чд: драбблы

Перчатку Лера снимает, потом снимает вторую, потом думает, что нужно снять ботиночки («опять испачкала», звучит в голове мерзким тоном Разумовского), но наклоняться опасно, поэтому она садится на пол. За ботиночки так и не берется — подтягивает колени к груди и закрывает глаза. Через неопределенный отрезок времени, пару минут, или может дней, её трогают за плечо. — Вы меня убьете теперь? — спрашивает она, не открывая глаз (если она увидит направленный в её сторону пистолет — испугается и начнет драться или умолять, а это все равно не поможет, только сделает смерть более грязной и нелепой). Разумовский вздыхает. — Нет, не убьем пока, — Леру должно было бы дернуть от этого «пока», но внутри растекается стыдное облегчение. Ещё поживет. Ещё, может быть, что-то даже можно исправить. — Ты помнишь, сколько мы потратили на твои тренировки? И времени, и денег. На нового Чумного уйдёт не меньше. Кроме того, его ещё сначала надо найти. Не так много людей с нужным уровнем подготовки и высотой моральных принципов находятся сейчас в такой тяжелой жизненной ситуации, чтобы я мог легко взять их на крючок. Тебе придется сделать что-то феноменально хуевое, чтобы я от тебя избавился, ма шери. Куда уж феноменальнее. — Пострадали люди, — Лера хочет напомнить об этом, просто чтоб у Разумовского была полная картина, но горло перехватывает и слова переходят в сипение. Пострадали люди. Из-за неё. Потому что она такая полная, беспросветная дура... Рядом с ней шелестит, потом плечо Разумовского утыкается в её плечо — не будь Разумовский опасен, как бешеная собака, Лера бы рискнула положить на него голову. Прилечь хочется неимоверно. Но сначала надо снять ботиночки. И бронежилет, и плащ. Принять душ и смыть с себя вину. Если это возможно, конечно. — Ну пострадали и пострадали. Эти умерли, следующих спасешь, что теперь? — спокойно интересуется Разумовский, и Лера отчаянно мотает головой. — Они умерли, потому что я... — снова не выходит закончить фразу. Это не первый раз, когда в её «смену» кто-то умирает, но первый раз, когда она сама привела людей на убой. Потому что возомнила себя самой умной. Потому что решила, что разбирается в людях. Потому что думала, что знает, кому доверять, выбирая между маньяком-террористом, шантажирующим её семью, и подружкой, которая не раз и не два спасла ей жизнь. — Это моя вина, — говорит она. Голос скрежещет из-за подступивших, но не пролитых слез. — Да, — соглашается Разумовский. — Твоя. Так что теперь, убить тебя? Лера думает, что было бы неплохо. Дыхание перехватывает, она жмурится до радужных кругов под веками (отчасти они плавают там из-за удара, который прилетел ей по затылку вместе с ласковым «прости, Лерчик, это бизнес»). Закрыть глаза и не проснуться, чтобы не чувствовать этой ответственности — это было бы слишком просто. С Разумовским не бывает просто. — Я тоже отчасти виноват, — говорит Разумовский задумчиво. — Тем, что выбрал на роль доктора тебя. — Такую дуру? — шепотом интересуется Лера. — Такую хорошую девочку, — Лера нервно фыркает. — Нет, нет, ма шери, это действительно проблема и парадокс нашего с тобой соглашения. Мне нужен хороший человек, чтоб спасать людей — плохой, работающий только за деньги и чувство власти, просто поменяет сторону, как только предложат сумму побольше. Но хорошие люди склонны думать, что все вокруг тоже хорошие, если только они прямо не скажут, что плохие. И доверяют первой же смазливой мордашке... Лера бы посмеялась, но получается только булькающий всхлип. У Томы действительно красивое лицо. Добрая, вызывающая доверие улыбка. Заразительный смех. Лера, может быть, даже бы влюбилась, если бы не была так занята одним расследованием за другим. А потом — удар по голове. «Прости, Лерчик». — Так что, мы просто сделаем вид, что я не угробила десяток людей, потому что в глубине души я хороший человек, а хорошим людям простительно, когда из-за них умирают другие? — она снова всхлипывает и кулаками давит на сухие глаза, уговаривая себя не разрыдаться. От этого еще больнее и горше. Как будто смотришь в новостях сюжет про очередную трагедию, которая сойдет с рук виновным, только на этот раз виновна лично ты. — Отнюдь, ма шери, — Разумовский вдруг приобнимает её за плечи, проводит пальцами — она почти не чувствует его прикосновение через броню, но вот он щелкает клапанами раз, два, и часть костюма отслаивается, открывая шею и спину в черном термобелье. Чуткие пальцы почесывают её под взмокшими волосами, совсем рядом с шишкой, и Лера дергается и невольно шипит. Пальцы соскальзывают ниже, потом Разумовский крепко сжимает её плечо и легонько встряхивает. — Я не могу изменить тебя как личность, но я могу тебя воспитать. Серьёзно, моя дорогая, ты встретила какую-то сомнительную девчонку, раскрыла ей свою тайну и не сказала мне об этом? — он цокает языком. — За это тебя действительно нужно наказать. Еще один почти беззвучный шелест доносится от дверей. Лера шестым чувством, по вставшим дыбом волоскам на шее определяет приближение Олега. Вот легкое колебание воздуха — он присаживается перед ней, пальцы пробегаются по ногам от колена и ниже. Расстегивают ремешки на ботинках. Смотреть ему в лицо Лере стыдно. Он похвалил её (целый один раз), а она так его подвела. Стыд не сопоставим с виной за чужие смерти, но лучше не делает, придавливает к земле гранитной плитой с выбитыми датами: уважение тренера, оно прожило не дольше месяца, помним, любим, скорбим. — Олег, помоги ей раздеться и посмотри, есть ли еще повреждения, о которых она забыла, — Разумовский отпускает её плечо, потом поднимается, и без опоры Лера почти заваливается на бок — Олег еле успевает её подхватить и придержать. За Разумовским закрывается дверь. Олег медленно стягивает с ноги один сапожок, потом второй. Щупает лодыжки, проверяя, нет ли припухлостей и синяков. — Он сказал, что вы не можете меня убить, — делится зачем-то Лера. — Потому что тренировать нового Чумного слишком затратно. — Видишь, как сильно он вырос как личность. Раньше бы убил, а уже потом подумал, — Лера снова давится смешком. Ловкие руки Олега быстро снимают с неё броню по частям, потом тянут за подол термоводолазки, стягивают её через голову (узкий ворот проезжается по шишке, и она снова шипит). Олег немедленно трогает здесь, и вокруг, и давит еще в районе шеи, плечей, ключиц. Лере хочется сказать, что она не пострадала — Тома была с ней очень нежна и вырубила до того, как вообще появился шанс ввязаться в заварушку. От этого в горле снова встает ком, и теперь, когда рядом нет Разумовского, перед которым она привыкла не показывать слабостей, удержаться от слез оказывается сложно. — Просто шишка, скорее всего, небольшое сотрясение, — негромко говорит Олег. — Приложим лед, и станет лучше. А как же разбитое сердце и раненная гордость. К ним тоже лед? Этого Лера не спрашивает, только слезы текут сильнее. — Разумовский сказал, что меня н-накажут. — Ну не с сотрясением же, — хмыкает Олег. — Отлежишься пару дней, потом он тобой займется. — Как... как займется? — Не узнаешь, пока не начнет. Сюрприз — это часть процесса, — у него слишком веселый тон для человека, который обсуждает, как его ученицу, вероятно, будут пытать. Это возмутительно, но ещё почему-то успокаивает. Это, и обещание наказания, и рассуждения Разумовского о том, кто хороший и кто плохой, и их равнодушие к жертвам, всё смешивается в одну уютную почти, хорошо знакомую картину, в которой она знает, чего ожидать за каждым поворотом. Словно нужно было набить шишки — буквально — чтобы начать это ценить. — Готова? — Олег просовывает руку ей под колени, второй обнимает за плечи и поднимает с пола рывком. Лера прячется от света в коридоре у него на груди.