Грехопадение

— Она говорила! Она заговорила, Мерджан! — Она очнулась?! — Нет! Но она говорила! Звала меня! Какое счастье, Мерджан! Мерджан не сдерживает широкой улыбки. Эсмахан и так знает, насколько дорога ему его госпожа, не зная, впрочем, причин. У неё глаза блестят счастливо и тревожно, и ей хочется обнять Мерджана, как тогда, в детстве, когда она, разобидевшись на строгих матушку и отца, не нашла ничего лучше, чем прийти к евнуху и приказать её пожалеть. Матушка же говорила, что он со всем так хорошо справляется! Но это лишнее. — В этом нет ничего удивительного, госпожа. Хотите — расскажу? — спрашивает он. Эсмахан заинтересованно склоняет голову набок. — Когда вы родились, Шах Султан никому не позволяла забрать вас. Ни кормилицам, ни служанкам. Она всё время держала вас при себе — будто боялась, что вы забудете, как она пахнет. Что подумаете: вас бросили. Если и передавала кому — то только вашему отцу. Улыбка султанши засияла ярче, но через миг её взгляд потемнел, и, чуть подавшись вперёд, она заговорщически шепчет: — Ты ведь был с матушкой в Конье с самого начала. Всё видел. Всё знаешь. Скажи, они с отцом любили друг друга тогда?.. Хотя бы немного? Он и вправду помнил. Тогда госпожа действительно сблизилась с мужем — как никогда прежде и как никогда впоследствии. Любовь к общей, долгожданной дочери укрепила их союз, но не принесла ни желания, ни любви. Но мог ли он сказать это Эсмахан, которая до сих пор с детским трепетом и теплом относилась к обоим родителям? Мерджан качает головой: — Разве могут муж и жена не любить друг друга? Эсмахан обижается: — Я же не ребёнок, Мерджан-ага! — Простите, госпожа. Я ничего не знаю о любви, — отвечает он. Он, успевший позабыть ту любовь, что оберегала его в далёком, ещё свободном детстве, узнал, когда его холодная, властная госпожа изменилась, обретя дочь. Он наблюдал, как она бережно прижимает ребёнка к груди, как с упрямой решимостью не подпускает ни кормилиц, ни служанок. Он впервые увидел её не как султаншу — как человека. Живого. Способного бояться. Способного любить. Это было больше, чем милосердие, проявленное к нему после истории с дневником. Больше, чем её снисходительность и уважение к мужу. Это было что-то настоящее, настолько сильное и правильное, что от этого отнималась речь. С каким трепетом она касалась крошечных пальчиков Эсмахан. Как вслушивалась в каждый вдох. Как не спала ночами, держа дочь на руках, будто верила: её тепло — единственная защита от всего. Он видел это. И в нём, где-то глубоко, что-то дрогнуло. Проснулось. Пожалуй, это и было началом его привязанности к Шах — больше, чем благодарность и готовность служить. Привязанности уже не как к госпоже, ещё не как к женщине, но уже как к кому-то особенному. Так зарождалась и возрастала та любовь, что теперь сжигает его изнутри: медленно. Осторожно. Как росток, пробивший сухую землю. Как дерево, пускающее корни так глубоко, что вырвать — невозможно. Он замолкает. В комнате снова становится тихо. Он не глядит на Эсмахан. Боится. Вдруг в её лице мелькнёт понимание? Вдруг она прочтёт в нём то, чего ей не стоит знать? Но девушка просто улыбается — по-детски, доверчиво, и просит рассказать ещё что-нибудь с той поры, которую она ещё не была способна запомнить, а Мерджан рассказывает, умело обходя и утаивая болезненные и тёмные пятна её семейной истории, оберегая её от разочарований, как мог бы беречь собственную дочь. — Отдохните, госпожа, — говорит он чуть погодя, когда замечает в её позе и взгляде усталость. Она уже давно сидела рядом с матушкой. — Я позову вас, если что-то изменится. Он провожает Эсмахан взглядом, возвращает его к бледному лицу Шах, с нежностью оглаживает её щеку костяшками пальцев, когда остаётся с ней наедине. Убирает за ушко чёрную прядку, поправляет подушку — и чудо! — она морщится, её веки вздрагивают лишь на мгновение, она неразборчиво и жалобно что-то мяукает и снова замолкает. Мерджану хочется её поцеловать. Его голос звучит совсем тихо и мягко: — Ещё немного — и станет легче. Ты почти справилась и скоро очнёшься. Не уверен, захочешь ли ты меня тогда слушать и видеть. Он сглатывает, но голос всё равно отдаёт хрипотцой: — Я хочу, чтобы ты знала: мне жаль, что я сделал тебе больно. Но знаешь, что странно? При этом я не сожалею ни об одном сказанном слове. Ты их заслужила. Каждое. Почему-то это делает тебя ещё прекраснее. Но ты не заслуживала предательства. Никто не заслуживает такого. Так ли ты посчитала, когда не велела меня казнить?.. Может, это и есть благородство — недоступное рабу? Об этом я сожалею. Он должен был предупредить её — он знал это точно в день покушения, когда спешно направлялся в сад, чтобы всё проконтролировать. В голове вертелась давно выученная аксиома: «Всё, что может пойти не так — пойдёт не так». Он должен был… Но разве она бы поверила? Он говорил себе, что нет... После той ссоры — злой, ядовитой, слишком честной — он больше не мог быть для неё человеком, которому доверяют. Он и не надеялся, что остался для неё хоть кем-то. Уж точно не тем, кто может вернуться и бросаться громкими заявлениями, обвиняя господ без каких-либо доказательств. Прошло всего две недели — ничего по меркам дворцовой жизни и в то же время целая вечность. Его собственная ярость, которая тогда пылала, как жарким летом лесной пожар, казалось, выжгла всё до пепла. Он желал ей боли. Желал раскаяния. Хотел, чтобы она наконец поняла, как сильно может ранить. И вот — в руки легла возможность. Пусть даже сам он не замешан, не причастен, пусть это лишь шёпот, обрывок чужого разговора, всего лишь глупое представление с бутафорским клинком. Хитроумная попытка вновь втянуть её в дворцовые интриги. Он вспоминал это уже потом, сидя у её постели, бережно сжимая её холодную ладонь. Задним умом понимал, как глуп был в мелочном желании отмщения, и стыдился того, что поначалу оно победило голос разума; придумал сотни способов, как обо всём можно было рассказать, чтобы она поверила даже ему. А пускай и не поверила бы! Нужно было удержать её силой, лишь бы не отпустить в злосчастный сад. Но он замешкался. Он нашёл себе оправдание. Позволил себе расслабиться и поверить, что раз никто не желает ей зла — зла и не случится. И всё же он последовал за ней и Эсмахан, успевшей приехать несколько дней назад. Его мерзко, до тошноты мучило чувство тревоги — Мерджан тогда посчитал, что это всё от того, что он слишком привык быть рядом, оберегать её и заботиться, но всё же не смог воспротивиться тому внутреннему влечению, что вело его, словно инстинкт ведёт зверя. В воздухе витал аромат озона и жасмина. Держась чуть поодаль, Мерджан следил за маленькой хрупкой фигуркой и злился, что глупое сердце по-прежнему щемит нежностью при взгляде на неё, и усилием останавливал себя, когда шаг становился слишком быстрым. Он и сам не знал, хотел ли её догнать, чтобы всё остановить? Чтобы просто увидеть её и ощутить её запах? Не сделал этого — боясь потревожить или боясь встретиться с её справедливым гневом и разочарованием. А потом — из-за густого куста, с едва слышным шелестом — выскочила фигура в маске. Служанки подняли визг. Движение — как удар кнута: резкое, неточное. Удивительно, как Шах успела оттолкнуть дочь, прежде чем сама попыталась отпрянуть, но не успела — наёмник грубо схватил её, выкрутил руку. Мерджан увидел, как от боли исказилось её лицо, и челюсти свело от злости: этот червь не смел причинить ей вреда! У него был приказ! А он не должен был этого допустить. Ярость вырвалась из его горла проклятием. Он сорвался с места. Убийца заметил его. Побежал. Мерджан метнул кинжал. Рука не подвела, и клинок вонзился меж лопаток. Наёмник рухнул, дёрнувшись на земле, как застреленная птица. Мерджан развернулся к Шах, готовый свалиться перед ней на колени, сознаться во всём и не молить о прощении, потому что прощения быть не могло. Пальцы сжались на рукояти второго кинжала — для себя. — Госпожа! — Крики слуг и даже Эсмахан звучали, словно далёкое эхо, и не имели значения перед её широко распахнутым взглядом. Она стояла неподвижно, враз вся окаменела, только губы приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать. Испугалась? Медленно — пугающе медленно — она опустила взгляд, и взгляд Мерджана последовал за ним. Воздух в горле и груди стал тяжёлым, как вода Босфора. Мир сузился до дрожащих бледных пальцев, которыми она коснулась живота. На них алела кровь. Он понял: не выкрученная рука. Не испуг. Клинок был настоящий, а платье было чёрным. Слишком тёмным. Пятно не сразу стало заметным. Мерджан бросился к ней, но она уже падала, словно трава подкошенная невидимой косой. Когда он склонился, чтобы поднять её, его обдало холодом — лишь вблизи было видно, насколько быстро кровь вытекает из её тела.