Грехопадение

— Ты пережила ночь, госпожа. Кровотечение не открылось снова. Худшее — позади. Но тебе нужно постараться... Лекарша говорит, что с тобой нужно говорить и следить за твоими реакциями. Только вот ты никак не реагируешь... Слышишь ли ты меня? Если слышишь — постарайся. Пожалуйста. Дай мне знать. Для Эсмахан. Иначе что я скажу ей? — Госпоже не стало хуже, — констатирует он. Эсмахан кивает. В ней больше нет того бьющегося истерикой испуга, который был вчера. Она спокойна. Просто похожа на тень. За окном трепещет рассвет. Мерджан щурит уставшие глаза. Эсмахан кутается в шаль. В комнате тепло. — Иди спать, Мерджан. Он хочет возразить. Вовремя прикусывает язык — перед ним султанша. Его мутит. Сейчас он бесполезен. По коридорам дворца уже мечутся слуги, чтобы день господ начался как полагается. Мерджан лениво думает, что они похожи на копошащихся муравьёв. Господа тоже. Люди в целом. Он. Если Шах умрёт — ничего не изменится. Солнце не встанет на западе, не опустится за горизонт на востоке. Муравьи всё так же будут носиться по своим делам, откусывать друг другу головы. Он так же будет служить во дворце. Есть ли что-то бестолковее жизни? Под ногами будет всё тот же пол, который к сегодняшнему дню отмыли от крови. Он опускает взгляд, надеясь увидеть хоть одну засохшую каплю — как будто это могло обещать ему вечность, честнее чем вера, Коран и слава, живущая в истории — пыль. Ни редкий смех, ни чёрный взгляд, ни хрупкий, обёрнутый в тёмный шёлк стан, ни лёгкий шаг, ни касание холодных пальцев — ничто из этого не сбережет пергамент. Все самое важное изойдет трупным ядом, распадется прахом. Исчезнет как капли крови с камня. Есть ли что-то глупее смерти? Мерджан не находит ни одного алого мазка. Только в носу до сих пор ощущается запах металла — и впервые в жизни к горлу от этого подкатывает тошнота. Или, может, это от ощущения крови, что стекала по рукам. Слуги кричали. Кто-то бежал впереди него, кто-то — за ним. Размытые силуеты. Кто-то вскрикнул. Кто-то звал лекаря. Тепло сочилось сквозь пальцы — липкое и густое, оно струилось по запястью, пропитывало рукав, стекало в локоть. И с каждым шагом её тело казалось легче. Не потому что вес был мал, а потому что в ней становилось всё меньше жизни. Багряными каплями она размечала дорогу позади. Он зажимал рану. Вдавливал ладонь в бок, где ткань уже пропиталась, прилипла к коже и хлюпала при каждом шаге. Оглушительным казалось собственное дыхание — её дыхания не было слышно вовсе. Обмякшее, бледное лицо било по его груди. Он смотрел вперёд, но даже воздух перед глазами, казалось, складывался в образ остекленевших глаз. Отдав её на попечение лекарей, он остался в коридоре. Тупо смотрел на дверь. Растер лицо руками, будто пытаясь смахнуть наваждение. Страшно не было. Не было больно. Ничего не было. Только кожу стягивало от её крови. Прежде чем уйти к себе, Мерджан проходит весь вчерашний маршрут, сам не понимая — для чего. Вернулся в свою комнатушку. Лёг на кровать — как в гроб, не потрудившись ни раздеться, ни укрыться. О чём ты думала, госпожа, тогда, упав во влажную траву? Может, тоже не было ничего? Или твоё сердце разрывалось от страха? Я хотел, чтобы разорвалось. Успела ли ты понять, как я раскаиваюсь? Успела ли осознать, что после твоей смерти не изменится ни-че-го? Если ты не справишься — это и будет моей расплатой. Жить, как будто тебя никогда не было, или умереть, но так и не догнать тебя. Сон наступил как обморок, не принеся с собой ни облегчения, ни тепла, ни кошмаров. Ничего.