Теплые деньки 1920 года

20 апреля 1920 года

– Разрешите обратиться, господин фюрер? – Разрешаю, – Мустанг приподнял брови, обернувшись. На часах было без пяти минут полночь. Вся команда, включая обоих Элриков, только два часа назад принёсших присягу (в честь чего была сделана новая командная фотография), отмечала последнее событие в кабинете Роя. Атмосфера была самая дружественная. Бреда рассказывал какой-то анекдот, Армстронг, которого Мустанг любезно пригласил присоединиться, не успев дослушать, уже оглушительно хохотал на всё здание Штаба, Хоукай внимательно слушала рассказ Эдварда об их уже старом (но всё же – Элрики раньше особо не распространялись) путешествии в Юсвелл, Фарман нравоучительно рассказывал Хавоку и Фьюри о возникновении традиции давать присягу (причём Хавок нещадно зевал, а Фьюри незаметно играл под столом с Хаято). И только Альфонс, стоявший в этот момент за плечом фюрера, выглядел серьёзным. – Мне нужно отлучиться на десять минут. С Эдом. Вы же…понимаете, о чём я? Мустанг едва сдержал широкую ухмылку. Ах вон оно что. Ну да, пора бы. – Разрешаю, майор. Ждём вас через… двадцать минут. – Благодарю, фюрер, – Альфонс, слегка покрасневший от волнения, улыбнулся, едва слышно щёлкнул каблуками и скользнул к брату. Негромко: – Майор Хоукай, извините, я вынужден украсть подполковника на двадцать минут. – Это ещё почему? – Эдвард в недоумении развернулся к брату. Однако, к ещё большему его удивлению, Риза восприняла это как должное. – Да, майор Элрик, разумеется, – и, приведя старшего Элрика в абсолютный ступор, подмигнула им. – Эй, да что происходит? – А, вам пора? Хорошо, мы вас ждём, – это на шум обернулся Хавок – тоже со странной улыбкой. – О, это прекрасно! – Армстронг готов был уже прослезиться, когда Альфонс, схватив ничего не понимающего брата за руку, утянул его в коридор. – Ал, что за… – у Эда перед глазами стояли странные улыбки всей команды. – Иди за мной! – Ал, не дав ему особо сообразить, что происходит, сжал его локоть сильнее и почти бегом бросился по коридору. Эд едва поспевал за ним. Направо… налево… – Ал, куда мы бежим? – Скоро узнаешь! Прямо, направо, налево, вверх, ещё вверх… – Но это же выход на крышу! Младший Элрик чуть-чуть обернулся, чтобы брат мог видеть его лицо, и Эд увидел довольную улыбку. Что бы это могло значить? – Да, братик, нам именно туда! – Ты, часом, не скинуть меня оттуда собрался?.. – Дурак! – Ну а что? Вылетев на крышу – а она была сделана ровной площадкой, поэтому Элрики вовсе не рисковали случайно соскользнуть с неё, – Альфонс, наконец, затормозил. Запыхавшийся Эд провёл ладонью по лбу. – Ну и что всё это значит? – Сейчас, сейчас… – Ал дотащил Эда до края крыши и нетерпеливо щёлкнул своими часами. – Ещё чуть-чуть… – Ал, чем дальше, тем теория с тем, что ты меня собираешься столкнуть, кажется всё менее бредовой, – нервно хмыкнул Эдвард. Младший отмахнулся от него, следя за секундной стрелкой, которая пошла на новый оборот, отсчитывая последнюю минуту этого дня. – Зачем бы мне делать это, идиот? – Ну мало ли… вдруг моя ненависть к молоку всю жизнь оскорбляла тебя, и ты решил мне отомстить… – Эд озирался вокруг, пытаясь понять. – И вообще… – Эд, заткнись, пять секунд! – Грубовато… – Заткнись! Эдвард замер с открытым ртом, глядя в глаза Альфонсу. Тот на пальцах показывал ему – пять, четыре… одними губами – «слушай». Три, два… Один… – С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ЭДВАРД! Эд вздрогнул, попятился и, если бы Ал предусмотрительно не схватил его за руку, наверное, действительно упал бы с крыши – потому что это его оглушило. Потому что это были слова не Альфонса – а города, расстилавшегося сейчас перед ним, как на ладони. Потому что это кричали люди, высыпавшие на улицу – толпы людей. Потому что сразу после крика раздалось военное троекратное «ура!», и в небо взмыли огни фейерверка. Эдвард заворожённо, не веря своим глазам и ушам, переводил взгляд с города на небо и обратно – и, наконец, резко повернулся к брату. – Ал, это… – он не успел сказать. Глаза заслезились, голос сорвался. Он на секунду спрятал лицо в ладонях прежде, чем снова взглянуть на Ала. Альфонс, улыбаясь так счастливо, как Эду никогда не доводилось видеть, стоял перед ним с бархатной коробочкой в руках. – Теперь моя очередь, – тихий, ласковый голос заставил всё внутри перевернуться. – Эдвард, я хочу поздравить тебя с полным совершеннолетием и сказать, что ты самый прекрасный и просто невероятный человек на этом свете. Меня приводит в восторг одна мысль о том, что ты мой брат. В ещё больший восторг – что ты сейчас стоишь здесь передо мной в этом мире. И в самый сильный – что ты живой и настоящий, а не выдумка и не призрак. Эд, – голос Альфонса зазвенел, – я тобой горжусь – оглянись: только тебя может поздравить с днём рождения в полночь целый Централ – и это абсолютно заслуженно. Я тобой восхищаюсь – ты с самого детства был для меня примером… да что примером – кумиром. И, Эд, самое главное – я тебя люблю больше всего на свете. Даже больше котов! – Альфонс застенчиво рассмеялся. Эд чувствовал, что ещё чуть-чуть – и он провалится сквозь землю от смущения или задушит брата в своих объятиях. А пока просто как идиот пялился на него. – Знаешь, в таких случаях люди обычно говорят что-то в духе «выходи за меня» – но, к сожалению, я этого сделать не могу. Пожалуй, это единственный минус быть твоим братом… а не другом, а лучше подругой или хотя бы сестрой, – даже в темноте Эдвард заметил, что щёки младшего покраснели ещё сильнее. Ещё синяя форма, к которой они пока не успели привыкнуть… Он был сейчас настолько очарователен, что Эд серьёзно подумывал, как бороться с желанием укусить его, а лучше съесть – или просто обнять? – И всё-таки… у меня есть кое-что для тебя. Думаю, это немного оттенит твои… часы, – Альфонс совсем сбился и, чтобы больше сейчас ничего не говорить, открыл коробочку. Старший Элрик завис. То, что было в ней, выходило за рамки ожиданий, за рамки возможного, за рамки… От переизбытка эмоций он просто задеревенел. Альфонс, выждав положенные несколько секунд, смущённо фыркнул и неловко вытащил кусочек металла. – Эд… я сам его сделал. Я… в том мире я всегда носил с собой осколок моих доспехов. И не спрашивай, почему. Я преобразовал его в платину и… и сделал гравировку. Можно?… Эдвард молча протянул ему левую руку. Альфонс просиял. – На какой? Едва заметно улыбнувшись кончиками губ, Эд слегка приподнял безымянный. Ал выдохнул. Слова были излишни. – Только скажи мне…– вдруг шёпотом остановил его старший. – Что выгравировано внутри? Альфонс прикусил губу. Надел кольцо. И только после этого поднял глаза. – «Не забывай: 13 марта 1920[1]». Я подумал, это было бы ва… Договорить он не успел. Эд буквально снёс его с ног. Хорошо, что они уже стояли не у края крыши. – Эд, ты что?.. – Ал, это… это… – голос действительно срывался, дыхание перехватывало. Альфонс испуганно подхватил брата и сел так, чтобы они оказались лицом к лицу. – Эд, ты плачешь? Я что-то сделал не так? Тебе не нравится? – Да нет же… дурак, – Эдвард шмыгнул носом и расплылся в счастливой улыбке. – Я просто… я счастлив, Ал. Я абсолютно и безоговорочно счастлив. Младший Элрик прикрыл глаза, улыбаясь, и подался вперёд. Кажется, он угадал с подарками. Конечно, это было далеко не всё. Эд даже понятия не имел, что его ждёт дальше. Двумя этажами ниже команда уже была в боевой готовности. Билеты, свёртки, еда – всё ждало своего часа. Но этот взгляд Эда, потрясённый и благодарный, шальной от счастья, он никогда не забудет. Разорвав, наконец, поцелуй, Альфонс тихо усмехнулся и прошептал: – Я подумал, что золото уже давно не в моде. Платина подходит тебе куда больше… мой Стальной братик. [1] 13 марта 1920 года Эдвард, находясь в больнице, признался Альфонсу в своих чувствах, которые оказались взаимными.