Теплые деньки 1920 года

30 июня 1920 года

Альфонсу не спалось в эту ночь. С самого утра парило. Эдвард категорически отказался надевать утром форменную куртку, за что схлопотал нагоняй от Мустанга – но, естественно, нагоняй формальный. Фюрер и сам не знал, куда себя деть от внезапно обрушившейся в начале мая жары, – как и вся команда. К обеду майор Хоукай даже объявила, что согласна на мини-юбку, что вызвало не столько восторг, сколько зависть со стороны остального – сплошь мужского – коллектива. Им-то точно не светило послабление с этой стороны. Небо затягивали тёмные, почти искрасна чёрные тучи. Когда Элрики приползли – иначе не скажешь – домой, пот катился с обоих градом. Эд прямо на пороге стянул с себя майку, оставил где-то возле дивана штаны и улёгся прямо на пол, заявив, что он отсюда никуда не пойдёт. Ал, отсмеявшись, последовал его примеру, но спустя пару минут утащил отбрыкивающегося Эда в ванную. Полегчало ненадолго. Толком ничего не съев, они завалились на кровать Эдварда, раскинувшись каждый звёздочкой и при этом пытаясь не трогать друг друга. Дело шло к десяти, когда за окном что-то в отдалении слегка громыхнуло. – Пресвятой Уроборосс, наконец-то гроза будет… – Эд зевнул, прикрывая глаза. – Хоть посвежее станет, – согласился мечтательно Ал. После этого они не говорили, а когда Альфонс поднял голову, чтобы спросить что-то у брата, то обнаружил, что тот заснул. Хмыкнув, младший ощутил, что от распахнутого настежь окна потянуло живительной прохладой. Понаслаждавшись ею минут с десять, Ал осторожно переложил Эда ровнее и накрыл по пояс покрывалом. Тот промычал что-то в ответ. Ал улыбнулся, приглушил свет и, задумчиво скрестив руки на груди, устроился рядом, глядя в потолок. Ему совсем не спалось, как ни странно. Ни в одном глазу. Что ж, было время подумать… или почувствовать. Прошло два с лишним месяца с того события, которое с ног на голову перевернуло их жизнь. И почти месяц с того, что заверило этот переворот, сделало его окончательным и неоспоримым. Альфонс чувствовал, что мир качественно изменился, перестроился настолько глубоко, что это тяжело даже представить – а представить хотелось. Ала тянуло понять, прочувствовать наконец, что с ним стало. И наконец-то он мог себе это позволить. Младший Элрик встал и подошёл к окну. Вдалеке над сонным усталым городом полыхали молнии. Воздух глухо гудел отдалёнными раскатами грома. В детстве, помнится, Альфонс любил грозы. Так хорошо было – жарким летом вылететь на улицу и замереть под орешником, дожидаясь первых крупных капель дождя. Сильные порывы ветра сбивали с ног, вихрями поднималась пыль, свинцовые тучи грохотали чем-то тяжёлым – и восторг заполнял тогда всё тело. Какое-то невыносимо щемящее чувство шальной радости, желание бежать, что-то творить, кричать, кого-то догонять… Чем и занимался Эдвард. А он стоял, заворожённо наблюдая за миром. А потом мама ловила их обоих, и под ливнем они трое, хохоча, бежали домой, греться и пить горячий чай. Это было давно – целую жизнь назад. А что теперь? Яркая вспышка заставила Ала отшатнуться от окна, последовавший почти моментально за ней оглушительный раскат грома – вздрогнуть – и улыбнуться. Порыв ветра, проникший в комнату через форточку, взъерошил ему волосы. Разве теперь – иное? Раздавшееся за спиной глухое ворчание заставило его обернуться. Эдвард натянул покрывало до самого подбородка и свернулся на кровати клубочком. Альфонс тихо вздохнул, физически ощущая, что в груди становится слишком тесно. Март и февраль заставили его резко и очень быстро повзрослеть. Май заставил острее понять это, до глубины души, спасённой Эдом не раз и не два. Нельзя, конечно, сказать, что за годы скитания с Эдвардом он оставался всё тем же ребёнком, каким был до… до всего. Смерть матери, потеря тела, всё, что они после пережили, не прошло бесследно. И всё-таки – он оставался маленьким долго, очень долго – благодаря брату. Только в последние пару месяцев Альфонс стал осознавать, что именно для него делал Эд всю жизнь. Дело даже не только в том, что он отдавал всего себя буквально за младшего – дело в том, что он его берёг. Да, они встречались с жестокостью, несправедливостью, страхом, болью – и всегда Эд брал на себя почти всю тяжесть происходящего. Если испытания царапали сердце Ала, то сердце Эда было пробито ими насквозь – почти всегда. И теперь Альфонс понимал это. Жаль, что для этого пришлось пройти через персональный ад им обоим. Когда Эдвард исчез зимой, Альфонс внезапно ощутил, насколько он беспомощен перед этим миром. Ему уже приходилось переживать отсутствие брата – но тогда всё было иначе. Он не помнил, только чувствовал. А в марте – знал, помнил, понимал. Отсюда – горечь сладкого. Он больше не мог без Эда. Он был так же нужен ему, как воздух, как вода. Будто бы Ал и раньше понимал это, да только, видимо, недостаточно – формально что ли… Когда Ал узнал о своём приговоре в мае, его поверг в ужас вовсе не страх смерти – а грозящая долгая, может, вечная разлука со старшим. Какое ему дело было до себя? Жизнь сама по себе не имела особой ценности. То есть, имела, конечно. Но благодаря Эдварду с глаз Альфонса словно упала пелена – и он задыхался от восторга под натиском так бурно переживаемых чувств, запахов, эмоций и красок, что сложно это описать. Не так давно он плакал, спрятав лицо в алых лепестках роз из букета, что принёс ему просто так, без всякого повода Эд. Старший даже испугался на секунду столь сильной и неадекватной реакции. Но когда понял… они час не могли выпустить друг друга из объятий. Лепестки роз запутались в их волосах, их запах пьянил Ала, блестящие от счастливых слёз глаза младшего пьянили Эда (который вообще-то всегда был равнодушен что к запахам, что к природе, которую не особо понимал – ну есть и есть она, чего с того-то?). Эд тоже плакал от счастья. Видимо, они были нужны друг другу, чтобы почувствовать мир. Младший Элрик задвинул шторы, колыхаемые ветром, и подошёл к постели. Даже в темноте он мог разглядеть золотистые волосы Эдварда, его нахмуренные брови, сжатые губы. Вряд ли старшему снилось что-то уж очень приятное. Ал лёг рядом, осторожно обнял брата за талию и притянул к себе. Эд сразу расслабился, даже выпрямился, Альфонс мягко улыбнулся. Теперь не могло быть формальностей. Но как же это назвать? Эд вдруг резко перевернулся и уткнулся Алу носом в грудь. Альфонс едва сдержал восхищённый вздох, чтобы не разбудить его. Прямо сейчас, прямо здесь – что это было? Доверие, надежда, любовь? Это было то, чего в жизни не доставало до её полноты. Горя всегда хватало с лихвой, и Ал научился с ним справляться. Но теперь – теперь будто кто-то включил свет. Снова прокатился рокот грома. Это было счастье. Просто счастье. Безусловное, безоговорочное, чистое, болезненное в своей ослепительности – вот откуда, наконец, слёзы. Это не объяснить никому. Ал опустил глаза. Эдвард. Его Эдвард. После того, как он его нашёл в самом начале весны, он относился к брату так бережно, как если бы тот был хрустальным и малейшее неверное движение могло бы его разбить. В реальность верилось с трудом. Каждый жест, взгляд, слово, утренняя хрипотца в голосе, смех, каждый изгиб тела, шрам, царапина, родинка – всё вызывало целый шквал, бурю эмоций, которые приходилось держать внутри хотя бы до того момента, как они оказывались дома. Здесь Альфонс позволял себе иногда не сдерживаться, и тогда Эдвард, со смехом пытаясь отбиваться, не мог выбраться из его объятий и выдохнуть между поцелуями. Причём сдерживал Ал себя сам – ни разу на лице брата во время таких приступов он не видел ни страха, ни скуки, ни раздражения – один чистый восторг, как и у него. И это казалось самым удивительным. Эд платил Алу тем же – и иногда именно младший оказывался в его «стальных» объятиях. Конечно, они всё равно порой ссорились, но даже ссоры эти звучали в последнее время скорее как приглашение к отчаянному флирту или как признание в любви – с такой интонацией произносились все эти «зараза» и «идиот». А в Штабе майор Хоукай даже начала на них странно поглядывать. Она всегда была очень внимательной. Зарывшись лицом в волосы старшего брата, Альфонс прокручивал в голове последние воспоминания. Вот он держит на руках измученного Эда, вот он в первый раз обнимает его после этого ужаса; вот Эдвард ругается с полковником; вот завязывает ему хвост; вот сквозь слёзы – как часто он видел слёзы Эда? – выговаривает то, что всё изменило, ещё, ещё… вот та ночь; а вот день экзамена, когда Эд стоит в новом с иголочки пиджаке и смотрит ему в глаза с абсолютной уверенностью и гордостью; вот в военной форме отдаёт честь Мустангу, который принимает у них присягу; вот прячет лицо в ладонях в полночь своего дня рождения, когда Ал вытащил его на крышу Штаба; вот рыдает ему в плечо в Милосе, узнав о неизлечимой – и затем излеченной всё же – болезни младшего; вот стоит на одном колене, сам протягивая брату изящное кольцо, которое тот никогда теперь не снимает; вот целует его, думая, что всё уже кончено, вот… вот прижимается опять к нему и улыбается – виден уголок губ. Так бывает разве? Значит, бывает. За что? Альфонс снова и снова задавался вопросом, что он такого сделал, чтобы заслужить Эдварда. Когда он задавал этот вопрос Эду, тот смешно морщил нос, фыркал и начинал загибать пальцы, которые у него скоро заканчивались. Ал краснел, смеялся, но внутренне всё равно считал, что этого недостаточно – и Эд просто не понимает. Но уж конечно не понимает – разве объяснишь ему, какое он чудо и солнце? И вообще… Эд буркнул что-то во сне. Ал беззвучно хмыкнул, гладя его по спине. Вот именно, Эд – «сам дурак». Оказывается, настоящее счастье было всю жизнь рядом. И эта гроза – «моментальная навек»… Молния озаряла детство, делала его дальше и светлее, гром возвращал сюда, во взрослую жизнь – которая оказалась неожиданно прекрасной. В детстве никто не любит вино – слишком горькое. Повзрослев, начинаешь наслаждаться этой горечью – без горечи не чувствуешь сладость. Нужно быть гурманом, чтобы наслаждаться взрослой жизнью. И кажется, он научился этому искусству. Дождь, похоже начинал стихать. В окно полился пьянящий запах цветов. Альфонс едва ощутимо коснулся губами макушки Эда и осторожно, чтобы не разбудить его, встал. А утром Эдвард обнаружит в простом стеклянном стакане, напоминающем отчего-то хрусталь, вперемежку кисти ещё не отцветшей вишни и бутоны пионов – и снова покраснеет и будет ворчать на младшего брата, но глаза всё равно всё скажут за него.