Грехопадение

Его руки пахнут домом. Он пахнет домом. И не имеет значения — кедр это, ветивер или кардамон, масла, которыми он часто пользовался, — или, как сейчас, просто тепло кожи после хаммама. Шах провела пальцами по рукам, по внутренним изгибам запястий, где кожа тоньше всего, и склонилась, чтобы поцеловать. Один поцелуй — в переплетение линий на внутренней стороне ладони. Другой  в пульсирующую вену. Потом  в подушечки пальцев, в каждый изгиб костяшек. Он не шевелился, только смотрел. Шах снова вернулась к запястьям, где кожа была тоньше всего, мягко царапнула вены ногтями и медленно прочертила линии до локтя, где они уходили вглубь тела. Мерджан вдохнул, чувствуя, как по коже пробегает дрожь. — Тебе нравится так? — Шах провела кончиками ногтей в обратную сторону — от локтей к запястьям, от запястий к ладоням, будто перечёркивая свои же следы, чтобы выучить его кожу заново. Он ничего не ответил. Только пальцы, которых она не касалась, чуть дрогнули. Склонившись  к внутренней стороне локтя, она оставила поцелуй. Один. Второй. Третий — чуть выше, туда, где выступают сухожилия. — Мерджан… — позвала шепотом. Он накрыл ладонью её щеку с молчаливым одобрением. — Хочешь, чтобы я остановилась? —  Прикосновение на ее щеке стало мягче. Потом крепче. — Или чтобы продолжала? — Да. — Тогда не молчи, — ее голос звучал очень тихо. — Я хочу слышать, что тебе хорошо. И знать, где тебе хорошо. А где нет. — Мне хорошо везде, где ты, — глухо ответил он. — Неужели? — Она медленно провела ладонями по его груди, скользнула к ключицам и обвела плечи — круговыми, долгими движениями — а затем вернулась обратно, туда, где чувствовала, как выдыхает грудная клетка. Замерла, прижалась губами к разрезу на рубашке и поцеловала. Благоговейно, почти трепетно — извиняясь заранее, потом укусила. Не жестоко, но неприятно. Мерджан дернулся — не к ней, а от неё. Ладонь упёрлась ей в плечо, почти с силой. Шах едва удержалась, чтобы не покачнуться назад. Несколько секунд было тихо. Мерджан замер, а потом резко, опомнившись,  сел и потянулся к ней. — Прости... я не хотел. Шах выровнялась, смахнула пряди со лба. — Хотел, — она смотрела внимательно и спокойно. — Ты уже делал так, вспомни. Когда было совсем плохо или когда ты боялся, что станет плохо. Хорошо, что ты это делал, иначе я не знала бы, когда должна остановиться, — она подцепила пальцамм край его рубашки, чтобы снять её. — Ты можешь хотеть меня оттолкнуть. Хотеть чего угодно. Всегда, а не только когда приходится решать, спасать; не только когда я провоцирую или зову. Ты единственный, кто может. Мерджан сидел и смотрел на нее. Он слышал её слова, но их смысл ускользал и он не понимал, что делать.  Поэтому Шах снова склонилась к нему, притёрлась щекой к его груди, скользнула к шее — и снова укусила. На этот раз он не оттолкнул, но предупреждающе перехватил её руку в запястье, как делал это раньше, когда она пыталась коснуться его между ног. — Не делай так. — А как? Она сама не направляла его, когда он ее целовал или ласкал, не останавливала, а просто принимала то, что он делал и этого было достаточно. Но Мерджан был мужчиной — это другое. Это проявлялось во всем его поведении, но не решалось до конца раскрыться. Как бутон цветка, которому не хватало света или тепла. Шах чувствовала в себе не только силы, но и потребность ему в этом помочь — обогреть, прежде искавшая возможность согресться самой. Она ждала, пока он медлил, прислушиваясь к себе. Или сомневаясь. А потом он положил её руки себе на плечи, ближе к шее, туда, где мышцы обычно были напряжёнными, почти каменными. Он часто склонялся и ссутуливался — на господ нельзя смотреть сверху вниз. Её пальцы легли в ту самую точку: подушечками, мягко, с чуть заметным нажимом. Там, где ныло от постоянной сдержанности, от привычки втягивать голову. Как давно он этому научился? Кто его этому научил, желая уберечь или раздавить? Шах гладила медленно, не торопясь, словно успокаивала настороженного зверя. Круговыми движениями — сначала одну сторону, потом другую, разминая мышцу под большим пальцем и возвращаясь. Мерджан не двигался. Дышал чуть глубже, закрыл глаза, его лицо как-то неуловимо изменилось, словно разгладилось. Она повела ладонями ниже — к краю плеч, туда, где начинались лопатки. Большие пальцы прочертили выемку между ними, остальная часть ладоней сжала мышцы — осторожно, но крепко. Мускул дёрнулся под кожей, и дыхание Мерджана задержалось на полувыдохе. Она вернулась к шее. Пальцы двигались теперь увереннее — проводя вверх и вниз, растирая напряжение и этим будто в очередной раз переосмысляя всё, чем они были прежде. Мерджан не открыл глаз. Его ладонь наощупь — медленно, будто решаясь, — поднялась и легла ей на затылок. Большим пальцем он провёл по коже за ухом, а потом притянул её ближе, вжал лицом к себе в шею и просто удерживал ее так. Как будто впитывал, как будто пытался удостовериться, что она — здесь, рядом, для него. Прежде он старался доставить ей удовольствие и принимал то, что она была готова дать в ответ, как благодарность и знак, что он всё сделал правильно — не в близости — во всем, что между ними было. Сейчас — иначе. — Здесь, — произнес он. — Языком. И зубами. Но не кусай, а как тогда. Шах сдержала смех, чтобы не смутить его и не сбить, только коротко выдохнула в мягкую кожу. "Как тогда" — она могла только догадываться — он помнил. Не способный потерять от наслаждения голову, но способный его хранить. — Так? Она скользнула языком вдоль мышцы, слегка царапнула — но не прихватила — зубами. Он сильнее вжал пальцы в её затылок. — Да. Она повторила ласку — медленно, чуть сильнее, ведя языком вверх, к уху, и снова вниз, к ключице. Пальцы Мерджана в её волосах двигались, путались в прядях, сжимались крепче.  Она скользнула по краю челюсти, в мягкую впадину под ухом, потом к ямке под горлом. Там она задержалась, втянула кожу губами. Мерджан выдохнул и откинулся на подушку, утягивая ее с собой. Волосы под его пальцами натянулись чуть сильнее, и Шах не сразу поняла, что это не случайно или хотела, чтобы ему пришлось сказать: — Ниже. Она опустилась к груди. Ей нравилось, что его грудь крепкая, но гладкая, почти лишённая волос, а те, что были, — тонкие и светлые; как нравилось и то, что у него нет мерзкой бороды. Его хотелось целовать и прислушиваться к нему, хотелось, чтобы он направлял. Воспоминание — как вспышка головной боли: в первые дни после замужества паша пытался сделать то же самое, приняв её холодность и неподвижность за робость. Она тогда велела ему убираться, втоптала в грязь как умела, чтобы ему было хуже, больнее, страшнее и противнее, чем было ей от его тела и попыток получить удовольствие. От него самого, принимавшего её страдания за добродетель: сухость и кровь за чистоту, а попытки отвести взгляд за смущение. — Всё хорошо? Шах дёрнулась от голоса Мерджана и вскинула на него взгляд: — Что? — Ты вся окаменела. Она выдохнула и прижалась щекой к его груди — где билось сердце. — Всё хорошо. Я задумалась, — Мерджан смотрел на нее с сомнением. Слишком хорошо он знал, когда тело так затвердевает. Словно трупное окоченение.  — Точно? Шах поцеловала там, где только что прижималась щекой, понимая, что ей придется объясниться. — Я думала, что мне нравится тебя целовать. Что я хочу, чтобы так, — она завела руку назад, касаясь ладони на своем затылке, — делал ты. И нравится, что ты все понимаешь. И о том, что было плохо, когда рядом был не ты. Теперь я хочу об этой мысли забыть. Помнить только о тебе. Она продолжила целовать его грудь и плечи под внимательным взглядом, пока Мерджан не убедился, что все действительно хорошо и им не стоит остановиться, и не расслабился сам. Шах с сомнением скользнула взглядом к его соску, потом обхватила губами и снова посмотрела на его лицо. — Так? Он поджал губы. Не поморщился, скорее — по лицу словно рябь прошла. — Не знаю. Нет. Нет. Ниже. Она скользнула губами к центру груди. Её ладони остались на его плечах, но тело потянулось, словно следуя за ритмом чужого дыхания — глубже. Она проводила по его коже языком, ощущая, как он вздрагивает там, где особенно чувствительно: в ложбинке между рёбрами, в изгибе под грудной клеткой. Он тяжелел под ней — не от веса, а словно оседал в ощущениях. Его рука с затылка перешла к её щеке, скользнула за ухо, провела пальцем вдоль шеи и снова запуталась в волосах. Шах втянула ртом кожу под рёбрами. И ещё. Скользнула языком во впадинку пупка. Потом чуть ниже. Он задержал дыхание и мышцы под её губами напряглись. — Здесь… — прошептал он. — Как шею. Она продолжила целовать — по нижней границе подтянутого, но приятно мягкого живота, ласково оглаживая кожу пальцами. Тело вздрагивало под её прикосновениями. Мерджан жмурился, а потом судорожно выдохнул и заставил себя посмотреть на неё, почти через силу. Она тоже подняла взгляд — и у него сбилось дыхание, под рёбрами отзываясь дрожью. Даже в тусклом, жёлтом свете лампады было видно, как покраснели его скулы — от собственного смущения и от довольства в её глазах. Она правда нравилась себе рядом с ним. Ей нравилось делать то, чего хотел он. Стоило ему это увидеть, и кожа под её касаниями стянулась в тонкие мурашки, а её дыхание стало оглушительно громким и горячим, одновременно с воздухом в его грудной клетке, и когда Шах нежно прикусила тазовую косточку, этот жар поднялся, глухой волной насыщая тело, вспыхнул сладким спазмом в пояснице и осел приятной тяжестью в голове. Он судорожно, со всхлипом, втянул ртом воздух и замер, чтобы раствориться в этом тепле.