Грехопадение

Комната была наполнена приторно-медным запахом вперемешку с ароматом розмарина, маслом которого ей останавливали кровь. Мерджан гладил её пальцы, вспоминая, как она дрожала под его словами. Как сам он трясся от ярости. А теперь — тишина. Только её дыхание, редкое и тяжёлое. Звук открывающейся двери. Мерджан резко вскинул голову и поспешно выпустил руку госпожи из своей. Поднялся со стула, склоняясь перед повелителем и Эсмахан. — Матушка... — всхлипнула юная султанша и бросилась к постели. — Кто бы ни сделал это — он ответит, Эсмахан, — пообещал повелитель громовым голосом, и Мерджан склонил голову сильнее, чтобы никто не увидел, как сверкнули его глаза. "Не ответит. Ты правишь миром, но не в силах защитить своих женщин", — раздражённо подумал он, но с большей досадой: "Мне ли судить?" Он успел совладать с собой, когда к нему обратились: — Это ты спас Шах-Хубан? Мерджан позволил себе поднять глаза. — Да, повелитель. Сулейман смотрел на него с понятным сомнением. — Ты зарезал убийцу, метнув в него нож, и остановил кровь, — констатировал он, не спрашивая, но ожидая ответа. — Госпожа давно дала мне возможность обучиться этому. Она хотела, чтобы рядом всегда был тот, кто сможет её защитить, — голос дрогнул. Потому что он — не был. Потому что он — предал. Султан смотрел на него хмуро, словно знал об этом. Казалось, все так смотрели. Под гнётом чувства вины Мерджан даже не заметил, как взболтнул лишнего. — Госпожа позволила тебе взять в руки оружие? — Только для её защиты, — поспешил оправдать это решение Мерджан. — И для защиты Эсмахан Султан. Им приходилось ездить в столицу, а ведь дороги... Сулейман остановил его жестом. Он захотел бы разобраться с этим при других обстоятельствах, но сейчас это было неважно. — Не ты ли остановил Лютфи-пашу, когда он поднял на госпожу руку? — Лишь смутно припоминая лицо, ничем не примечательное среди множества слуг, уточнил он. — Мерджан-ага всегда верно служил и заботился о матушке, — неожиданно подала голос Эсмахан, и Мерджан вздрогнул и даже посмел мимолётно оглянуться на девушку, отвернувшись от повелителя. Благо, тот этого не заметил или великодушно посчитал, что сегодня может закрыть на это глаза, — и обо мне. Как жаль, что он не сопровождал нас на прогулке. Будь он с нами, ничего бы этого не было, — она снова всхлипнула, роняя лицо в складки покрывала. Её слова были полны нежности, но эта нежность ранила хуже кинжала. И заставила Сулеймана лишь сильнее нахмуриться. — Почему тебя не было рядом с госпожой? И как ты оказался там в момент нападения? — Она не велела сопровождать её. Но я... — Мерджан выдохнул, и плечи его опустились. Он вдруг ощутил, что у него совсем нет сил что-то придумывать. Лгать. Мысли путались, и хотелось простого покоя. "Будь что будет", — подумал он, но в конце концов приемлемая полуправда сложилась как-то сама: — Я всё равно присматривал издали. Когда мы приехали в столицу, госпожа тревожилась, попросила на всякий случай подыскать безопасное место для Эсмахан вне дворца. Не знаю, что её тяготило, но я понимал, что лучше не оставлять её одну. — Ладно, — смягчился повелитель. — Эсмахан будет лучше во дворце, о ней позаботятся. Ты молодец. Если бы не ты, Шах Султан погибла бы. Я награжу тебя. Можешь просить, чего пожелаешь, — великодушно предложил повелитель и Мерджан снова склонил лицо, сжал челюсти. Он не обманывался. В этих словах не было ни уверенности, ни искреннего обещания. И все же... рассчитывать на исполнение одной просьбы он решился: — Я многим обязан госпоже. Позвольте остаться с ней, пока она не придёт в себя. Лекарша рассказала, чем я могу быть полезен. Так они с Эсмахан остались вдвоём. Сидели молча, вслушиваясь в дыхание госпожи и тревожно вглядываясь в её лицо. Не побледнело ли? Не коснулась ли губ пугающая синева? Иногда Мерджан проверял её температуру, после чего протирал лоб, шею и виски смоченным в уксусе полотенцем, чтобы снять жар; бережно поил настоем; когда приходила лекарша, чтобы сменить повязки, он убирал использованные, протирал кровь, относил и приносил воду для промывания раны. — Вам нужно отдохнуть, госпожа, — сказал он Эсмахан. Она выглядела плохо ещё когда только пришла к матери с повелителем, а спустя время на неё стало совсем жалко смотреть. — Идите, — настойчивее сказал он, почти велел, наплевав на приличия, когда увидел в её глазах растерянность и невысказанный страх. — Я буду здесь, чтобы позвать лекаря или доложить вам, когда вашей матушке станет лучше. Эсмахан жалобно вскинула брови, и её опухшие, красные глаза снова наполнились влагой. — Ей обязательно станет лучше. Она ни за что не оставит вас. В конце концов, ему удалось убедить Эсмахан уйти и отдохнуть. Бедная девушка была сама не своя. Слишком нежная, чтобы столкнуться с чем-то подобным. — Слышишь? Она будет ждать, когда ты очнёшься. Она очень боится, — Мерджан склонился к лицу Шах. Говорил тихо, так, чтобы, если кто зайдёт, его слов не смогли разобрать: — Я тоже боюсь. У меня ведь никого нет, кроме тебя. Прости. Я не должен был... Просто будь, — он вжался лицом в её холодную ладонь, которую снова держал в своей, как верный пёс утыкается в хозяйскую руку. Нужно было вытерпеть. Выстрадать. Молча пережить ещё раз. Вести себя достойно, пускай даже госпоже это не удавалось. Он вспоминал, как во время той беседы в саду, в ответ на вопрос о её самочувствии, с её губ сорвалось отчаянно злое: — Погубишь. Так, словно не она первая перешла грань дозволенного. Мерджан привык. Она могла говорить что угодно в гневе или страхе — могла накричать, прогнать, унизить. Это была часть её природы. Природы той, кто с детства знал — она госпожа. Он принимал это в ней со смирением, как принимают стихийные бедствия: проливной дождь, чертящий небо молниями, или землетрясение, оставляющее людей без крова. Как принимают гнев Аллаха — ведь она была его Аллахом. Она возвращала ему веру, когда тревожилась и искала его взглядом; когда выслушивала его и полагалась на его решения; когда позволяла ему скакать верхом, владеть оружием; когда защищала его от собственного мужа, а иногда — и от самой себя. Когда с отчаянной злостью шептала «Погубишь» — потому что это была мольба. Имея возможность избавиться от него одним словом, она не могла и не хотела этого сделать. За это Мерджан прощал ей всё. Напоминала ли она ему о его изувеченном мужском естестве, о положении... Сорвалась ли в очередной раз, потому что ее разозлило предположение, будто бы она помнила о дурацком камне. В конце концов, это было правдой. Но он не смог простить её спокойного тона: — ...даже испытай я что-то вроде того, о чём ты бредишь, Мерджан, ради этого пришлось бы слишком многим рискнуть. Ты не такой мужчина, ради которого стоило бы это сделать. Он слишком хорошо помнил, ради кого она была готова рисковать. И дело было совсем не в ревности. Просто сам Мерджан точно знал: этот человек при всём своём блеске, при всех своих победах на поле боя и при всей своей мужской силе был ничтожеством. — Ради Ибрагима-паши стоило бы, госпожа? Он видел, как она хотела возразить, но задохнулась, и весь мир сузился до её лица. До лица, на котором он прочитал подтверждение своих слов — ей было по-прежнему важно, она по-прежнему любила. "Какая же ты глупая, — подумал Мерджан тогда. — Глупая и жалкая." В тот миг любимый образ, объятый божественным ореолом, дал трещину, и в мгновение его захотелось уничтожить до конца. Разорвать и упиться тем, как ей плохо. — Ибрагим, который выбрал не тебя, а твою сестру. Точно так же, как делали все и всегда, — его голос стал непривычно вкрадчивым, почти медовым. Он не читал дневников госпожи — она их и не вела — но всегда был рядом и тоже знал, куда бить. Тоже умел. Они были так похожи. Какая ирония... — Ты не имеешь права... — попыталась остановить его Шах, но вышло так тихо, что даже сама была не уверена, сказала ли она это на самом деле. — Интересно, позови он тебя на ложе — ты бы пошла? Как наложница, — с губ евнуха сорвался едва различимый едкий смешок. С каждым сказанным словом в нём разгоралось какое-то злое веселье. Было ли виной тому, что он слишком долго молча сносил её удары? — Но ведь не позвал. Ни до брака с Хатидже, ни потом. Ни разу. Даже на письмо не ответил, — он приближался, и султанша невольно сделала пару шагов назад. Она хотела остановить его. Закричать. Стоило только произнести его имя — и он бы свалился на колени. Она знала. Губы ее дрогнули. Но голос не слушался. Словно она разучилась говорить. А он мог: — А знаешь... — его лицо оказалось так близко, что она ощутила тепло дыхания на своей коже и родной запах ветивера. Собрав остатки сил и достоинства, она сумела замахнуться, но он перехватил дрожащую руку и заставил опустить: — А знаешь, что жаль? Мне жаль, что я так хотел тебя защитить. Что я вмешался, когда Лютфи-паша сорвался. Может, стоило дать ему выбить из тебя дурь? Рассказать ему о письме, чтобы знал, что клеймил — не ту. Он замолчал. Поджал губы — никто из них не замечал, что эту привычку он невольно скопировал у своей госпожи. Его рука взметнулась вверх, и Шах вздрогнула, зажмурилась. Но руки сцепила в замок. Закрыться — не посмела. — Боишься? — Вопрос прозвучал тихо. Почти неслышно. Тёплые пальцы мягко коснулись её лица — с той нежностью, с которой он безнадёжно мечтал перебирать её волосы, целовать её руки. Целовать её. — Какая же ты глупая, госпожа. Я никогда бы не тронул тебя. Даже сейчас. Особенно сейчас. Он положил ключ на низкий столик, около которого они стояли. — Дом готов. Всё устроено. Если всё же решишь, что Эсмахан там будет в безопасности... Почтительный поклон, прежде чем дверь за ним затворилась. А Шах так и продолжила стоять на месте, будто вросла в пол или превратилась в камень. Только через несколько минут ощутила, как её начало мелко потряхивать, а затем просто свалилась на пол, на колени, обхватив себя руками. Рыдания раздирали грудь и горло до кашля, до боли в голове, от которой казалось, что внутри что-то лопнуло, до хрипоты — после. Она не плакала так никогда, разве что в далёком-далёком детстве. Плакать всегда было привилегией Хатидже. Она же была разумной дочерью разумной матери. Она была госпожой. Но теперь от госпожи ничего не осталось. Осталась только мысль: "Ты же этого сама хотела — чтобы он тебя разлюбил". Мерджана трясло не меньше. Встретившийся ему на пути Сюмбюль с восклицаниями и проклятиями отскочил в сторону, увидев его взгляд, а потом пораженно приложил к лицу ладошку и засеменил к покоям Хюррем. Позже, успокоившись, Мерджан стал ждать стражу или сразу палачей — с тем смирением, с которым прежде принимал всё, что желала дать ему его госпожа, будь то её отвращение или её же тело. Но палачи не пришли. Ни тогда. Ни на следующий день. Ни позже. Но Шах и не звала его. Он остался как-то сам по себе, посреди огромного дворца, где каждый кому-то принадлежал и каждый кому-то служил.