс.