Детективное агентство "Анна и её духи". Солнечный цикл. Под солнцем Италии. Сорренто.

Штольман помог Ане подняться в экипаж, сел рядом с ней на сиденье, закрыл дверь и задумался. Как Энцо ни отпирался, ему пришлось назвать своего осведомителя. Им оказался портье с третьего этажа, с которым они жили на соседней улице. Именно он помогал журналисту вызнать всё, что ему было нужно. Не бесплатно, разумеется, но Энцо платил без разговоров — очень уж ему это было важно. Яков в подробностях расспросил мужчину, выяснил недостающие детали головоломки и встал, не желая больше оставаться в редакции. — Я надеюсь на ваше благоразумие, синьор Пепе! — произнес Штольман, и Энцо услышал в этой фразе предупреждение о дальнейшем вмешательстве в дела Петра Ивановича, о причинении беспокойства в отношении его семьи и даже об обращении с Сереной. Это было удивительно: Яков сказал всего одну короткую фразу, а Энцо понял из неё столько всего! — Да, — сказать ему всё равно больше было нечего. Единственное, что его относительно радовало, это то, что Грациано так и не получил свои опалы, а значит, Аньелла останется. Всё равно он сделает так, чтобы она к нему вернулась! А остальное его не волнует. Штольман размышлял. Он знал теперь, где следует искать человека, который взял опалы, но сейчас это мало его интересовало. Близилась встреча Ани и синьоры Альбанезе, и Штольман думал, как поступить дальше. Огорчать жену он не хотел, но если она услышит всё из уст Аньеллы, то будет только хуже. — Аня, я вот что хотел тебе сказать! — начал Штольман, но произнести больше ничего не смог. Аня неожиданно оказалась у него на коленях и, схватив его шляпу, напялила её поверх своей миниатюрной летней. Её пальцы взъерошили слегка влажные от жары волосы и коварно провела по контуру ушей мужа. Яков замер. — Яша! Как врач хочу тебе сказать, что в каждом человеке до сих пор живы атавистические инстинкты! И любой из нас может рано или поздно столкнуться с этаким неандертальцем внутри себя! — менторским тоном сказала Анна. С её профессорским выражением лица, однако, не вязались поглаживания, которые невинно — ну да, ну да, расскажите об этом кому-нибудь другому — начались у затянутого галстуком воротника, а теперь достигли уже плеча под пиджаком. Штольман вспомнил фиолетовое домашнее платье, окончившее свою недолгую жизнь на полу их номера, и подумал, что неандерталец в нём, пожалуй, живет гораздо более полной жизнью, чем цивилизованный представитель современного общества. — И что ты хочешь мне сказать? — её руку пришлось перехватить на подступах к поясу брюк и прижать локтем к боку, поэтому вопрос вышел сдавленным и хрипловатым. Вспомнились ассоциации с вулканом, пылающим под шелком платья. Платье было льняным, но сути это не меняло — всё солнце Италии не палило так, как изящная ручка у его груди. — Я хочу тебе сказать… — вторая рука была вне досягаемости Штольмана, поэтому Аня замолчала, слегка улыбнулась и легко принялась поглаживать мочку его уха. Яков подумал, что это убийственно. Убийственно, что им ехать всего десять минут — они уже прояснили за эти годы, что всё, что происходит в экипажах, служит консолидацией брачных уз. Убийственно, что в номере у них двое детей и Пётр Иванович, ждущий новостей. Убийственно, что до ночи еще несколько часов. Убийственно, что впереди ужин с синьорой Альбанезе, который чёрт знает как закончится. Эта мысль немного отрезвила его, но Аня долгой передышки ему не дала и сказала: — Я хочу тебе сказать, что сегодня, когда я смотрела на тебя, пока ты ловил этого презренного Пепе, то мысли мои были далеки от расследования, опалов и вообще всего вокруг! Я вынуждена признать, что эта часть меня всегда подавала признаки жизни, когда я видела тебя в деле, но сегодня она проявилась особенно ярко. Моя первобытная натура проявила себя сегодня необыкновенно отчётливо. Штольман поднял брови. Дышал он уже с трудом, потому что отвлёкся на пламенную речь жены и руку её упустил, чем она не преминула воспользоваться. Нет, нужно что-то придумать! Неандертальская его часть подсказывала схватить Аню в охапку и утащить её подальше от людских глаз дня на два, а цивилизованная вопила о том, что это недопустимо! Сомнения раздирали его на части, но культурная половина махнула на всё рукой, заметив, как Штольман смотрит на Анины губы. Толку было возмущаться! Будто он не знал, чем всё закончится! Просвещенная часть сдалась и обиженно отвернулась — в сражении с этой женщиной она неизменно проигрывала! — Так о чём ты думала? — Яков стащил с жены свою шляпу и безжалостно кинул её на противоположное сиденье, и Штольман-педант даже не возмутился этому вопиющему событию. Волосы Ани растрепались и завивались смешными пружинками от жары и влажности. — Вот о чём! — прошептала Анна и поцеловала Якова. Поцеловала изо всех сил, со всем пылом пытающегося не взорваться вулкана, со страстью женщины, которая находит своего мужчину потрясающим, с любовью жены, восхищающейся мужем. Оставшиеся шесть с половиной минут не прошли зря.