Упиваясь лаской дьявола

       — Помилуй, Господь! Мёртв! Он мёртв! За что же грешную его душу забрал ты, Господи! — Громкие вопли служанки пробирали каждый кирпич стен особняка. Серёжа вскочил с кровати в холодном поту, нервно оглядываясь и рвано дыша. Не придавая значения своему внешнему виду, он бросился к двери. По коридору верхнего этажа носилась девушка, громко плача и все вскрикивая: «Помилуй, Господь! Ужас-то какой!». Заприметив Сергея, её большие зелёные глаза ещё пуще прежнего заслезились. Она тотчас же бросилась ему на руки, продолжая рыдать навзрыд.       На эти душераздирающие рыдания явился и дворецкий. Его выражение лица тоже не было спокойным. Разумовский искренне не понимал, что происходит, от чего такая неразбериха и паника с самого утра. Не успел он ещё отрезветь от сна, посему забыл напрочь обо всем, чему довелось случиться ночью, и искренне пытался сосредоточиться и понять, что же творится сейчас.        — Помилуйте, мадам, оставьте юного господина, — С жалостью произнёс дворецкий оттягивая девушку от Серёжи. Она, не долго думая, вцепилась в мужчину, ни на секунду не прекращая всхлипывать.        — Что случилось? — Обеспокоено спросил Сергей перескакивая взглядом то на служанку, то на дворецкого. Он было, и не понял ничего совершено, даже и среагировать не успел на эти крики и рыдания.        — Помер бедненький! Забрал Господь его душу! Да ведь всех же нас заберёт, только не болел же ничем хозяин, и все равно помер! О Господи, помилуй! — Громко вскрикивала девушка чередуя дрожащий голос с плачем. Она натура крайне восприимчивая, даже мертвая крыса с ума её свести могла; от чего угодно заплачет. Неизвестно, как она ещё сознание-то не потеряла, право истерика у неё была страшная.        — Как умер? Кто умер?! — Страшно испугавшись, Серёжа был готов крепко вцепиться в плечи дворецкого, только воздержался — хватит ему и рыдающей девушки на руках. Мужчина с сожалением и жалостью глянул на него, успокаивающе поглаживая вздрагивающую спину служанки.        — Отец Ваш, царство ему небесное, мёртв лежит, в покоях своих…

***

Мёртв

      Это словно повторялось разными голосами в голове на протяжении всего дня. Серёжа не воспринял это сразу. Не стал отрицать, не стал биться головой об стену с криками «не верю», и, естественно, не стал рыдать в отчаянии. Все ведь так, как ему хотелось изначально, и каких-либо причин для сожаления нет. Вероятно просто шок. Неожиданно это было, тем более, если изволить вспомнить, что Сергею ещё не довелось обдумать случившееся ночью. Он и вовсе пока об этом не вспоминал. Не на том было сосредоточено внимание.       Конечно любая смерть несёт за собой тонну всяких разбирательств, вопросов, затратных мероприятий и, как без этого — нервов тех, кому ещё повезло жить. Больше всего, в моральном плане, пострадала служанка. По иронии судьбы, мертвого хозяина она увидела первой, и будучи до ужаса ранимой и нежной — прорыдала чуть ли не весь день. Дворецкий все носился то к ней, дабы постараться успокоить, то к Серёже, дабы обсудить это событие с человеком, сохранившем относительно холодный ум.       Перед мужчиной можно было не играть верного сына, которого эта новость буквально убила изнутри; он работает здесь давно, и не раз ему доводилось лицезреть вещи, которые не могут нести за собой даже малейшее проявление сочувствия или любви. Проще говоря — он понимал, что страдать Серёже незачем. Но все-таки какой-то, пусть даже самую малость, подавленный вид отыграть стоит. А шок, благо, и вовсе отыгрывать не пришлось.       Само собой, что перед тем как поверить, нужно, все же, увидеть. Серёжа не сразу направился в комнату отца, но, казалось, этого все равно не избежать. Хочешь или нет, а увидеть прийдется. Пока он нерешительно топтался у двери в отцовские покои, нагнетали атмосферу отчего-то очень громко тикавшие часы, и буквально каждый щелчок, через раз, попадал в такт ускоренному сердцебиению.        Разумовский сильно вздрогнул, сдерживая норовящий вырваться от испуга крик, когда к нему резко прикоснулись, положив руку на плечо. Каковы-бы страшны ни были мысли о личности того, кто это был, а оказался это всего-лишь дворецкий. Он как раз нёс служанке стакан воды, чтобы та хоть немного могла перевести дух (право, как тяжело с крайне чувствительными людьми). Как заметил у двери Серёжу — сразу понял, что к чему.        — Там бояться нечего, сэр — Успокаивающе произнёс он, подбадривающе похлопывая юношу по плечу — Живых бояться надо, усопшие страшны лишь ликом своим. Я глаза ему ещё, право, не закрыл… да Вы и не смотрите в глаза, так и покажется, что спит. Он ведь, пока ещё, точно как спящий… али может мне с Вами войти?        — Не стоит, благодарю. Я должен сам это увидеть, — Отчужденно ответил Сергей даже толком не поняв, о чем твердил ему старик. Но голос его всегда успокаивал. Дворецкий понимающе кивнул и, услышав очередной громкий, девичий вой, поспешил на звук.       На словах смел, а на деле все же страшно. Да ведь не от вида мёртвого тела страшно, нет, конечно нет! Страшно увидеть последствия своего сбывшегося желания. Он убил. Не сказать, что сожалеет, совесть до боли в голове не грызёт, ком в горле не стоит, а все равно страшно. В мыслях то, все выглядело проще: мёртв и мёртв, не человек ведь — шваль последняя. Отчего жалеть? Отчего боятся? Ты теперь свободен!

А все равно, чёрт его дери, страшно

      Подрагивающая рука наконец обхватывает пальцами круглую ручку. Серёжа все ещё сомневается. А может и не стоит смотреть? На похоронах насмотришься, сейчас-то к чему это? Однако руку уже будто приклеило к ручке и не отдерешь. Он застыл. Зажмурился. И таки дёрнул дверь! В комнате было темно, лучи света с коридора сразу осветили кровать по центру, и лежащего на ней человека. Одеяло было сдернуто с него, но лица видно не было. Впрочем, Серёжа и не очень горел желанием его рассматривать.       Стоял на пороге он ещё дольше, чем у закрытой двери. Тикающие часы только сильнее давили на голову, а тело вовсе замерло не желая шевелиться ни в какую сторону. Нервно дыша Серёжа сжал в кулаки кружевные рукава своей рубашки. Нужно-ли идти дальше? Нужно-ли увидеть поближе? Разумовский не сводил с него взора: тело абсолютно никак не шевелилось. Он мёртв. Конечно мёртв. Необходимы-ли ещё какие-нибудь доказательства?       Колени предательски затряслись когда Сергей решился сделать несколько шагов вперёд. Тишина была слышна отдалено и не нагнетала, вместо неё давящими звуками были собственное дыхание, тиканье часов и скрип паркета. Все это, впрочем, доказывало, что Серёжа все ещё в сознании, а то неясно с чего, но очень «захотелось» его потерять.       Света с коридора недостаточно, дабы разглядеть все в деталях. Серёжа прищурился, всматриваясь в часть лица, которая была видна с его ракурса. С минуту ничего отчётливого видно не было, но показалось, будто что-то неожиданно мелькнуло в том месте, где по анатомии у людей находятся глаза. Сергей тотчас же выпрыгнул вон из комнаты, громко хлопнув за собой дверью. Все. Хватит с него подобных картин.

***

      Ближе к обеду в доме стало, как бы это иронично не звучало, оживлённее. Пришли санитары, люди из морга, составляющие документы о подтверждении смерти. После этого предстоит ещё много беготни по всяким бюро для оформления наследства, организации похорон и прочее-прочее. Сейчас это волновало меньше всего. Серёжа отчужденно слушал и, порой, отвечал на вопросы, которые ему задавали пришедшие люди. Договорились провести ритуал погребения как можно быстрее, а уже после заняться вопросами о переоформлении имущества.       Особо разбираться в деле, к удивлению, не стали. Оформили все как смерть от сердечного приступа не вдаваясь в подробности. Врачи, тело, конечно осмотрели, но не обнаружив следов убийства или самоубийства, в добавок немного покопавшись, выдали именно такой вердикт. На более детальное исследование тела в морге для обнаружения, возможно, какой-то другой причины смерти, Серёжа разрешения не дал. Мол: ни к чему это, и так ведь все понятно. К тому же, как это необычно, но врачи особо и не настаивали. Выяснили, что усопший ни на что не жаловался, ничем не болел, а стало быть, от старости и почил. Или может перенервничал отчего-то, человек-то он вечно за работой, это все знают, вот и не выдержал — перетрудился. В общем, на том и порешили.        — Мы заберём его сейчас, а Вы, будьте добры, пожалуйте к нам завтра с утра. Обсудим все детали да вопросы, — Безэмоционально тараторил молодой мужчина, наскоро что-то записывая себе в блокнот. Разумовский одобрительно кивал, не особо будучи в состоянии, в котором можно запоминать какую-либо информацию. Не привык он к такому большому количеству людей в одном помещении. Коммуникабельность и социум вещи ему, увы, дающиеся с трудом. Так или иначе, они пожали друг другу руки, мужчина фальшиво высказал «своё соболезнование» как он говорит всем, с кем сталкивается на своей работе, и попрощался.       За ним следом из особняка выходили врачи, на носилках снося по лестнице тело мертвеца. Серёжа сразу отступил подальше, якобы, чтобы не мешать, но на деле просто не хотел лишний раз лицезреть неживое тело своего отца. Однако, пока его выносили, голубые глаза машинально уставились на усопшего, и Серёжа готов был поклясться, то мгновение, когда проносили этот ужас мимо него — глаза отца смотрели аккурат на него; смотрели с испугом, как могло показаться на первый взгляд, но Разумовский успел рассмотреть там нотки ненависти и презрения. Показалось, что ещё немного, и бледные, сухие, потрескавшиеся губы зашевелятся выговаривая своим хриплым голосом «Убийца!».       Он настолько детально себе это представил, что даже засомневался: точно-ли это всего-лишь фантазия? Что бы это ни было, а жутко стало невыносимо. Не голос совести это был, нет. Страх. Отчетливый, противный, пускающий по телу холодный пот страх. У парня закружилась голова, вещи перед глазами резко превратились в набор разноцветных пятен, ватные ноги подкосились и он бы точно упал, если бы дворецкий вовремя не заметил ухудшение состояния юного господина.        — Сэр, Вам нехорошо?! Господа, не закрывайте двери, нужен свежий воздух! — Обеспокоено крикнул он выходящим врачам, подхватывая Серёжу под руку. Парня перенесли на диван, продолжая спрашивать что-то о самочувствии, но он совершенно ничего не слышал. Один из санитаров вернулся в здание, предлагая медицинскую помощь. Но и этого Серёжа не слышал. В голове все повторялось и повторялось это выдуманное слово, никем не произнесённое, но до страшного реалистичное: «Убийца!».

***

      Вне сознания Сергей пробыл недолго, может, минут с десять, не больше. Открыв глаза он увидел родной вестибюль, рядом восседала служанка. Услышав болезненное мычание со стороны Серёжи, она закопошилась, сразу подставляя ему стакан воды.        — Как Вы, юный господин? — Речь её была тихой и перепуганной. Слишком много страшных событий за один день для её шаткой психики.        — Я… Благодарю, все хорошо, — С ней Серёжа всегда старался говорить мягче, чем в обычной жизни. Почему-то он очень боялся её чем-либо задеть, поэтому отношение к ней было, почти как к ребёнку, тем более, когда она в таком состоянии. Разумовский постарался подбадривающее улыбнутся, по-доброму, как он обычно улыбается, но головная боль мешала расслабить для этого лицо, брови свелись к переносице.        — Как же Вам наверное тяжело! Знали-бы Вы, как мне жаль! О, Господь, как же мне жаль! — Девушка схватила его за руку, крепко-крепко сжимая её ладонями и припадая лбом, жалостливо продолжала: — И ведь помочь Вам не могу ничем, ей-Богу не могу! Ох, помилуй, Господь, какой же это ужас! Да ведь и неудивительно, что Вы в обморок упали, любой бы упал, родной-то отец! А я-то, глупая, так перепугалась, так перепугалась за Вас страшно… — Ещё немного и она снова зарыдает. Вот кого-кого, а её оставлять «присмотреть» за Серёжей, худшая идея; в данном случае, это за ней стоит присматривать.        — Оставь это, прошу. Со мной ведь все хорошо, да, бесспорно, трагедия это… — Он отыграл максимально страдальческое лицо, на которое только был способен в данный момент — Но я держусь. И ты, будь добра, держись. Справимся и с этим, видит Бог, справимся — Ласково повторял Разумовский, возвращая стакан воды служанке (право, он ей больше необходим). Девушка из последних сил сдержала порыв заплакать, активно кивая, соглашаясь с каждым словом юноши. Губы её дрожали, а глаза она и вовсе решила закрыть, дабы не искушать себя желанием рыдать.        Очень вовремя в дом вернулся дворецкий. Видимо, провожал «гостей», параллельно составляя небольшой график и план проведения всех необходимых операций, похорон, переоформления и прочее. Серёже очень захотелось оставить эмоционально-неуравновешенную девушку мужчине, и немедля пойти к себе в комнату. Наконец остаться наедине и обдумать все, что успело произойти за день. Собственно, так и случилось. Мужчина передал ему тот самый небольшой график, с просьбой изучить, и посоветовал прилечь поспать и, в принципе, как-то дать себе отдохнуть. Все-таки не просто переживать столько всего и сразу. Разумовский поблагодарил его, слабо улыбнувшись, и попросил сегодня его более не беспокоить.

***

      Счёт времени и понимание реальности — растворились друг в друге как химические элементы в реакции. Разумовский лежит на мягкой перине, тревожно бегая глазами по треснувшему потолку. Пальцы нервно теребят уголок одеяла пока их хозяин судорожно старается максимально здраво оценить пережитое. Начал он размышления ещё с момента возникновения первых мыслей об убийстве. И кто же мог подумать, что сработает? Он до последнего относился к этой идее с долей скептицизма, несмотря на наружный позитивный настрой, так что верилось в случившийся итог с трудом.       Серёжа в деталях вспоминал свой ночной диалог, с посетившим его Дьяволом. Теперь каждое произнесённое слово помнилось до пугающего совпадения четко. Будто бы кто-то прописал эти фразы на внутренних стенках его бедной головы, чтобы они навсегда и безвозвратно остались в памяти. Не менее ясно воспроизводился в сознании и образ этого дьявола. Птица обворожительно и пугающе красив. Как и подстать адскому искусителю быть красивым, дабы вкрадчиво затянуть невинного человека на путь греха.

Как проснёшься, не забудь избавиться от улик

      Разумовский настолько резко подскочил с кровати, что перед глазами все поплыло и потемнело, а тупая боль запульсировала в правом виске. Какие улики? Птица что-то оставил рядом с трупом, в надежде, что Серёжа позаботится об этом? Или даже специально?! Он ведь толком и не осматривал место преступления, вдруг действительно упустил что-то, что непременно нужно было убрать.       Но на деле, причин да столь крайнего волнения не было. Под «уликой» Птица имел ввиду «Доску Уиджи», и Разумовский это понял, когда заметил её на письменном столе. Демон специально её там оставил, при этом ещё и аккуратно положил планшетку ровно в центр, словно её только-только распаковали. Вопрос был в следующем: как будет правильнее от неё избавиться? Казалось бы, просто выкинуть и более об этом не тревожиться, но Серёжа жуткий параноик, поэтому не обошлась эта идея без мысли о том, что заметив её в мусорном ведре кто-то может связать эти события хронологической цепью и получить пусть и достаточно абсурдную на первый взгляд, но улику. То же самое будет, если её оставить у себя. Ведь не зря же Птица приказал от неё избавиться.       И все же, не так страшна эта улика, чтобы продумывать гениальные планы избавления от неё. Наверное стоит подождать ещё пару деньков, чтобы не вызывать лишних подозрений (странно будет, если сразу после убийства он вдруг решит выбросить мусор. Подразумевается, что травмированный смертью родственника человек, вообще об этом думать не будет), сложить её в коробочку так, будто бы к ней и не притрагивались, а потом через недельку попросить выбросить за ненадобностью. Вполне возможно Птица просто хотел понагнетать обстановку, подкинуть дровишек в костёр тревожности. Демону это очень даже свойственно.

***

      День обещал быть тяжелым. Непременно предстоит поехать в морг, получить справку о смерти, забрать тело и как можно быстрее похоронить. Обычно это не делается в один день, поскольку процедура сложная, но Серёжа сразу решил — похороны пышными не будут. Некого звать, не для кого накрывать траурный стол и приглашать священников, да и желания совершенно нет. Парню лишний раз не хотелось видеть этот труп, не то что устраивать долгие поминки, придерживаясь всех обрядов.       Дворецкий, по приказу взявшийся помогать, разделял это мнение. Может не все пройдёт согласно обычаям, но быстро и без лишнего шума. Новость о смерти подпольного врача и так быстро разлетится по городу, а так как их семья никогда не была особо общительной, никто не удивится узнав, что похороны уже успели пройти и никто посторонний приглашён на них не был. Сентиментальной служанке, которая была бы совсем не против реветь перед гробом несколько часов, объяснили такое «сокращение программы» тем, что звать попросту некого да и стоит приберечь деньги на похороны человеку, который ненавидит тратить их на лишние мелочи.       И действительно, Серёжа задумался об этом: будь у отца возможность самостоятельно прописать план своих похорон — он был точно таким же. Просто, быстро, без лишних роскошей, застольев и слушания церковных песен. От мысли, что он так удачно, пусть и случайно, исполнил его желание, стало противно. Но сейчас, право, не время для гордости.       Кстати о деньгах. Перепись имущества тоже не стоило откладывать надолго. И пусть Серёже нечего бояться внезапных личностей, у которых с ним есть какие-то родственные связи и они потребуют часть наследства; но все равно пока документы не оформлены, деньги и особняк остаются ничьими. Поскольку на идущий день и так было положено слишком много ответственных дел, этим решили заняться по утру следующего дня.       Примерно к десяти часам утра Разумовский ужасно нехотя и с поднявшейся тревожностью отправился в морг. В то же время дворецкий занялся поиском самого простого и быстрого похоронного бюро.

***

      Вопреки опасениям о невыносимой долготе и сложности, день прошёл быстро. Обошлось без каких-либо задержек, сотрудники и морга, и бюро действовали очень оперативно, не задавая лишних вопросов и не акцентируя внимания на совершено незначительных вещах. Конечно не все было так просто с психологической точки зрения. Серёже было тяжело находиться рядом с мертвым отцом, и только оживлённый диалог с врачем помогал отвлечься от искажённого смертью лица. Глаза его сейчас были закрыты, но ей-Богу, парню все равно казалось, что они, сквозь морщинистые веки пристально на него смотрят.       Врач ещё постоянно отводил Серёжу подальше, бережно кладя руку на плечо и успокаивающее продолжал что-то говорить о справке. Словно понимал, как юноше нелегко участвовать в этом процессе. Меньше чем через час бригада водителей помогли доставить тело домой. Не хотелось везти мёртвого назад в особняк ещё больше, чем видеть, однако нужно было терпеть и театрально изображать печаль и плохое самочувствие. Впрочем последнее и изображать не приходилось.       Повторяюсь, в этот день все, на удивление, шло слишком хорошо и быстро. Стоило вернуться домой, как там уже был священник и какой-то человек, видимо из похоронного бюро, который сразу накинулся на Серёжу со слишком фальшивыми и льстящими любезностями. К часу двенадцатому должна была подъехать машина с гробом и работники с лопатами, до того предстояло отсидеть с покойным и послушать персональную службу.       Это было ещё более неприятно, чем время проведённое в морге, но, как ни странно, и этот процесс быстро закончился. Больше внимания Серёжа старался сосредоточить на служанке, которая естественно плакала слушая все эти тексты от батюшки. Успокаивая её, Разумовский и сам отвлекался от навязчивых и неприятных мыслей.       Так, время летело слишком стремительно, и вернулось к своему обыденному ходу уже тогда, когда стоя рядом с горой сырой земли, Серёжа с холодом в душе наблюдал за медленно опускающимся в яму гробом. Четко запомнил он только это мгновение. Что было до: как приехали люди забирать тело, как они ехали на кладбище и как отпевали и в последний раз прощались с покойным; и что было после: как он смотрел на уже зарытую могилу, как дворецкий напомнил, что пора идти домой и как они все-таки вернулись в особняк — Разумовский не помнил совершенно. Даже своих мыслей по дороге, или действий по возвращению домой — ничего.       Незнамо как, но время уже было вечернее. Хоть и казалось, что все эти операции заняли всего несколько часов, на деле, только сейчас удалось проанализировать все отведённое для этого время. Осветлилось сознание Сергея уже совсем поздно, когда он заметил в своих руках полупустую бутылку виски. Право, в таком случае, слово «осветлилось» немного неуместно, Серёжа уже был пьян.       Пить он начал совсем не от горя, ни в коем случае. Отчего и сам не понял, но в голове очень громко рычали настойчивые мысли о том, что выпить непременно надо. Несмотря на быстроту проведённых похорон — он был очень уставшим и как никогда хотелось принять горячую ванную и выпить крепкого виски. Так он и сделал. Отправив прислугу отдыхать, засел в гостиной второго этажа у камина и распивал алкоголь уже прямо с горла.       Помимо огня, освещением служила и керосиновая лампа, стоящая на центральном столе. Это к тому, что в комнате не было слишком светло, но достаточно, чтобы видеть все почти в деталях. Углубляя в романтично-печальную атмосферу, помещение наполнял оранжевый свет, который особенно красиво сочетался с мебелью из чёрного дуба. Серёжа сидел в мягком красном кресле, был одет лишь в лёгкий шифоновый халат с необычным золотистым узором, глаза его блестели пьяными искорками а щеки и уши горели естественным румянцем. Он устало замычал, зарываясь рукой в растрёпанные рыжие волосы, которые при таком освещении казались только ярче. Время близилось к полночи.       Алкоголь действовал своеобразным успокоительным, помогал отвлечься от плохих мыслей. А они сейчас не на шутку озверели. Ночью всем страхам свойственно выползать наружу, потому что разыгравшееся воображение всегда подливает масла в костёр, и любой шорох, писк, скрип и прочие неожиданно возникшие звуки — удивительно подходяще сходились с фрагментами пугающих вещей, сидящих в голове. Конкретно сейчас (да и, в принципе, весь день) перед глазами всплывала только одна картина…

Убийца

      Серёжа вскочил с кресла, чуть не выронив бутылку из рук. Да, алкоголь помогал отвлечься, но ненадолго. В голове всё снова и снова возрождался, подобно фениксу, тот злополучный момент, когда труп родителя выносили из особняка. Его мертвецкие глаза, смотрящие аккурат на Серёжу, испуганный вид и обсохшие, потрескавшиеся губы в дорисованной фантазии произносящие лишь одно слово: «Убийца».       Как на зло разум принялся старательно воспроизводить этот фрагмент в памяти, приукрашивая жуткими подробностями. Снова и снова, словно при просмотре фильма заело плёнку, и она повторяла все один и тот же кадр. Разумовского бросило в дрожь, от навалившегося страха дыхание стало неровным, нащупывая рукой своё сердце в груди, парень ярко ощущал отбивающиеся от собственной ладони удары. Мысленно начав их считать, представляя самый громкий тон читающего голоса, Сергей, слегка дрожащей рукой, поднёс горлышко бутылки к поалевшим губам, и, стараясь не сбиться со счета, выпил столько, сколько только мог. Виски осталось буквально на донышке.        — Покойника оплакиваешь? — С нескрываем сарказмом спросил голос, разрезавший собою гнетущую тишину. Серёжа пискнул, рефлекторно прикрыв рот руками из-за чего все-таки уронил бутылку на пол. На удивление, упавши на ковёр а не на паркет — она не разбилась, но остатки алкоголя мигом разлились по бордовому ворсу. Птица, сидевший в кресле где пару минут назад располагался Разумовский, залился громким смехом. Ему всегда смешно от реакции людей на его резкие появления.        — Вы так меня напугали… — Чуть-ли не плача прошептал парень, психика которого ещё не успела отойти от пугающих шуток сознания, а тут этот Демон решил добить её своими шуточками.        — Я делаю то, что должен, тебе не кажется? Или ты забыл, что я не человек? — Риторические вопросы звучащие максимально невозмутимым тоном. Птица подпер рукой щеку внимательно осмотрев Серёжу снизу вверх, а потом как-то недобро ухмыльнулся, издав при этом прыскающий звук. Секунду назад лежащая на ковре бутылка, оказалась у него, чему Разумовский даже не стал удивляться — У-у, да ты, похоже, совсем уже пьян, — Заключил пернатый вертя бутылку перед собою. Толстое стекло очень красиво переливалось на фоне каминного огня — И даже не удосужился оставить мне, — С чуть-ли не обидой произнёс Птица, ставя бутылку на столик рядом.        — Я могу принести ещё одну, если хотите, — Напряжённо бегая глазами по комнате, сказал Серёжа, словно обращался вовсе не к Ворону. Его сейчас посетила мысль о том, что если Птица как демон реален, может-ли не упокоенный дух отца сейчас появиться здесь? Это, к необыкновенному удивлению, пугало куда больше, чем крылатый, рыжий, самодовольный демон. Разумовский громко сглотнул, забыв о словах сказанных несколько секунд назад. Со лба стекла капля холодного пота.        — М? Что с тобой такое? — Само собой, не скрылось это волнение от янтарных глаз, и не скроется его суть. Не дожидаясь ответа Птица поманил Серёжу к себе, при этом пристально смотря в его бегающие туда-сюда зрачки. Парень двинулся вперёд, почти безвольно, не концентрируя на собственном действии должного внимания. В голове только разгулявшиеся, по своей же вине, страхи. Не прошло и минуты, как пернатого такая рассеянность и не сосредоточенность на «себе великом», начала раздражать. Он грубо дёрнул Разумовского на себя.       Наконец отвлекшись от душащих тревогой мыслей, Серёжа на автомате упёрся руками о спинку кресла, чтобы окончательно не упасть прямо на Птицу. Но последний, похоже, как раз таки этого и добивался, посему юркие пальчики поползли по чужой талии, рельефы которой очень хорошо ощупывались сквозь тонкую ткань, и уже более нежно, слегка придавливая на бёдра, заставили юношу сесть Ворону на колени. Кое-как выворачиваясь, все, чего Серёжа добился, это сел боком, а не прямо. Его ноги, будто сами по себе, сразу закинулись на подлокотник кресла, заставляя корпусом откинуться на руку позади.       Отчего Демону понадобилось усадить Разумовского себе на колени — последний не понимал, но это, пожалуй, стало единственным сотрясением, которое сумело его сосредоточить на происходящем в реальности.        — Вы зачем это…? — Почти шёпотом спросил парень, боясь лишний раз дернуться после того как его ноги решили подвигаться сами по себе. Казалось, что теперь тело вовсе не контролируется, и это очень сильно пугало.        — Так ты ясно сосредоточен на мне, а не на глупом переживании, что кроется в твоей голове, — Птица, придерживая Серёжу за спину, поджал его к своей груди, и дабы поближе рассмотреть все глубины больного сознания, зарылся рукой в рыжие волосы, слегка царапая кожу головы — И как после встречи со мной ты можешь бояться этого? — Язвительно, с нотками нескрываемого отвращения спросил он, резко и брезгливо убирая руки.        — А Вы ведь можете знать наверняка? Он ведь не…? — Серёжа подумал, что существо столь могущественное, напрямую связанное с загробным миром, уж должно знать как избежать гнева не упокоенной души.        — Да за кого ты меня принимаешь?! — Сложённые за спину крылья опасно дёрнулись и зашумели. Почему-то это воспринялось как знак чего-то очень нехорошего, поэтому Серёжа поспешно попытался вскочить, однако кроме несчастного дёрганья больше ничего не смог. Только сейчас он в полной мере осознал, что, вообще-то, не сможет встать. Птица с раздражением выдохнул — Даже если что-то и изволит произойти с его стороны, мне не составит ни малейшего труда отправить эту гнилую душонку прямиком в озеро Коцит, поэтому немедленно прекрати думать об этом! Меня крайне сердит этот глупый страх.       Как ни странно, но после этого утверждения Сергею, будто по щелку когтистых пальцев, стало намного легче. Означало-ли это, что Птица намерен защищать его от любых невзгод, грозящих жизни? Естественно с целью сохранить сосуд, не более. Но какова бы ни была цель, а понимание того, что ты находишься под надежной защитой не может не успокаивать.        — Большое спасибо, — Смущаясь своему положению говорит Разумовский, ещё раз предприняв неуверенную попытку встать, но, как это неудивительно, тоже ничего не вышло. Ворон был доволен, что до рыжей головушки дошла суть его разглагольствований.        — Небось думаешь почему я так тебя держу? — Птица самодовольно хмыкает — Понимаешь, птенчик, я сделал то, что должен был по контракту, и совершено справедливо рассчитываю на оплату своих трудов. Конечно же я понимаю, что сейчас ты совсем не в том состоянии, чтобы идти «очищать свой город от грязи», именно поэтому желаемая мною оплата будет слегка другой. Но не волнуйся, она никак не выходит за пределы нашего уговора.        — Признаться… я совсем не понимаю, к чему Вы клоните, — И это было чистой правдой. Некоммуникабельный, асоциальный, не имеющий опыта в разнообразном общении человек, естественно не понимает намёков (разве что самых распространённых, использующихся в современной литературе), а уж тем более таких, с ярким уклоном на тему, которая для Серёжи ограничивалась исключительно учебником по анатомии. Птица, без доли притворства в изумлении поднял бровь.        — Да будет тебе известно, птенчик, у людей наблюдаются три самых главных страстей в жизни: деньги, алкоголь и секс. Деньги мне совершено ни к чему, с бутылкой алкоголя ты успел справиться без меня, а дальше скажи мне сам, чем тебе остаётся меня развлечь, — Демонам всегда в огромное удовольствие провоцировать людей на бурные, зачастую грешные эмоции. За этим до одури смешно наблюдать. Птица старательно сдерживался от издевательского смеха, следя за заторможенной реакцией пьяного человека, на подобные, уже практически прямые намёки.        — Позвольте… я, все же, просто могу пойти за ещё одной бутылкой… Бога ради, я… — Серёжа, осознав неприемлемость сказанных слов, прикрыл рот рукой. От Птицы было слышно лишь недовольное шипение. Упоминание «Бога» рядом с этим существом, ужасно плохая и опасная затея, и это он понял с самого начала — Прошу прощения, — Выдержав неловкую паузу он продолжил мысль: — Я, право, не способен на то, что Вы мне предлагаете… — Причин отсутствия возмущённых криков и яркого желания хлестануть наглое существо по щеке, за столь низкое предложение, было несколько: Серёжа был слишком пьян, чтобы окончательно и в полной мере осознать серьёзность намерений Демона; слишком страшно дерзить да перечить этому существу, и как бы сложно это ни было в таком состоянии, но нужно попытаться решить все мирно; и наконец — Разумовский действительно совершено ничего в этой сфере не умел.        — Ха-ха, знал бы ты, как все это меня забавит, — Задумчиво ухмыляясь произнёс Птица, зачем-то погладив парня по голове — Впервые держу в руках существо, столь невинное и столь грешное одновременно, — Он залился непродолжительным хихиканьем — Как на убийство пойти, так ты способен, а как похоти отдаться, так ни-ни. К твоему сведению, второй вариант среди людей распространённее, чем первый, — Серёжа густо покраснел. Естественно ему было неприятно об этом слышать, и может, он даже понимал, что Ворон специально делает акцент на том, что убийство это, совершил именно Разумовский, сам при этом прекрасно понимая, что ежели человек прибегнул к помощи Дьявола, стало быть, самолично на убийство уж никак не способен.        — Помилуйте, хватит так говорить, — Зло сведя брови к переносице говорит парень, чуть-ли не демонстративно отворачиваясь лицом от крылатого создания.        — Хорошо-хорошо. И все же дабы утолить свою скуку возьмусь-ка я за своё вознаграждение, — Стоило сухим губам припасть к тёплой и слегка покрасневшей шее, Серёжа активно запротестовал.        — Стойте! Я ведь не давал своего согласия, да и… и не было такого в уговоре, — Слегка засомневавшись в своих словах Разумовский посмотрел в янтарные глаза, надеясь увидеть во взгляде разочарование человека, чьё враньё было беспощадно раскрыто, но увы, в них читалось только демонстративное злорадство и самодовольство — Не было ведь…?        — Условия контракта гласят, что за непосредственное убийство твоего отца, ты платишь мне своим телом абсолютно во всех смыслах этого словосочетания, — Деловито затараторил Демон, словно читал вырезку из газеты о ново-принятом законе — И сдаётся мне, учитывая эти данные, твоё согласие здесь абсолютно не нужно, поскольку ты уже его дал. Впрочем знаешь, я позволю тебе решить ещё разок, естественно вопрос исключительно касающийся происходящего сейчас, контракт останется неизменным. Скажи мне категорично, что не хочешь этого и что можешь предложить мне альтернативу. Советую хорошенько подумать, ведь я не предлагаю тебе нечто губительное или неприятное. Все с точностью до наоборот, птенчик. Я может и Демон, но это совершенно не значит, что я не способен бережно обращаться с приглянувшимися мне… людьми. Я могу заставить тебя ощутить нечто настолько приятное, что ты едва-ли сможешь прекратить дрожать от наслаждения.       Заставив Серёжу ужасно смутиться и, одновременно, задуматься, Птица, все же, добрался губами до его щеки, после переходя на ушко, с тихими причмокиваниями целуя, сминая его краешек и наконец слабо прикусывая. Тело, в объятии перистых, рук невероятно напряжено, абсолютно не в силах в таких условиях разумно обдумать свой ответ. Ворон ласки не продолжает, успев по нескольким вздохам понять, где стоит остановиться.       Подстать дьявольским замашкам, дабы соблазнить на грех можно использовать не исключительно сладкие, вкрадчивые речи, но и не доведённые до конца действия. Дай ребёнку половинку пряника, он непременно захочет и вторую, если будет знать, что она есть.        — Ну так что скажешь? — Сопротивлений Сергея надолго не хватило, и на этот, совершено убийственный вопрос ответить все таки пришлось.        — Я… не стану противиться если Вы пообещаете, что я не пожалею об этом…        — Ох, птенчик, у тебя попросту не останется сил о чем-либо жалеть, — Птица незамедлительно подался вперёд, с опасно ощущающейся страстью собираясь подхватить Серёжу на руки. Последний, как сумел, его приостановил.        — И только если и впрямь бережно! — Поспешно добавил парень, кажется, не до конца понимая, как вовремя решил добавить это условие. Пернатый тяжело выдохнул с глухим рыком, оголяя в пошлой улыбке свои клыки. Он понизил голос, звуча хрипло и с томительной сладостью:        — Избавь себя от сомнений…

***

      Поясок шифонового халата из последних сил, слабым узелком держался на талии Серёжи. При том само одеяние легко сползло с плеч, почти полностью оголяя грудь, а снизу, и вовсе ничего не покрывая. Чужие руки крепко вцепились в голые бёдра. Парень лежал на диване совершенно открытым, раскрепощенным и до дьявольских судорог соблазнительным. Он неуклюже дёргается и слабо выгибается в пояснице практически от каждого поцелуя; густо краснеет от нашёптанных ему фривольных и неприличных фраз; тяжело дышит пока с припухших губ по подбородку течёт слюна; и бесстыдно издаёт эти сладкие, невообразимо приятные для ушей звуки наслаждения.       Да, Птица очень хорошо знает, как делать не только больно, но и до помутнения разума приятно. По большей части сейчас он развлекался. Никогда прежде ему не доводилось извращать столь невинное и неопытное создание, к тому же, очень чувствительное, из-за чего приходилось подавлять все порывы сорваться на резкие прикосновения, укусы, угрожающее рычание и прочее. Было безумно интересно и приятно, словно попытками утихомирить свои жестокие желания, он все больше и больше растягивает удовольствие. Серёжа просто восхитительно реагирует на любое его действие отчего трудно сдерживать умилительный смех.       Один из самых мучительных видов пыток — это пытка ублажением, и Птица в этом мастер не меньше, чем в пытках, где превалирует боль. Чем нежнее касаться — тем чувствительнее становится тело; чем медленнее целовать — тем сильнее смотивируешь партнёра самостоятельно тянуться за поцелуем; и, наконец, чем дольше растягивать прелюдию — тем нетерпеливее и несдержаннее будет человек, который изначально хотел, «чтобы с ним обходились очень нежно». Кто бы мог подумать, что исполнение этой безобидной просьбы, превратится в настоящее мучение.       Он издевается. Он просто-напросто, жестоко и долго издевается, это невыносимо… возбудить до такой степени и не заходить дальше, а все продолжать неспешно разрабатывать, даже игнорируя просьбы сунуть пальцы хоть немного глубже; легко целовать, по несколько раз, одно и то же место, и только после тысячи поцелуев там, дай Бог, перейти на другое. Ворон и своё терпение испытывает, и все для того, чтобы вдоволь наиграться.        — Какое страдальческое у тебя лицо, — Довольно подмечает пернатый, потирая своей ладонью красную щеку. Серёжа, ставший чуть-ли не зависимым от более решительных прикосновений, трётся об неё, жалостливо скуля — Быть может, мне стоит быть ещё медленнее…? — Гнусно растягивает фразу, словно не видит того, что Разумовский готов душу отдать, лишь бы он хоть на йоту ускорился. В голосе Птицы еле сдерживаемый, коварный смех.        — Нет, нет, нет! Прошу, все что угодно… а-ах! Все что угодно, только пожалуйста… пожалуйста быстрее! — Он вот-вот заплачет от нетерпения, от этой чертовой сладкой боли… как же хочется большего, хочется, чтобы Демон сделал уже хоть что-нибудь, чтобы только перестал играть с ним, и наконец уже взял! Ещё немного, и Серёжа не выдержит, будет кричать, что умрет, если Птица ничего не предпримет, будет плакать и просить, унижаясь до любого уровня, лишь бы ему сделали приятно.       Любопытно, что нежностью можно довести человека до такого. А вот ведь можно! И играть с таким, на самом деле, опасно. Уж тем более с неопытными людьми, которые не будут понимать, чего просят, под влиянием слишком дурного возбуждения.        — Что ж, этого и вправду достаточно, — Птица неспешно высовывает из податливого тельца пальцы, после чего почти безболезненно входит в очень тщательно проработанный анус, высовывая язык, чтобы блаженно выдохнуть и облизнуться.       Он продлил прелюдию настолько, насколько сам был способен. Сергей, в конце-концов, не выдержал — этого он и добивался. Не упустит же Демон возможности лицезреть медленное становление непорочной души на путь сладостного греха; как Серёжа сам не понимает, от чего так взбудоражен и чего жаждет, но тем не менее — глупо ведётся на все провокации и уловки, неспешно упиваясь похотью, которая все больше и больше ему нравится.       Птица, похоже, сам дуреет от мысли, что парень несомненно будет просить большего, не контролируя себя в плену слишком сильного удовольствия. Поэтому, даже не смотря на переход к более решительным действиям, он все ещё вёл себя так, словно время не имеет никакого значения, и любое, мать его, действие, можно продлить до пика возможного.        — М-мгх! Помилуйте… Ах! М-можно быстрее…? — Стонет Серёжа, почти бешено дёргая бёдрами в жутком нетерпении. Ворон специально отстраняется, почти выходя из тёплой, торопливо сжимающейся дырочки. Он двигается слишком медленно, слишком долго медленно, мучительно медленно даже для самого себя. Он жаждет услышать больше просьб, чтобы наконец выпустить на волю всю свою страсть, которая беспощадно сожрёт их обоих.        — Ты ведь хотел, чтобы я был нежен, — Наигранно удивляясь поднимает брови в изумлении и добивая парня окончательно, выходит из него полностью, слыша невыносимо жалостливый скулёж. Разумовский уже рыдает от нетерпения, ощущать которое становится по истине больно. Он сойдёт с ума если Птица не прекратит так нещадно его мучать — Но если ты так сильно жаждешь большего…        — Да! — Прервал его Серёжа, грубо, как за последний шанс, хватаясь за чужие щёки — Да! Да! Да! Молю Вас, не мучьте меня более! Прошу! Умоляю! — Голубые глаза все слезились, он перешёл на шёпот, дрожащим голосом продолжая умолять Демона наконец взять его, пусть грубо и нагло, но взять уже, сию же секунду — П-пожалуйста… Ах!       Птица получил желаемое. Сдерживаться больше нет никакого смысла. Он хватает Серёжу за бедра, чуть-ли не вспарывая их когтями, и толкается максимально глубоко, ни капли не беспокоясь о том мизерном шансе что-либо повредить партнеру. Теперь-то он ни секунды медлить не намерен. Никаких заботливых «дать привыкнуть» или «первые толчки должны быть аккуратными», нет! Хватит с него, хватит с них обоих. Весь запас чертовой нежности был исчерпан до самой жалкой капельки, теперь только звериная жестокость, страсть, зависимость и похоть. И, видит Черт, Серёже это безумно нравится. Он слишком многого натерпелся.        Демон двигается настолько быстро, насколько вообще способен, сопровождая резвые толчки довольным и громким рычанием. Он полностью контролировал чужое тело, мог легко его перевернуть, мог поднять, мог разодрать когтями, мог убить… оно сейчас слушалось только его, и реагировало только на его прикосновения и толчки. Крики Разумовского были громче, чем вопли узнавшей о смерти хозяина служанки       Серёжа незамедлительно кончил буквально от второго толчка; выгибаясь в пояснице, явно не боясь сломать себе хребет и, открываясь ещё больше, откидывает голову назад, сильно-сильно закатывая глаза чуть-ли не полностью пряча радужку под веком. Чередуя попытки глотнуть воздуха и унять дрожь, парень хрипло стонал от движений внутри твёрдого члена, не дававших ему отойти от первого и очень яркого оргазма.       Тело больше не слушалось, все мышцы сократились не желая хоть на секунду расслабиться и дать судороге исчезнуть. Сергей безвольно вздрагивал, неконтролируемый сознанием, которое благополучно было потеряно в экстазе.       Ворон все ускорялся, тяжело дыша, рыча, оголяя свои клыки, желая впиться ими парню в шею, перегрызть сонную артерию и жадно вкусить свежую кровь. Хотелось пить её, глотать, как вампир или оборотень; рвать клыками жилы, вены, разрывать мышцы, и упиваться, упиваться, упиваться чужой болью, и наслаждаться, наслаждаться, наслаждаться невообразимо приятным вкусом и дурманящими ощущениями. Безумная страсть всегда стоит на грани с жаждой крови. Благо, не озверев окончательно, у него хватает силы воли вгрызться не в шею, а в оголенное плечо, которое и без этого было украшено засосами. Птица не позволит себе убить свой новый сосуд, даже под влиянием таких ощущений.       Разумовский вскрикивает, выпячивает в шоке глаза, от боли резко приходит в себя, обращая внимание и на укус сопровождающийся страшными рыками голодного зверя, и на глубокие, страшно быстрые толчки, ощущающиеся гораздо, и гораздо сильнее после оргазма.       Чувствительность опасно возросла. Он предпринимает попытки к бегству при этом скуля и плача, не в силах унять слёзы от переизбытка эмоций. Парня прижимают к себе почти болезненно, грубо закрывая рот рукой. Вот теперь все ощущается слишком сильно и даже немного больно. Ещё чуть-чуть, и Сергей бы пожалел о своих мольбах о более грубом обращении с ним. Хотя неизвестно что хуже, так бы его замучили нежностью.       Впрочем, долго это не продлилось. Последние толчки Птицы были намного медленнее. Пока он кончал — продолжал двигаться, выходя почти полностью и тут же врываясь глубоко назад. Серёже оставалось лишь жалостливо мычать в чужую ладонь, пока его ноги рефлекторного вздрагивали от стимуляции чего-то глубоко внутри. Наконец Демон отстранился от окровавленного плеча, кажется, потихоньку приходя в себя. Блеск в янтарных глазах пропал, они стали мутны, дыхание было совершено неровным а на губах остались яркие следы крови.       Концентрируя взгляд на человеке перед собою, Птица видит прекрасную картину: развратный мальчишка, безвольно «растёкшийся» на красной обивке дивана; он тяжело дышит, он плачет, он дрожит, он выглядит слишком возбуждающе. Ворон улыбается, выпучив глаза. Становится страшно, когда улыбка перерастает в оскал, а оскал заменяет громкий смех. В порыве какого-то чувства, стоящего между умилением и желанием задушить, Демон хватает Серёжу за щеки и впивается клыками в его губы.       Разумовский мычит, на секунду отстраняясь чтобы поймать воздух, дальше его целуют напористо, давая испробовать собственную кровь на вкус. Птица слишком доволен, не может прекратить смеяться и целовать, ему чересчур понравилась эта награда.        — Ох, птенчик, — Тяжело дыша, пернатый опускает голову, рыжие прядки падают ему на лицо, от которого в поле зрения остался лишь искажённый в улыбке рот. Дыхание становится агрессивнее, будто у него из носа сейчас пар пойдёт — Мне мало, мне определённо мало, — Серёжа сию же минуту вскакивает, но из-за резкости движения у него закружилась голова. Птица хватает его за предплечье, переворачивает на живот и давит на спину.        — М-мне бы передохнуть немного-ох! — Договорить он не успел, в него быстро вошли, зафиксировав таз в удобном положении. Без церемоний, наращивая темп движений, Птица эгоистично наслаждался чужим телом, по началу, игнорируя просьбы Серёжи сделать перерыв — М-мгх… ну пожалуйста! Ай-ай-ай! Всего… пять… минуточек! — Парень пытался встать, упираясь руками в обивку дивана, но его спину прижали рукой, которая оказалась достаточно сильной, чтобы не позволять ему лишних движений. Но Ворон все-таки приостановился.        — Ха-а… да, ты прав, — Его горячее дыхание четко ощутилось на задней части шеи, забираясь руками под грудь Серёжи, он прижал его к себе, переводя дух — Мне стоило изначально учесть уровень твоей выносливости, — Сказал он принимаясь ненавязчиво целовать веснушчатые плечи.        — Мгха-ах… большое спасибо, — Прошептал Разумовский облегчённо закрывая глаза, параллельно пытаясь дышать глубже и равномернее. Это, конечно, было невообразимо приятно, подобных ощущений раньше ему попросту не доводилось испытывать, но, все же, слишком много всего, как для первого раза. Непременно нужен был отдых больше пяти минут, но почему-то интуитивно решилось, что заставить Птицу ждать дольше — попросту не выйдет.        — Ну, и как ощущения? — Довольно улыбаясь спрашивает Демон, запуская чёрные пальцы в рыжие волосы. Приятно массирует ими кожу головы, помогая ещё больше расслабиться — рискует попросту склонить Разумовского ко сну. Хотя, он и так был готов вскоре потерять сознание — Ну же, отвечай когда с тобой говорят! Тебе же понравилось? — Прозвучало скорее как утверждение, нежели вопрос.        — М-мне… я… — Замялся Серёжа с ответом не потому, что не знал что говорить, а потому что в силу резко нахлынувшей усталости и расслабленности, не до конца понял, чего от него хотят. Птица от нетерпения слабо сжал прядки волос и потянул на себя — Ах! Д-да… это… это та-а-ак… мгх!        — «Та-а-ак» что? — Пародируя интонацию парня переспрашивает Птица, невзначай начиная теребить между пальцами чужой сосок.        — П-приятно… Ох! — Наконец выдавил из себя Разумовский, поднимая подбородок вверх и хватаясь руками за мягкий подлокотник дивана. Упираясь на него, он послушно оттопыривает зад, беспрекословно подаваясь настойчивым ласкам. Больше ждать смыла нету.        — Тогда, смею повторить содеянное, — Птица облизнулся, раздвигая покрасневшие ягодицы в стороны — И все-таки… мгх… какой же ты невинный, — Хрипло, с подавленным стоном произносит он толкаясь глубоко внутрь. Удивляет такая своеобразная покорность, не похоже, что Серёжа напуган, или терпит это через силу. Ясное дело, что ему приятно, Птица ведь специально долго томил его всяческими ласками, однако так легко согласиться на второй раз, и при этом умудрятся выглядеть как ангелочек — это надо уметь. И об этом умении, а уж тем более о способах его использования, Разумовский совершенно не догадывается. Впрочем, оно и без этого прекрасно работает. Это возбуждает Дьявола намного сильнее, чем откровенные, развратные действия.       В этот раз он себя не сдерживает, давая волю неудовлетворенным порывам воплотить в реальность все свои фантазии. Хотелось взять Серёжу и нежно, и грубо, чтобы почувствовать в деталях на что его тело реагирует более ярко. Экспериментировать тоже есть желание, и много, однако существуют большие сомнения в том, выдержит-ли молодое человеческое тело весь набор этих «желаний». Когда-нибудь Птица это проверит, но не сейчас. Сейчас стоит просто поиграть в «жертву и нападающего».        — Ах! С-слишком быстро-ох! Мгх… черт возьми, ах! — Сергей и не знал, что может издавать такие звуки. За них почему-то стало так стыдно, что захотелось прикусить себе руку, дабы не звучать так неприлично.        — Черт берёт, хи-хи, — Засмеялся пернатый, толкнувшись после этого даже чересчур грубо. Ноги Серёжи стали слишком ватными и поддерживать их в таком положении становилось сложнее. Приходилось держать его всюду, где только можно: и за бедра, и за талию, чтобы он не упал, обессиленный, на диван.       При этом отсутствие ощущения собственного тела ничуть не мешало рефлексам — Серёжа сильно сжимался, пока рельефный член где-то глубоко внутри ударялся о сладенькое местечко, тем самым доставляя Птице не менее приятные ощущения. Горячие мышцы все сильнее сжимали такую же горячую плоть, двигаться становилось все труднее.       Когда Серёжа в очередной раз кончил, все невольные сжатия до этого — показались цветочками, потому что под воздействием второго оргазма, паренька скрутило даже сильнее чем в первый раз, и Ворон на миг замер с опаской подумав, что птенчик просто раздавит его этой теснотой.        — Гхр-р-р… плохой мальчик, — Зло прорычал он, повалив парня грудью на диван и с животной свирепостью продолжая вбиваться внутрь, лишь бы побыстрее достигнуть пика этого томительного наслаждения. Право, Разумовскому уже было совершенно все равно на любые действия Птицы, будь они грубые или нежные; он потерял сознание буквально через пару секунд, после оргазма. Быть может этому поспособствовал выпитый алкоголь, сам по себе Серёжа явно выносливее.       Но так или иначе, теперь полностью, и во всех смыслах, свободно управляя чужим телом, Демон достиг своей разрядки, крепко сжав волосы на затылке парня. Это бездумное действие — просто нужно было за что-то ухватиться. Право, он слегка не рассчитал силу, потому что между пальцев осталось несколько рыжих волосков, которые он не задумываясь сбросил на пол. Выходя из, на вид, безжизненного тела, Птица довольно выдохнул, убирая со своего лица взмокшие волосы. Вид был великолепным, а он — довольным собою.        — Награда была чертовски хорошей…