Режь и жги

Гэвин был не готов к жизни на земле. Он то и дело совершал по простоте душевной глупейшие ошибки: включал и сразу же выключал дисплеи, путал местами документы, на допросах задавал идиотские и очевидные вопросы, даже носки разные надевал. И за всё это его считали если не дураком, так точно идиотом. Благо, создание не выбрало пусть "непризнанного гения", а в биографии его было указано, что перевели его в другой участок по просьбе капитана. "Значит," - сделали вывод все копы и Фаулер в том числе, - " Перевели того, кто мешался под ногами." Смешки за спиной становились лишь громче. Но Гэвину было плевать: он не мог и минуты находиться без напарника. Все его мысли были только о нём, все действия были направлены только на помощь ему. Ходил за Ричардом хвостиком, выполнял все поручения, естественно, как умел. А Ричард с каждым днём становился все раздражительней. Мало того, что он уставал на работе, так ещё и новенький мешал спокойно работать. Рид же терпел все укоры и упрёки с лёгкой улыбкой, будто Найнс хвалил его, и тем самым вызывал ещё больше недоумения и неприязни со стороны коллег. Его любовь к детективу разгоралась сильнее, когда он видел, как он, уснувший на работе, смешно бурчит что-то во сне, или как он не может разобраться с документами и яростно ругает бездушные бумажки. После работы Гэвин приходил в свой новый дом, маленькую однокомнатную квартирку недалеко от дома Ричарда, падал на кровать прямо в одежде и по-детски громко и задорно смеялся. Он был счастлив быть рядом. Настолько счастлив, что закрывал лицо руками и продолжал смеяться, забывая все обиды, что говорил ему за день Ричард. Когда его в таком состоянии находила Тина, то лишь непонимающе смотрела тому в глаза и молчала. А что было говорить? Ангел любил так преданно, что был готов умереть за своего человека, не то, что отдать крылья и терпеть всю эту грязь. И всё же не всё было так гладко. Пассии Ричарда никуда не делись. Всю сложную работу он теперь сбрасывал Гэвину, а сам отпрашивался пораньше, дабы приятно провести вечер с очередной девушкой. И ангел прекрасно знал это, ведь за годы он прекрасно изучил все дороги к публичным домам, квартирам, частным секторам... Он сразу мрачнел, как Найнс уходил, но молча выполнял всю работу, как послушный пёс, отгоняя ненужные ревностные мысли. Ревновать было ни к чему: детектив даже не знал о любви напарника. А это значило, что у Гэвина не было никаких прав. Прошли месяцы, а Гэвин ни разу не заговорил с Ричардом не по работе. Он пытался проводить его до дома, но всё заканчивалось скандалом: Ричард кричал на него за то, что он "тащится за ним, как долбаный пудель" и пусть напарник даст ему "вдохнуть спокойно без своего присутствия". После этого он разворачивался и уходил, оставляя Гэвина на улице, откуда он не знал ещё дороги домой и находил её лишь благодаря чутью. Это больно било по невинному сердцу ангела, но тот молчал, не споря и не доказывая ничего. Всё равно он был для Ричарда чем-то вроде вещи, бесполезной, так ещё и раздражающей. Наконец, Гэвин взял себя в руки. Он уже разобрался с устройством человеческого мира, стал немного твёрже и серьезнее, и наконец начал работать в полную силу. За это коллеги постепенно стали относиться к нему, как к равному, даже завелись знакомые и подобие друзей. И именно тогда сероглазый решил брать свою жизнь в свои руки. Да, он был ангелом раньше. Но теперь же он человек, а значит, может сам что-то делать, без чьей-то указки! И это действительно окрыляло, каким бы каламбуром это ни казалось. В один из дней, после двух допросов и заполнения документов, Гэвин вышел на улицу, в небольшой дворик за участком, этакую "курилку". Там был и Ричард. Они были одни, и ангел подошёл к детективу, смотря на него так серьезно, как только умел. - Слушай, детектив, - проговорил Гэвин. Он всё ещё обращался к нему так, ведь несмотря на малую разницу в возрасте, они были на разных уровнях. Сейчас же Рид захотел отчего-то сказать так, как твердило его сердце, а не глупые человеческие обычаи. - Дело в том, что... - Давай покороче, умник, мне уже домой пора, - оборвал его Найнс, смотря пренебрежительно и нахально, пусть и напуская на себя безжизненное выражение лица. Он крутил сигарету в руке, будто фокусник, и уже с недовольством ждал, пока ему ответят. - Я... Я просто хотел сказать, что... Что ты... Ричард, ты... Отличный напарник, да... И... Мне ты симпатичен, но я думаю, что не как... Напарник, - выдавил наконец ангел, потупив взгляд, а после поднимая его, как бы в надежде увидеть хоть какое-то тепло в "родных" глазах. В груди так громко билось сердце, что Гэвин прижал кулак к грудной клетке, чтобы оно случайно не вырвалось, и смотрел на Ричарда молча и будто пытаясь что-то сказать. Но вот сердце пропустило один удар, когда на лице детектива начала появляться злая, ехидная ухмылка. Он сделал шаг вперёд, прекращая вертеть сигарету, и наклонил голову в сторону, начиная в открытую улыбаться, но так неестественно и сухо, что ангел сразу же испуганно посмотрел в ответ. - Так значит ты влюбился, а, офицеришка? - спросил он, хмыкнув так насмешливо и низко, что создание перед ним поникло, опуская плечи. Но это не остановило человека. - Чего раскис? Или ты, неумелый, неуклюжий, с умственным развитием полугодовалого ребёнка, думал, что я тебе скажу: "я тоже тебя люблю"? Да ты себя видел? Ни мозгов, ни силы, ни харизмы - абсолютно ничего. Ты жалок со своим "симпатичен не как напарник". Ты даже не смог сказать, что любишь меня. И о какой любви вообще речь, а? Ты хоть знаешь, что это значит, тупица? После этого он сухо рассмеялся, видя, как Рид всё больше и больше сникает, а на его глаза наворачиваются слёзы. Коричневая плотная куртка как будто стала ему велика, настолько опустились плечи и сгорбилась его спина. Найнс состроил жалостливую усмешку. "Ты что, ещё и плачешь? Да тебе не 25, а 3 годика!" - насмешливо протянул он. Дверь хлопнула и где-то справа раздались шаги. Гэвин не повернул головы - он стоял неподвижно, и каждое слово отбивалось в его душе тысячекратно. Слёзы побежали по щекам, так несдержанно, что даже стыдно не было. И все существо будто бы умирало внутри, не веря в те низкие, ужасающие слова, которые были ему адресованы. "Рич, там тебя какая-то девушка спрашивает. А с этим что?" - послышался голос одного из коллег, но Рид снова не отреагировал. В его ушах и вовсе был своеобразный шум: смешивались слова Ричарда, его собственные крики, когда ему обрывали крылья. Душа будто просто сгорела внутри, и вместо нее осталась только дыра, всепоглощающая и непобедимая. - Да забей. Просто ещё один конченный гомик, - хмыкнул в ответ Ричард, подойдя к Гэвину и затушив сигарету об его куртку, так, чтобы ее не пропалить до дырки. Даже на это не было никакой реакции. Голубые глаза смотрели с такой едкой насмешкой, что тошно становилось. Гэвин не выдержал: развернувшись на пятках, он в несколько шагов дошел до двери, открыл ее и быстрым шагом направился к выходу. За спиной прозвучал любимый смех Ричарда, который смеялся теперь уже над ангелом, и слезы градом покатились по лицу. Выбежав на улицу, существо стремглав побежало в ту маленькую квартиру, которая теперь была ему домом. Оказавшись там, он закрыл дверь и сполз по ней спиной, садясь прямо на грязный от обуви пол. - Это неправильно... Это невозможно.., - шептал Гэвин как в забвении, и этот шепот перешёл в отчаянный плач. Он плакал так, что руки начали трястись, а голова загудела тупой болью в висках. Его Ричард высмеял его, как последнюю тварь, за то, что тот полюбил его. За то, что ангел просто не смог промолчать о своих чувствах. Рубцы на спине будто воспалились: запульсировала кровь, свело мышцы. И животная тоска начала рвать душу создания, заставляя того уткнуться лицом в колени и рыдать от этой боли. Отчаянье поглотило его. Он вспоминал все лучшие моменты, связанные с Ричардом, но нигде не видел ни капли ласки, ни доли тепла. Везде только холодная насмешка над "идиотом". Вечное недовольство, издёвки, переходящие в ругательства. Ничего святого. Никакой любви. И когда это осознание ударило по сердцу, как ток, то Рид поднял голову, и губы его задрожали, будто при лихорадке. - Я был не готов... Я... Я больше не хочу видеть его! - прокричал он с горькой обидой в голосе. - Пусть живёт так, как хочет! Но я не хочу видеть его! Не хочу видеть его избранниц! Не хочу видеть его лицо! Не хочу быть рядом! Если моя любовь слепа - ослепну и я! Не могу видеть, не могу! И как только последние слова сорвались с его губ, то свет вдруг резко померк и Гэвин издал тихий, испуганный крик. Вмиг что-то щёлкнуло, будто загорелась спичка, и квартиру наполнили непонятные звуки, будто разжигали бумагу. Но как бы Гэвин не старался что-то увидеть - он не мог. В отчаянии он упёрся спиной в дверь снова, обнимая колени, и истерически заулыбался, рыдая ещё сильнее. Глаза вместе с окружающим миром перестали воспринимать боль: уже не тяжелели веки, не мешались ресницы. Стало так спокойно и хорошо, что Гэвин закрыл их, стараясь не думать о манящих голубых глазах, что смотрели с насмешкой и злобой. А комната наполнялась едким дымом, и шорохи со щелчками стали громче, многочисленнее, страшнее.