Грехопадение

Шах словила его за край рубахи, не разлепляя глаз. — Стой. Побудь ещё. Он вернулся в сонное тепло, обнял, как она любила. Матрас, продавленный его телом, склонил Шах ближе. Её волосы щекотали подбородок, и она удовлетворённо выдохнула ему в шею. За окном ещё не начало светать. Они могли так полежать ещё какое-то время. Недолго. Нужно было успеть выспаться. — Чт-то есть ткое, — сонно пробубнила она — и её голос отдался мурашками там, где касался кожи. Слова звучали смазано, теряя звуки: — В том, чтоб пртться. А то не бли бы эти мнуты ткими слдкими, а ты тким тплым. Может, дже тким льбимым. Мерджан смешливо фыркнул: — Ну спасибо. — Я поштила, — после недолгой паузы вдруг решила уточнить Шах. — Я пофтила, — передразнил он, и спина под его ладонью мелко задрожала, а кожей шеи он ощутил несколько смешливых коротких выдохов. Ещё какое-то время они провели в тишине. А потом получилось как-то само собой, пускай и совсем невпопад. Потому что Шах сейчас была по-особенному мягкая, сонная. И в темноте не было бы видно её разочарованного взгляда. — Мне нечего сказать. Я не стану другим и не смогу заботиться иначе. Но я не хочу тебя расстраивать. Так что скажи, чего я больше не должен делать. И прости. За весь прошлый день, проведённый в смутной тревоге, Мерджан так ни к чему толковому и не пришёл, кроме того, что у него нет ни понимания, как он умудрился так оплошать, ни клятв на будущее — он смог бы поклясться и следовать собственным словам раньше, когда был рабом. А сейчас — не получалось. И оправдываться ему совершенно не хотелось. Шах нащупала его руку в складках постели, сжала пальцы. — Этого достаточно, — потому что отыщи он более убедительные слова и обещания, и это значило бы, что в будущем ему снова придётся лгать и недоговаривать. Вскоре он ушёл, как и должен был. А уже за завтраком коротко, без лишнего, рассказал ей всё, что знал, и всё, что собирался сделать. Шах выслушала — и, быть может, поняла не всё, но решила не спрашивать. Вопросы можно будет задать позже, как и объяснить, что конкретно ее не устраивало, когда для разговора найдётся больше времени. Сейчас ей предстояло снова встретиться с Хюррем. И снова пренебречь гордостью ради безопасности. Когда дверь распахнулась и в покои вошла хасеки, Шах обдумывала слова Мерджана: "Я боялся, что ты скажешь повелителю. Потому что повелитель её рано или поздно простит. А ты останешься крайней, и когда она решит с тобой расправиться, тебя будет некому защитить. Она нужна ему. И он этого не отдаст ради тебя или чего-либо другого" — сказал он почти зло, потому что точно знал, о чем говорит. Шах это тоже понимала. А ещё она знала, что это понимает и Хюррем: если её тайна станет известна повелителю, она впадёт в немилость на какое-то время, что может отразиться и на её детях, но не настолько сильно, как могло бы раньше, когда они были маленькими. Значит, говорить с ней с позиции силы, даже владея подобной информацией, глупо. Надавишь чуть сильнее чем следует — и она сама побежит слёзно во всём сознаваться, а позже, получив прощение, станет совсем уж неуправляемой. — Садись, Хюррем, — пригласила Шах, продолжая думать. И всё же, она боится. Потому что любит Сулеймана — пускай и меньше собственных детей или власти, что обеспечивает им поддержку, а значит, шансы на жизнь. Оставаясь с собой честной до конца, Шах понимала, что как мать не может её винить. Хюррем остановилась у дивана, словно раздумывая, где именно сесть: ближе или подальше. Её темно-фиолетовое платье чуть зашуршало, когда она наконец опустилась, не спеша, выверенно. — Госпожа, я благодарна, что вы нашли время, чтобы... Шах подняла ладонь, останавливая. — Оставь это. Я устала от обмена любезностями. Вчера ты показала, что много знаешь, я сделала то же самое. Повелитель любит тебя и любит твоих детей, и если кто-то сделает его несчастным, раскрыв твою тайну и вынудив с тобой расправиться, я бы предпочла, чтобы этого не пришлось делать мне. В моей семье, как ты могла заметить, и так слишком много несчастья, — она знала, что хасеки будет приятно услышать признание её значимости и зыбкое обещание безопасности, пусть даже высказанное в таком тоне. — Но мы вчера встретились не для разговора об этом. О чём? Говори прямо, чего хотела и что собиралась сделать, чтобы это получить, — прежде чем она успела поблагодарить, потребовала ответа Шах, давая понять, что на уловки и прочее словоблудие у неё сегодня действительно нет настроения. Хюррем скрестила пальцы ладоней, лежавших у неё на коленях, и вдохнула, прежде чем заговорить. — Я хотела сказать, что готова не только не вмешиваться в ваши дела, но и сделать так, чтобы они правда оставались только вашими, — она провела ладонью по подолу, будто смахивая невидимую пыль. Вспышка блеска на её кольце заставила Шах невольно отвлечься на злосчастный изумруд, но она тут же снова вскинула глаза на лицо собеседницы. — Повелитель говорил со мной об Эсмахан, — сдержаться не вышло. Тело отреагировало раньше разума, и Хюррем чуть сощурилась, заметив, как напряглись плечи госпожи, шея и челюсти. — Будьте спокойны, он сам завёл этот разговор, госпожа. У него уже были представления о том, кто мог бы составить партию вашей дочери, но я убедила его, что после всего ужаса и разочарования, пережитого Эсмахан, будет лучше, если решение о её судьбе останется за вами. А ещё, я думаю, вам будет интересно узнать, что повелитель обеспокоен не только счастьем Эсмахан, но и вашим, и он намерен о нём позаботиться, как только вы почувствуете себя лучше. — Пускай так, — равнодушно отмахнулась Шах, не выдав того, как неприятно сжало горло от панической вспышки, которую она сразу же подавила. — Что насчёт Эсмахан: за кого повелитель хотел выдать её замуж? И чего ради ты решила оказать мне столь ценную услугу? — последнее слово, не дававшее ей покоя со вчерашнего дня, она подчеркнула интонацией. — Я не люблю оставаться в долгу, — ответила Хюррем, назвав пару имён достаточно влиятельных пашей, которые по разным причинам, но не устраивали их обеих. — Кроме того, я бы не посмела просить вас о чём-то, что способно вам навредить. Но я надеюсь, что если однажды ваше слово сможет помочь моим детям, как моё помогло Эсмахан, вы тоже не станете молчать. Шах хмыкнула. Было очевидно, насколько значимая просьба скрывается за скромным определением "слово", и что Хюррем при случае рассчитывает не только на её слово внутри семьи, но и на влияние на общественность через благотворительность. — Положим, долг ты вернула, — чуть помедлив, сказала Шах, чтобы подчеркнуть, что услуга Хюррем в отношении Эсмахан была ответным жестом, а значит, не могла ни к чему обязывать сама по себе. Тем не менее, отказывать прямо она не собиралась — не только из-за желания укрепить хрупкий союз, но и потому, что не видела на это особых причин. Как и на то, чтобы что-либо обещать — Ты хорошо воспитала... сыновей, — признала она и позволила себе едва заметную усмешку, не желая того же говорить о Михримах. — Признаться, особую симпатию я испытываю к Селиму. Он осторожен и разумен, несмотря на порочащие слухи. Но в любом случае, найдутся ли у меня в нужный момент слова — зависит от того, насколько уверена и спокойна буду я сама. Она испытала соблазн прозрачно намекнуть, что одинокой она себя чувствует куда спокойнее, чем будучи замужем. Но это был лишь глупый секундный порыв. Наверняка Хюррем на это и рассчитывала, поделившись с ней тем, что знала. Не стоило позволять вгонять себя в долги, тем более что с этим можно разобраться и без посреднечества. Шах уже имела представление как. Прямо перед ней сидела прекрасная подсказка. Нужно было только всё продумать как следует... И именно по этой причине после разговора с Хюррем она попросила Мерджана оставить её одну, сославшись на усталость. Пожалуй, ему пока не следовало ни о чём знать. В конце концов, то, о чём она думала, имело к нему лишь косвенное отношение. Да и обсуждать это с ним — как с мужчиной — было... неуместным. Так она сказала себе. Удивительно, как изворотлив ум, когда приходится оправдать себя в том, за что только на рассвете сама принимала извинения. Когда Мерджан ушёл к себе, прежде убедившись, что она спокойна, Шах ещё недолго посидела молча. Затем встала и подошла к зеркалу. "Как только вы почувствуете себя лучше..." — мысленно повторила она и поджала губы, но уголок их всё же дёрнулся в невесёлой, упрямой усмешке.