ничто не вечно под лунной

Дверь хлопает, и я, застегивая на ходу куртку, несусь по ступенькам на крышу. Сердце колотится, стучит в ушах, и я едва слышу за спиной собственные шаги. Безумец. Перед глазами он — стоит на краю крыши и, кажется, вот-вот сорвется, улетит навстречу смерти, а на лице, в каждой черточке, — страх. Ничего похожего на ту самодовольную ухмылку. Хрипя и задыхаясь, миную пятый этаж и останавливаюсь на секунду перевести дыхание. Хватаюсь потными руками за холодные металлические перила. Смотрю вверх. Кружится голова, и горло жжет огонь. Я не успел даже прихватить портативный кислородный концентратор. Всего два этажа. Еще два этажа. Заставляю себя идти, командую ногам: левая, правая, левая, правая… Вот наконец и дверь на крышу. Чуть приоткрыта. И ярко-красная, готовая сработать кнопка тревоги. Я замираю в нерешительности. Смотрю на дверь, смотрю на кнопку и снова на дверь. Почему не сработала сигнализация? Что-то сломалось? Вот оно что. Помешала сложенная банкнота. Это из-за нее не завыла сирена, оповещая всю больницу о том, что какой-то чокнутый с кистозным фиброзом и суицидальными наклонностями выбрался на крышу. Я качаю головой. Сумасшедший, но не дурак. Дверь держит бумажник, и я протискиваюсь в щель, предварительно убедившись, что банкнота осталась на месте. Останавливаюсь и впервые, преодолев сорок восемь ступенек, вдыхаю по-настоящему. Я оглядываю крышу, и от сердца отлегает. Он все-таки отошел от края на безопасное расстояние и не свалился во двор. Поворачивается и с удивлением смотрит на меня. Холодный ветер покусывает лицо и шею; я затягиваю потуже красный шарф и, убедившись, что бумажник на месте, решительно направляюсь к безумцу. — Жить надоело? — кричу я, останавливаясь на безопасной, два с лишним метра, дистанции. Не знаю, как ему, но мне уж точно умирать не хочется. Щеки и нос у него покраснели от холода, на волнистых каштановых волосах и капюшоне бордовой толстовки лежит тонкий слой снега. Может, не такой уж и придурок? Я бы, наверно, даже убедил себя в этом, но тут он снова открывает рот. Пожимает плечами, кивает туда, где только что стоял на краю крыши: — У меня легкие, как тост. Так что, пока есть возможность, полюбуюсь видами. Как поэтично. И почему только я ожидал чего-то другого? Вдалеке мигает огнями ночной город. На каждом дереве, на каждой ветке сияют праздничные огни, такие яркие, каких я и не видел еще. С наступлением темноты парк ожил, засверкал. Кое-где протянутые между деревьями гирлянды образуют волшебные дорожки, под которыми можно прогуляться, взирая восхищенно вверх. За все время здесь я ни разу не был на крыше. Чувствую, что начинаю замерзать, и запахиваю поплотнее куртку, обхватываю себя руками, чтобы не дрожать, и поворачиваюсь к нему: — Какой бы ни был вид, но зачем так рисковать? Это же седьмой этаж. — В самом деле, что такое нашло на него, что он, с больными легкими, отправился в зимнюю ночь на крышу? Его голубые глаза вспыхивают, и мой желудок словно подпрыгивает. — Ты когда-нибудь видел Париж с крыши? Или Рим? Ты хотя бы здесь раньше бывал? По сравнению с этим весь курс лечения просто дерьмо. — Лечение — дерьмо? — Я делаю два осторожных шага. Теперь между нами полтора метра. Ближе нельзя. — Мы и живы только благодаря этому дерьму. Он фыркает и закатывает глаза: — Из-за него мы здесь, а не там, где настоящая жизнь. Начинаю закипать: — Ты хотя бы понимаешь, как тебе повезло? Какой шанс ты получил, попав в группу испытуемых? Но нет, считаешь, что так и должно быть. Ты просто избалованный засранец. — Подожди-ка. Ты как узнал, что я в группе испытуемых? Расспрашивал обо мне? Я не отвечаю и гну свое: — Если тебе на все наплевать — уходи. Уступи свое место другому. Кому-то, кто хочет жить. Между нами падает снег. Падает и исчезает в пыли у нас под ногами. Мы молча смотрим друг на друга, потом он пожимает плечами и отступает на шаг. Ближе к краю. — Ты прав. В том смысле, что я все равно умираю. Смотрю на него и не могу понять. Это ведь не так, да? Он не умирает. Еще шаг. И еще. Свежий, только что выпавший снег хрустит под ногами. Он смотрит на меня как будто с вызовом — мол, давай, скажи что-нибудь, останови. Позови. Еще ближе к краю. Еще… Я резко втягиваю воздух, и холод скребет легкие, словно колючками. Он уже стоит на одной ноге, занеся другую над пропастью. Горло сжимается. Так нельзя… — Арс! Нет! Остановись! — кричу я и делаю шаг к нему. Сердце колотится в ушах. Он останавливается. Еще одно движение, один шаг и… Мы смотрим друг на друга в тишине, и я вижу любопытство в его глазах. Какой-то странный интерес. А потом он вдруг начинает смеяться, нет, хохотать. Громко, исступленно, как сумасшедший. — Боже мой. Это выражение у тебя на лице — оно бесподобно. «Арс! — передразнивая меня, кричит он. — Нет! Остановись!» — Ты что, издеваешься надо мной? Зачем так делать? Упасть и разбиться насмерть — это не шутка! — Меня трясет. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Отворачиваюсь, пытаюсь унять дрожь. — Да перестань, Антон! — кричит он мне в спину. — Я же просто дурачусь. Я толкаю дверь и переступаю через бумажник. Не хочу оставаться рядом с ним. И вообще, какое мне до него дело? Чего меня только понесло сюда, с третьего этажа на седьмой? Проверить, все ли с ним в порядке? Я сбегаю по первым ступенькам и вдруг понимаю, что забыл натянуть маску. Забыл взять ее, когда уходил из комнаты. Я замедляю шаг, а потом и вовсе останавливаюсь. А что, если?.. Возвращаюсь к двери. Осторожно вытаскиваю из-под сигнализации сложенный доллар, прячу его в карман и торопливо спускаюсь на третий этаж. Прислонившись к кирпичной стене, я перевожу дух, снимаю куртку, стягиваю шарф и иду к себе в комнату, как будто только что побывала в отделении неонатальной терапии. Где-то вдалеке срабатывает сигнализация — это Арсений открывает дверь, чтобы вернуться, — и ее визг летит по лестничному колодцу и эхом разносится по этажу. Губы сами растягиваются в улыбке. Елена бросает на стол синюю папку с историей болезни и, качая удрученно головой, бормочет: — Ну зачем понесло на крышу, Арсений? Приятно сознавать, что с ума он сводит не только меня одного. Я смотрю в окно — в тусклом свете фонарей падает снег, и в коридоре после всей суматохи — Арсений целый час выслушивал упреки и замечания — наконец-то стихло. На часах всего лишь восемь вечера. Я лениво просматриваю страничку в Фейсбуке и вижу появившееся уведомление о публикации фотографии Оксаны, Левы и Стаса. Начинает звонить айпад — входящий от Оксаны. Как будто догадались, что я думаю о них. Улыбаюсь, хватаю телефон отвечая на звонок. — Так и быть, я официально завидую! — говорю я, когда на экране появляется лицо Окси. Из-за ее плеча выныривает Лева ся задорно подпрыгивающими пружинистыми кудряшками. — Красавчики у тебя там есть? И не смей говорить… — Только Димка, — тянем мы одновременно. Оксана пожимает плечами и поправляет очки. — Димка — зачетный. Он — красавчик! Лева фыркает и тычет подругу локтем в бок: — Вот уж ты ему тысячу раз неинтересна. Ксана шутливо шлепает его по руке и вдруг замирает, всматриваясь с прищуром в меня: — Боже мой. Неужели? Тоха, у тебя там красавчик завелся? Я закатываю глаза. — Никакой он не красавчик. — Он! — Оба визжат от восторга, и я чувствую, что вот сейчас на меня обрушится водопад вопросов. — Мне пора! Поговорим завтра! — Не обращая внимания на протесты, я заканчиваю разговор. Эпизод на крыше еще слишком свеж, чтобы говорить о нем сейчас. Вычеркиваю из списка запланированных дел пункт 14 и пытаюсь обрести состояние покоя и спокойствия, приходящее обыкновенно вместе с окончанием той или иной работы, но сегодня ничего не получается. Бросаю ноутбук на кровать. Я не нахожу себе места, что-то тревожит и беспокоит. Поднимаюсь, подхожу к окну, поднимаю жалюзи. Смотрю на крышу, на то место, где недавно стоял Арсений. Знаю, когда я поднялся туда, он вел себя как обычно, но мне и в голову не могло прийти, что он так раскашляется и испугается. Мистер Смерть-Придет-К-Нам-Всем не хотел умирать. Иду к медицинской тележке — может быть, успокоиться поможет переход к следующему пункту: «Вечерний прием лекарств». Постукиваю пальцем по металлическому корпусу тележки, смотрю на море пузырьков, перевожу взгляд на крышу и опять на пузырьки. А принимает ли он вообще лекарства? Леша, наверно, может заставить его делать это, но отследить каждую дозу он не в состоянии. Может, повесить на него «Аффловест», но не будет же он стоять рядом с ним все полчаса. Весьма вероятно, что Арсений просто-напросто не выполняет все предписания. Я выпиваю лекарства и навожу порядок на тележке, двигая пузырьки с места на место, но их названия путаются и смешиваются. Не могу успокоиться, зато чувствую, как нарастают недовольство, раздражение и злость. Пытаюсь повернуть крышечку на пузырьке с муколитиком, кручу, жму изо всех сил. Я не хочу, чтобы он умер. Мысль эта взбирается на вершину холмика разочарования и решительно водружает там победный флаг. Это так неожиданно, что я и сам не понимаю, в чем дело. Просто вижу, как Арсений идет к краю крыши. И пусть даже он худший из… Я не хочу, чтобы он умер. Резко поворачиваю крышечку, и она летит на пол, а таблетки рассыпаются по медицинской тележке. Ставлю пузырек на место, но при этом так хлопаю рукой, что таблетки снова подпрыгивают. — Да пошло оно!