Докури мою

Дождик. Мне никто не нужен.

Я иду по лужам, мне никто не нужен.

Я иду по лужам, мне никто не нужен.

Я иду по лужам, мне никто не нужен.

Я иду по лужам

Мне никто не нужен.

Богдан Моё детство пахнет водкой, смешанной с томатным соком, смертью уличных котов и песочным одиночеством. В то время мать предпочитала запирать меня дома в комнате общежития с ведром для отходов и кастрюлей холодных макоронов. А потом наняла какую-то тётку, которая гипотетически должна была за мной приглядывать. Ага, конечно. До сих пор помню это нечто. Зелёная, худая и вечно больно ударяла меня острыми локтями. Выгоняла в коридор секций общежития, а сама звала каких-то мужланов из соседних домов. До сих пор противно вспоминать, что потом приходилось спать на диване после них. В то время моими собеседниками являлись вороны, уличные собаки, изредка — пьяные соседи. Другие дети не принимали меня. Дети жестоки. Дети-звери ещё жёстче. У меня, к слову, нет мизинца на правой ноге. Вот это я понимаю, маленькие невинные детсадовцы. Милота. После этого я вообще перестал выходить на улицу, и тупо ютился в подъездах. Итог: наблюдал как взрослые били друг-другу морды, а подростки нагревали ложку над свечой и затягиваются-затягиваются. Лучшее время в жизни. Детство нельзя тратить на ерунду. Я и не тратил. Учился высшему навыку ненависти к этому миру. Моё детство запечатлено в виде кровавого (но сейчас уже коричневого) пятна на стене, стащенных из ларька браслетиков и шрама на животе. Зато нет фотографий. Никаких. Абсолютно. Пока у всех мамочек фотографии их детей в костюмчиках кроликов, пиратов с новогодних ёлок, у меня с того времени остался маленький складной ножик под подушкой и футболка с Губкой Бобом. Неплохо, и даже не обидно. Только неприятно, совсем чуть-чуть. До рвоты. — Ответь что-нибудь. Женщина с волосами-соломой, тонкая и морщинистая, словно обломок березы, сидит за столом на кухне. Мне сложно назвать тебя матерью, тебе легко меня игнорировать. Тебе легко подняться, открыть окно на кухне и закурить. Молчание, прерываемое лаями псин с улицы. Медленно наступает закат, окрашивая соседние дома в цвет жвачки хуба-буба. Занавески качаются туда-сюда, задевая её пучок на самой макушке. Упираюсь плечом в косяк двери, от переживания кусая губы и напряжённо дыша. Мать пришла на два часа раньше и выглядит паршивее обычного. Гнездо червей затаилось в животе. Что ты, блять, натворила? Почему не говоришь ничего? Почему я должен всё выпытывать у тебя, как ебучий Шерлок Холмс? А блять, почему? — Увидь тебя сейчас отец, он словил бы инфаркт. От столь резкого, непонятного и запутанного предложения из её уст, отступаю на шаг. Какого хуя? Причем тут отец? Что с моим видом? Пока куча вопросов вертятся в голове, я теряю бдительность, и очухиваюсь только когда чужие пальцы грубо хватают за волосы и со всего размаху ебашат об навесной шкаф с посудой. Хороший шкаф. Германский. А посуда и вовсе разрисована каким-то художником. Загляденье. — Ты, ёпт, блядина, долго у меня на шее будешь сидеть?! Вдох. Выдох. Контролируй себя. — Я на тебя трачу дохуище деньжат, а ты?! Ты чего добился, а?! Отхаркивайся, плюйся, вытирай кровь с носа. Не отвечай. — Как педик ходишь в этих шмотках, весь оброс! Чёлка пидорская! В чёрный красишься, таблетки какие-то пьёшь! Нарик, да? Наркошишь? Отвечай, су-у-ка! Не поднимай взгляд. Обопрись рукой об стену. Дыши, дыши. Только не отвечай и, ни в коем случае, слышишь, блять, НИ В КОЁМ СЛУЧАЕ не смотри на сушилку с ножами. — Всё сына, всё нахуй! Маму уволили! Будешь теперь лапу сосать, чтобы выжить! Или закладки искать, умеешь, а? Противный вороний гогот режет слух. Вот оно как. Уволили тебя, а злость льётся на меня? Круто. Умничка. А мне ведь так хотелось показать сообщение от администрации колледжа. Получить впервые за семнадцать лет «умница, сын». Возможно, хотелось, чтобы мягко погладили по плечу, или просто улыбнулись в ответ. На что я рассчитывал? Сама наивность. Не отвечаю, шаркаю голыми пятками по кухонному ламинату до раковины. Врубаю воду (конечно, холодную, за горячую блять никто не заплатил). Умываюсь, прощупывая нос. Слава богу, не сломан, а сосуды лопнули, от этого и кровь. Ещё и губу прикусил. Вроде не тошнит и голова не болит, сотрясения нету. По жёлтой раковине расползаются пятна крови, тут же смывающиеся жёлтой водой в канализацию. А когда поворачиваюсь обратно, опять вижу, как она с трясущимися руками курит в форточку. Встала ко мне спиной. Ошибка. В голове сразу возникает план. Схватить бутылку, и, блять, ударить по макушке со всего маху. Окрасить волосы противной скользкой жидкостью. Так, чтобы глаза закатились. Так, чтобы зубы все выпали к чертям. А стекло воткнуть в самый висок. Чтобы билась нахуй, в конвульсиях, истекая кровью. Чтобы покрылась синяками, и хрипела, хрипела. Поморгав, отгоняю от себя все ненужные мысли. Дыши. Иди в душ, ополоснись. Остуди тело, приди в себя. Переоденься. Только блять не смотри на неё, не повторяй чужих ошибок.

***

В комнату солнце не заглядывает никогда. Кактус мёртвый насквозь. На блюдце лежит зажжённое благовоние. Струйка пахнущего дыма летает по комнате, отталкиваясь от потолка и улетая в открытые окна. Зелёные трубы торчат по углам. Маркиз, котёнок, которого я подобрал буквально неделю назад, лезет под футболку. Моё маленькое солнышко. Одинокое, мяукающее когда-то под машиной. Единственная собственность в то время — блохи и напуганные глаза. — Знаю, мой хороший, одиноко. Но мы справимся. Ты справишься. Беру котёнка в руки и целую в рыжую макушку. Чистую и пушистую. Непонятно, кого пытаюсь утешить, себя или его. Наверное, обоих. Я в омуте. Вместо чертей мать и мой собственный внутренний голос. А жвачки в детстве, стащенные из местного ларька, единственное что нужно было для счастья. Сейчас время неумолимо идёт вперёд, таща тебя на поводке. А ты, как бродяга, рвёшься куда-то, к летающим бабочкам, к зелёной траве, скулишь. Но против воли ползёшь дальше. Про отца она, конечно, зря. О мёртвых либо хорошо, либо никак. И это факт.

***

Совершенно не летний холодный ливень разбудил в шесть утра. Обычно желтоватые стены сейчас сделались серыми, зелёная муха неприятно жужжала и ползала на люстре, раздражая всем своим видом. Котёнок уткнулся носом в собственный живот, свернувшись клубком на моей подушке, щекоча шею хвостом. Плед скомканным монстром лежал на полу. Кровать скрипит. Прихрамывая, лезу в шкаф. Огромных усилий стоит открыть его так, чтобы вещи не вывалились прямо на пол. Сонный, злой, встаю на весы, с замиранием сердца ожидая цифры. Шестьдесят пять и семьсот грамм. Достаточно пары минут на подсчёты. Ага. Со вчерашнего дня ушел килограмм. Это учитывая голод, и воздействие таблеток. Вроде неплохо, но… Но хочется большего. Или даже скорее, меньшего. Шестьдесят ровно. Так, чтобы ключицы красиво торчали, а запястье можно было бы с лёгкостью обхватить большим и средним пальцем. Тогда я остановлюсь. Правда. Я смогу. Интернет на телефоне слабенький, еле-еле ловящий интернет. Нужно думать что-то про подработку. Мать увольняют не в первый раз, но она всегда находит новое место. Только каждый раз по-разному. Может через неделю, а может через месяц, а то и два. А деньги надо откуда-то брать. Ехать на поля? Вроде как вариант, но я до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю свои прошлые попытки. За каждую смену я получал косарь с копейками, ноющую спину, боль в ногах и фырканье хозяина полей. А могли заплатить и вовсе меньше, аргументируя «ты мелкий, тебе не особо нужно». Но что ещё? В репетиторстве я как говно в проруби, несмотря на хорошие оценки в области алгебры и геометрии. Надо будет полазить по городу, и хотя бы грузчиком куда-то устроиться. А пока натягиваю на тело потрёпанные джинсы и потасканный свитер. Отсчитываю последние деньги на пачку, гремя мелочью. За спиной пятилетний стаж курения, в карманах сладкие леденцы. Та ли эта подростковая жизнь о которой можно мечтать? Выглянув в коридор, замечаю, что матери в квартире нету. Вообще. Ни на кухне, ни в зале, ни в ванной. Тревожность ползёт к глотке, перекрывая воздух и способность адекватно мысли. Так, успокойся. Раз-два. Она наверное у соседки как всегда зависает. Три-четыре. Собери бутылки в пакет. Пять-шесть. Выйти в подъезд. Семь-восемь. Выкинь свою паранойю вместе с мусором в зелёный бак. Панельки, словно монстры с десятком глаз, ртов и носов следят за каждым шагом, монстрами оставаясь позади. Так и не скажешь, что лето. Туман давит в самую макушку, моросит дождик. По дороге успеваю понаблюдать за повседневной картиной. Ворона жрёт внутренности голубя, подцепляя клювом тонкую кишку. Не пугает. Никакого страха. Сплошная апатия. В ларьке всё так же. Куча-куча всякого, начиная с жвачки за два рубля, заканчивая каким-то странным сервисом. Ларьки этим и хороши. Никому не важен твой возраст. Для галочки конечно могут спросить «восемнадцать есть?», а услышав положительный ответ, кивают. Новый, блестящий «Донской Табак» приятно ложится в ладонь. Закуривая, иду вновь через дворы. Какая-то собака начинает бежать за мной, но поняв, что ничего не получит из съедобностей, гавкает и убегает к какой-то кошке. Россия дышит морозом в затылок. Россия мягко обнимает за шею, намереваясь придушить. Россия заботливо гладит по голове, а потом ударяет со всей силы по асфальту. Россия дом и ад одновременно. Россия везде одинаковая.