Грехопадение

Казалось, только вчера, измученная и уставшая, Шах-султан впервые приняла на руки огромный сверток пеленок, из которого на нее рассредоточено смотрело беспомощное существо, больше походившее на картофелину, нежели на человека, но в ее глазах оно отразилось настолько прекрасным видением, что сравниться с ним не смогло бы ни одно чудо мира. С этого момента душа султанши наполнилась огнем, несвойственным для ее холодной натуры, обжигавшим ее каждый раз, когда Эсмахан заболевала, ударялась коленкой или плакала, пусть даже из-за сущих пустяков; но одновременно это пламя наполняло ее душу светом, и этого света хватило даже на Лютфи-пашу. Она не смогла полюбить его, но преисполнилась благодарностью за большеглазую и ласковую, как олененок, девочку, всю сотканную из тепла, и потому постаралась стать для мужа другом, надежным тылом, обеспечить его благосклонностью и доверием султана, насколько это было в ее силах. Вероятно, все так и осталось бы, не отправься они в столицу, где воспоминания о первой любви, свадьбе и ревности захлестнули ее. Шах часто задумывалась об этом, даже с неким сожалением и чувством вины — каждый раз, когда видела Эсмахан, и в то же время, абсолютно все теряло значение в эти моменты, потому что от дочери она получала такую же безусловную любовь, которой сама стремилась ее окутать. Вот и сейчас Эсмахан, повзрослевшая, но все такая же непосредственная и чистосердечная, сидела перед ней, рассказывала о своем новом увлечении — вышивке, на руках у нее лежало полотно, расшитое золотыми узорами. — Вам правда нравится? — Правда, это очень красиво, — отвечала Шах и думала о том, что сама Эсмахан намного красивее. Иногда ей было сложно поверить в то, что именно ее Аллах выбрал, чтобы подарить этому миру нечто настолько прекрасное и доброе. — Матушка, есть кое-что, что беспокоит меня. Но я, право, не знаю, могу ли говорить об этом, — она опустила взгляд. Шах Султан была любящей, но строгой матерью. Эсмахан прекрасно знала — та простит ей все, даже самый страшный грех, и во всем поможет, но гнева своего сдерживать не станет, если посчитает ее поведение недопустимым. Так что следующие слова Шах были настолько же лживы, насколько и честны: — Конечно, мое сокровище. Мне ты можешь рассказать все что угодно, — но по крайней мере, они означали, что женщина готова слушать и максимально проникнется проблемой, а то есть и поиском ее решения, даже если сейчас не даст удовлетворительного ответа по ее поводу. — Я становлюсь все старше. Многие девушки в этом возрасте уже замужем и успели стать матерями. Еще в Стамбуле я могла бы стать женой Малкочоглу Бали-бея, но все расстроилось… — Что значат поджатые губы, Эсмахан было известно не хуже, чем слугам, а потому потупила очи и нахохлилась как маленький воробей. — Успели стать матерями… Это ты Михримах имеешь в виду? Ты сравниваешь себя с ней или, может, дело в том, что кто-то встревожил твое сердце? — Нет… Нет, я просто, — Шах вздохнула. — Раз нет, то и не утруждай свою головку этими мыслями, Эсмахан. Когда придет время, мы подберем тебе достойную партию, — мягко произнесла султанша, но в то же время выражение ее темных глаз давало понять, что разговор окончен. Ей эта тема была очень неприятна, и она встала, чтобы уйти. Она боялась того момента, когда придется отпустить дочь в свободную жизнь. Боялась, остаться одна в этой глуши, в этом замке, в окружении безликих, молчаливых слуг. Возможно, одинокое будущее представлялось бы ей не в таких мрачных оттенках, будь у нее возможность отправиться в Стамбул, но путь туда закрыт. С каждым днем Шах была все ближе к тому, чтобы признаться самой себе: она не состоялась. Ни как могущественная госпожа, ни в семейной жизни. И пусть последнего она никогда не желала настолько же горячо, насколько быть олицетворением власти, все же это могло служить скромным утешением. Но было еще кое-что, беспокоившее ее. Шах боялась, что Эсмахан повторит ее судьбу, или той же Михримах, или Фатьмы. Для каждой из них свадьба равнялась погребению заживо, а брак в конечном итоге стал непосильной ношей. Подобное встречалось настолько часто, что никто не стал бы оспаривать нормальность этого явления — лекарством считалось смириться и сохранять достоинство, но разве материнское сердце способна успокоить мысль о норме, когда речь касается счастья ее единственного ребенка? Шах вышла на балкон. Солнце заставило ее сощуриться. И ведь даже взаимная любовь не могла быть гарантией благополучного союза. Бедной Хатидже удалось вкусить этот божественный нектар, но уже во рту он обратился злым зельем, которое свело ее с ума. Ах, помнится, когда-то Шах страшно завидовала ей, ее близости с матерью, с наследником-братом, ее положению и даже тому, что ее первый, неугодный муж так скоро отправился на тот свет, а теперь Фатьма отправилась в столицу, решившись забрать к себе Османа и Хуриджихан. Все эти мысли так или иначе крутились вокруг любви, чувств и эмоций, отчего настроение султанши совсем испортилось. Уже несколько дней всего этого она старательно избегала, как источника своего позора, а сейчас на нее лавиной обрушились проблемы прошлого, которые она готова была отпустить, потому как решить их уже не представлялось возможным; будущего, которые пока еще была возможность оттягивать; настоящего — и вот они были самыми паршивыми. Шах закрыла глаза, прислушиваясь к себе — не помутилось ли ее сознание, но, к сожалению, она была не склонна к обморокам и избавиться таким образом от реальности не представлялось возможным. Султанша вспомнила ту роковую ночь, когда она поддалась своей слабости и как от этого было хорошо, будто в одночасье все перестало иметь значение, существовал момент и ее спутанное сознание было не в силах охватить его. Потом Шах провалилась в беспокойный и противный, липкий сон. Он продлился недолго. Женщина проснулась, когда было еще темно и не видела Мерджана, но ощущала себя в теплом кольце из его рук, вдыхала его запах и слышала его громкое, ровное дыхание, от этого стало тесно во вселенной, в комнате и в собственном теле. Она задохнулась негодованием и слезами даже раньше, чем в ее голове строгим и разочарованным голосом Хафсы прозвучал вопрос: что же ты натворила? Самобичевание сменялось бессильной яростью. Как он посмел?! Когда же за окном задрожали предрассветные сумерки и такие знакомые черты Мерджана стали различимыми, Шах со злым торжеством подумала: он все еще мой раб, все еще в моей полной власти. Я прикажу ему все забыть — и он забудет, я прикажу ему исчезнуть — и он исчезнет. Она выгнала его из покоев, а вместе с ним и ночной кошмар. Когда ей сообщили, что Мерджан взял на конюшне лошадь и уехал, она даже обрадовалась. Она тогда подумала, что ей… нет, тогда, к своему же удивлению, она подумала, что так им обоим станет легче, и отпустила его. Еще несколько дней она возвращалась мыслями ко всему произошедшему, но тут же гнала их прочь молитвами. Один раз накричала на Махпейкер, которая осмелилась спросить куда евнух делся и о новом распределении обязанностей в связи с этим. Потом он вернулся, ворвался в хаммам и все по-настоящему перевернулось с ног на голову. Если бы прежде кто-то сказал султанше, что она стерпит такое хамство, она приказала отправить на фалаку шутника, но Мерджан говорил с таким напором и таким отчаянием, что Шах была не в силах остановить его. А может, и не хотела останавливать. Она вдруг поняла, что перед ней человек. Не то чтобы раньше она считала рабов другим видом, разумеется, речь не об этом, но она не воспринимала их всерьез. Казалось глупостью полагать, что они способны на такие же тонкие и в то же время сильные переживания, как представители благородной крови, и еще большая глупость — в этом разбираться. Если птичка в клетке загрустила, разве стоит это внимания? Разве может это быть чем-то важным? Ее можно заменить на другую, которая усладит пением слух ничуть не хуже, а можно просто подождать пока все пройдет. Ерунда. Все пошло не так еще тогда, когда заменить не получилось. «Когда он стал мне недоступен», — эта мысль отдалась мурашками в кончиках пальцев. Что-то знакомое отзывалось на нее почти детским чувством обиды, но оно было слишком давним и потому уловить его не вышло. Но одно Шах все же поняла: то, что Мерджану без нее хуже, чем с ней, по-видимому, взаимно. Он должен быть рядом. «И с ним все должно быть в порядке», — прошептал внутренний голос, потому что всецело признать чувство вины и витающее где-то рядом: «я должна научиться его не ранить», Шах еще не готова.