ничто не вечно под лунной

Открываю дверь и с удивлением вижу, как Антон отступает к противоположной стене коридора. Я-то думал, что после моего вчерашнего номера он еще как минимум неделю будет обходить меня за сто шагов. Сегодня на нем четыре медицинские маски и две пары перчаток. Пальцы вцепились в пластиковый поручень на стене. Она проходит, и я ловлю аромат лаванды. Пахнет приятно. Возможно, мой нос просто соскучился по чему-то, кроме дезинфицирующего раствора. — Ты что, в проктологи подался? — усмехаюсь я. Он бросает на меня ледяной взгляд и, наклонившись, заглядывает в палату. Интересно, что его там привлекло? Я оборачиваюсь. Книги по искусству, жилет «Аффловест» на спинке кровати — я сбросил его сразу, как только ушёл Щербаков, — скетчбук. И больше ничего. — Я так и знал, — изрекает он наконец, как будто только что нашео ответ на одну из загадок Шерлока Холмса. Протягивает руку. — Дай-ка мне посмотреть твой режим дня. — Ты ведь шутишь, да? Мы смотрим друг на друга в упор, и взгляд его янтарных глаз пронзает меня насквозь. Я силюсь ответить ему тем же, отпугнуть, но скука не мой союзник, и любопытство берет верх. Закатываю глаза и поворачиваюсь, готовый перевернуть все вверх ногами в поисках треклятого листка, вполне возможно, уже оказавшегося в мусорной корзине. Отодвигаю в сторону журналы, проверяю под кроватью, листаю страницы скетчбука и даже демонстративно поднимаю подушку. Ничего. Я выпрямляюсь, поворачиваюсь и качаю головой: — Не нашел. Извини. Пока и до скорого. Антон, однако, не уходит, но складывает руки на груди, показывая, что намерена стоять до конца. Ничего не поделаешь. Продолжаю поиски. Обшариваю палату глазами, а он по-прежнему мается в коридоре и только нетерпеливо постукивает ногой. Бесполезно. Наконец замечаю на тумбочке блокнот, из которого выглядывает краешек аккуратно сложенного листка. Наверно, туда его спрятала мама, так что печальной судьбы оказаться в корзине он избежал. Вытаскиваю листок, иду к двери и протягиваю его Антону. — Вообще-то тебя это никак не касается и… Он выхватывает листок и тут же отступает и вжимается спиной в стену. Вижу, как он мрачнеет, глядя на аккуратные колонки и ряды, которые я, пока мама разговаривала с доктором Хамид, превратил в карикатуру в стиле «Донки Конг». На информации по дозировке установлены лестницы, вокруг названий лекарств катятся бочонки, в левом углу, рядом с моей фамилией, попавшая в беду дамочка вопит «ПОМОГИТЕ!». — Здорово, да? — Что… как ты мог… зачем? Ясно, он моего энтузиазма не разделяет. — Это так выглядит аневризма? Мне позвать Елену? Он сует мне бумажку обратно в руки, а его лицо темнеет от гнева. — Эй. — Я поднимаю руки. — Понимаю, у тебя комплекс спасителя мира, но меня ты лучше оставь в покое. Антон качает головой: — Арс. Курс лечения назначают. И лекарства назначают. Нельзя самому решать, что делать, а что нет. — Наверно, поэтому они мне их чуть ли не в горло суют. — Хотя, сказать по правде, все что угодно может быть опциональным — надо только найти креативный подход. Он качает головой, всплескивает руками и, сорвавшись с места, устремляется по коридору. — С тобой чокнуться можно! Удивительно, но в голове вдруг всплывают слова доктора Хамид. «Держаться на удалении, так, чтобы исключить возможность прикосновения. Ради их и твоей безопасности». Из коробки, которую оставила перед дверью Елена, беру маску, засовываю в карман и спешу за Антоном. На ходу бросаю взгляд на невысокого парня с темными волосами. Высунувшись из палаты 330, он с любопытством таращится на меня. К лифту Антон приходит первым и, войдя в кабину, поворачивается и нажимает на кнопку. Я делаю шаг вперед, но он выставляет руку. — Полтора метра. Черт. Дверцы закрываются, я остаюсь. Притоптываю в нетерпении ногой, снова и снова жму кнопку вызова. Лифт неторопливо поднимается на пятый этаж и так же медленно возвращается. Я опасливо оглядываюсь — на сестринском пункте пока никого, — быстренько проскальзываю в кабину и жму кнопку. В металлической стене вижу свое мутное отражение, вспоминаю про маску и торопливо ее надеваю. Глупо, конечно. И зачем только я преследую этого помощника Щербакова? Динь-динь. Створки лениво расходятся, и с деловым видом иду по коридору, а потом по переходу направляюсь к восточному входу в отделение неонатологии, обгоняя по пути нескольких врачей. Они явно спешат по какому-то своему делу, так что меня никто не останавливает. Осторожно толкаю дверь и замечаю Антона. Я уже открываю рот, чтобы спросить, что это все, черт возьми, значит, но меня останавливает хмурое и серьезное выражение его лица. Он смотрит на ребенка, трубок и проводов на котором больше, чем рук и ног. Его крохотная грудь тяжело поднимается и опадает. Дышится ему явно с трудом. Я чувствую, как бьется в груди мое собственное сердце, как напрягаются легкие, пытаясь напитаться воздухом после сумасшедшего забега по больнице. — Малышка борется за жизнь, — говорит наконец Антон, поймав мой взгляд в стекле. — Она еще не знает, что ждет ее впереди и почему она борется. Это просто… инстинкт. Она хочет жить, Арсений. Инстинкт. Я этот инстинкт утратил давно. Может быть, в моей пятидесятой больнице, в Берлине. Может быть, восемь месяцев назад, когда подхватил B. cepacia и меня вычеркнули из очереди на трансплантат. Таких случаев было немало. Я стискиваю зубы: — Послушай, ты выбрал не того парня для своей вдохновенной речи… — Пожалуйста. — Он останавливает меня, поворачивается, и я с удивлением обнаруживаю на его лице отчаяние. — Мне нужно, чтобы ты соблюдал режим, выполнял все предписания. Полностью и неукоснительно. — Я, кажется, плохо тебя расслышал. Ты сказал… пожалуйста? — Разговор получается серьезный, а мне этого совсем не надо. Но выражение на его лице остается тем же. Я качаю головой и подхожу ближе, но не близко. Что-то случилось. — О’кей. И все-таки что здесь на самом деле происходит? Смеяться не буду. Антон вздыхает и отступает на два шага: — У меня… проблемы по части контроля. Мне нужно знать, что все в порядке, все идет как и должно. — И что? Меня-то это каким образом касается? — Я знаю, что ты не выполняешь предписания. — Он прислоняется к стеклу и смотрит на меня. — И это меня бесит. Невыносимо бесит. Я откашливаюсь и смотрю на беспомощную малышку по ту сторону стекла. Что-то во мне шевелится, какое-то непонятное чувство вины, хотя с чего бы? — Да… ну, был бы рад тебе помочь, но… То, о чем ты просишь… — Я качаю головой, пожимаю плечами. — Э, даже не знаю как. — Чепуха. — он топает ногой. — Все больные кистозным фиброзом знают, как и что нужно делать. К двенадцати годам мы практически сами уже доктора. — Даже избалованные засранцы? — бросаю я и срываю маску. Мой комментарий бьет мимо цели и совсем его не забавляет. На лице то страдальческое выражение. Не знаю, в чем именно проблема, но что-то грызет его изнутри. И дело тут не только в стремлении к контролю. Я перевожу дух. Ладно, хватит валять дурака. — Ты серьезно? Я тебе жить мешаю? Антон не отвечает, и мы стоим, молча глядя друг на друга, и в какой-то момент между нами возникает что-то вроде молчаливого понимания. Я отступаю на шаг и в качестве жеста примирения надеваю маску и прислоняюсь к стене. — О’кей. Пусть так. И если соглашусь, что мне с этого будет? Он смотрит на меня прищурившись, кутаясь в свою лилово-серую толстовку. Я не спускаю с него взгляда: смотрю, как в глазах отражается все, что он чувствует. — Хочу нарисовать тебя, — вырывается у меня, прежде чем я успеваю остановиться. — Что? — Антон упрямо качает головой. — Нет. — Почему нет? Ты красивый. Черт. Вырвалось. Он смотрит на меня, удивлённый и, если только это мне не кажется, немного довольный. — Спасибо, но нет. Я пожимаю плечами и иду к двери: — Значит, не договорились. — А ты не можешь попробовать приучить себя к дисциплине? Соблюдать режим? Даже для спасения собственной жизни? Я останавливаюсь. Смотрю на него. Неужели не дошло? — Мою жизнь уже не спасти. Как и твою. — Поворачиваюсь и бросаю через плечо. — В этом мире все дышат воздухом, взятым взаймы. Открываю дверь в коридор, и тут меня настигает его звонкий голос: — Эй, ладно! Вот так не ожиданность. Я замираю, и дверь со щелчком закрывается. Антон выходит следом и снимает маску. Его губы складываются в подобие улыбки. Первой улыбки, предназначенной мне — И не рассчитывай, что я буду позировать часами. –и уже серьезно добавляет: — Насчет твоего режима. Будет по-моему. — Заметано, — отвечаю я. Похоже, что бы он ни имел в виду под этим «по-моему», покоя мне не видать. — Я бы сказал по рукам, но… — Как смешно. — Антон кивает в сторону двери. — Первым делом приготовь медицинскую тележку у себя в комнате. Салютую: — Слушаюсь. Медицинскую тележку в комнате. Я вызываю лифт, дарю ему широкую улыбку напоследок и с этой улыбкой захожу в лифт. На ходу достаю телефон и посылаю сообщение Сереге: Вот так, чувак: с тем парнем, о которой я тебе рассказывал, у меня теперь перемирие. Серый, когда я рассказал ему про вчерашний случай с тревогой, только что по полу не катался от смеха. Ответ приходит быстро и застает меня в лифте, уже на третьем этаже. Ты, должно быть, сразил его своей красотой. Уж точно не обаянием. Убираю телефон в карман и, прежде чем выскользнуть из кабины, выглядываю из-за угла, проверяю, есть ли кто на сестринском посту. И тут же вздрагиваю — в палате с открытой дверью что-то с грохотом рушится на пол. — А, черт, — доносится незнакомый голос. Заглядываю и вижу того темноволосого парня, которого уже заприметил раньше. Во фланелевых пижамных штанах и футболке «Food Network» бедняга сидит возле упавшего скейтборда, потирая ушибленный локоть. Похоже, еще не пришел в себя после падения. — Ну вот. — Он поднимается сам и поднимает скейт. — Самое главное ты пропустил. — Ты здесь трюки репетируешь? Он пожимает плечами: — Ломать ногу безопаснее места нет. К тому же Щербаков только что сменился. Верно сказано. — С логикой не поспоришь, — смеюсь я и поднимаю приветственно руку. — Я — Арсений. — Дима, — с ухмылкой отвечает он. Мы подтягиваем стулья и садимся друг напротив друга, он у своей двери, я — у своей. Приятно поболтать с человеком, который не злится на тебя постоянно и не командует. — Каким ветром занесло сюда? Раньше я тебя здесь не видел. Мы с Тохой знаем практически всех, кто здесь бывает. Тоха? Они так близки? Откидываюсь на спинку стула. Бомба у меня есть, только вот бросить ее надо осторожнее. — Экспериментальный курс лечения У меня B. cepacia. Обычно я не откровенничаю с больными на эту тему, потому что люди сразу же начинают избегать меня как чумы, но мой новый знакомый остается на месте, только катает ногой скейт — туда-сюда, туда-сюда. — B. cepacia? Серьезно. Давно подхватил? — Месяцев восемь назад. — Вспоминаю, как проснулся однажды утром и обнаружил, что дышать стало труднее, чем раньше, а потом так закашлялся, что и остановиться не мог. Мама, постоянно прислушивавшаяся к каждому моему вдоху, сразу же отвезла меня в клинику — сдать анализы и пройти тесты. До сих пор помню, как цокали ее каблуки, когда она везла меня в каталке, словно главный врач, раздавая приказы направо и налево. Тревога овладела ею еще до получения результатов. Она всегда чрезмерно остро реагировала на кашель или одышку, не пускала меня в школу или заставляла поменять планы ради дополнительной консультации или беспричинного визита в клинику. Однажды, в третьем классе, я закашлялся во время нашего хорового выступления, и она буквально остановила концерт, стащила меня со сцены и повезла проверить, все ли в порядке. Сейчас все намного хуже, чем было. Больница за больницей. Один экспериментальный курс за другим. Каждую неделю еще одна, очередная, попытка решить проблему, вылечить неизлечимое. Минута без капельницы или разговора о следующем шаге — это минута, потраченная впустую. Но вернуть меня в список очередников на легочный трансплантат уже невозможно. А с каждой неделей моя легочная функция слабеет. — Эта дрянь быстро цепляется. Казалось, вот только что был в первых номерах списка на трансплантацию, и вдруг… — Я прокашливаюсь, стараясь не выказать разочарования, и пожимаю плечами. — Вот так. Какой смысл зацикливаться на том, что могло бы быть? Дима фыркает: — Теперь понятно, что именно такое отношение… — копируя меня, он пожимает плечами и дергает головой, как будто отбрасывает волосы, — и сводит Антона с ума. — Ты, кажется, хорошо его знаешь. Что с ним такое? В чем проблема? Мне он сказал, что у него бзик такой — все контролировать… — Называй это как хочешь, но Тоха держит себя в руках. — Он перестает катать скейт и улыбается. — Мне он точно не дает распускаться. — Любит командовать. — Нет, он и есть командир. — Судя по выражению у него на лице, именно это он и имеет в виду. — Ему тоже несладко пришлось, через многое прошел. Теперь уже любопытно мне. Смотрю на него, прищурившись. Я хмыкаю и качаю головой. В этом крыле все, похоже, одинаковые в этом смысле. Здесь каждый думает, что если у тебя болезнь или какое-то расстройство, то ты уже типа святой. Полная чушь.  — он мой самый лучший друг уж и не помню с каких времен, — продолжает Дима, возвращая меня к сути разговора, и глаза его подозрительно блестят. — А я думал, ты его любишь, — поддразниваю я. — Да, черт возьми, я его просто обожаю. — Он говорит это так, как будто никаких сомнений и быть не может. — Ради него я бы на раскаленные угли лег или отдал свои дерьмовые легкие, если б они хоть чего-то стоили. Черт. Мне даже становится как-то не по себе от ревности. Если Антон хочет, чтобы я жил, должно быть он не так уж и сильно меня ненавидит, верно?