О чем поет флейта

В следующий раз они провели сопереживание уже в Облачных глубинах. Вэй Усянь долго не решался начать. Он перебирал в памяти одно за другим, пытаясь найти способ показать свои воспоминания так, чтобы Лань Ванцзи не пришлось пережить всё это так же тяжело, как пришлось ему самому. Он мысленно выстраивал их иначе, пытался смягчить острые углы, скрыть самое болезненное, но всякий раз приходил к одному и тому же выводу. Обмануть практику невозможно. От воспоминаний нельзя отделить чувства. Лань Ванцзи видел его колебания и не торопил. Он молчал, позволяя ему самому прийти к решению, и Вэй Усянь понимал это и был благодарен. Но ожидание оказалось тяжелее, чем сам шаг. С каждым днём напряжение только нарастало, сжимая изнутри всё сильнее, пока не стало ясно, что тянуть больше невозможно. Если бы я мог отменить нашу договорённость… Мысль была короткой, почти отчаянной. Для Лань Чжаня это будет слишком тяжело. Единственным, что немного удерживало его, было понимание, что после практики он сможет забрать у Лань Ванцзи всю накопившуюся боль, очистить её, не оставив следа. Это было слабое утешение, но другого у него не было. Однажды вечером, когда они лежали рядом после близости, Вэй Усянь, как обычно, попытался придать голосу лёгкость: — С каких воспоминаний ты хотел бы начать? Лань Ванцзи ответил без раздумий: — С детства. Я хочу узнать тебя. Вэй Усянь кивнул, не сразу находя слова. — Хорошо. Тогда начнём утром. Он помолчал, собираясь с мыслями, и, уже не пытаясь скрыть серьёзность, тихо добавил: — Лань Чжань… что бы ты ни увидел, помни: для меня это всё уже прошло. Он на мгновение прикрыл глаза, будто проверяя это самому себе, и затем посмотрел на него прямо: — Сейчас я счастлив. По-настоящему. Благодаря тебе. Когда практика началась, Вэй Усянь сразу почувствовал присутствие Лань Ванцзи в своём сознании. Тёплое, осторожное, наполненное доверием, оно не вторгалось, а словно становилось рядом. Это придавало сил. Сначала поднялись самые ранние воспоминания. Те немногие, что остались от родителей. Их лица почти стерлись, распались на неясные очертания, но ощущение осталось. Тепло. Спокойствие. Чувство, что рядом есть кто-то, кто защитит. И это чувство исчезло. На его месте возник Илин. Одиночество накрыло сразу, резко, без перехода. Холодное, бесконечное, чужое. Вэй Усянь чувствовал, как Лань Ванцзи проживает это вместе с ним: пустые дни, бесцельные скитания, ночёвки где придётся. Однажды он увидел группу детей, играющих вместе. Подошёл к ним с улыбкой, почти робко, надеясь, что его примут. Вместо этого раздался смех. Грубый, насмешливый. Его оттолкнули, пнули, прогнали, как надоедливого щенка. И это чувство — быть лишним — осталось. Голод пришёл позже. Сначала терпимый, потом постоянный, а затем невыносимый. Он бродил по улицам, ища хоть что-то съедобное. Желание есть становилось таким сильным, что однажды он сорвал траву и начал жевать её, вспоминая ослика, которого видел на дороге. Вэй Усянь ощущал, как рядом с ним замирает Лань Ванцзи. Однажды вечером возле закусочной он нашёл выброшенные остатки еды. Он ел жадно, почти не жуя, не замечая ничего вокруг, пока за спиной не раздалось рычание. Он обернулся. Две собаки. Оскаленные. Голодные. Страх ударил мгновенно, пронзая тело. Он бросился бежать, но не успел. Клыки вонзились в него, рвали плоть. Боль была резкой, ослепляющей. Он закричал. И в этот крик Вэй Усянь впервые почувствовал, как Лань Ванцзи не просто наблюдает. Он переживает это вместе с ним. Люди сбежались на крик, отогнали собак. Кто-то перевязал раны. Всё произошло быстро, почти без слов, и так же быстро закончилось. А потом появился Цзян Фэнмянь. И с ним пришло нечто, чего Вэй Усянь уже не ждал. Рука, протянутая без отвращения. Голос, в котором не было ни насмешки, ни жалости. Его забрали в Пристань Лотоса. Дальше воспоминания стали светлее. Вэй Усянь старался удержаться за них, показывая Лань Ванцзи смех, шалости, дни, наполненные жизнью. Как они с Цзян Чэном и другими детьми бегали по пристани, придумывали проказы и потом стояли на коленях в храме предков, переглядываясь и сдерживая смех. Он пытался оставить его там, в этом свете. Но удержать поток было невозможно. И тьма всё равно возвращалась. Ссоры и упрёки мадам Юй приходили вместе с воспоминаниями, звучали резко и безжалостно. Она обвиняла Цзян Фэнмяня в том, что приёмыш Вэй Ин ему дороже родного сына, говорила о слухах, о чувствах к матери Вэй Усяня. Эти слова невозможно было приглушить или обойти. С ними возвращалось и постоянное чувство вины, которое Вэй Усянь носил в себе все эти годы. За то, что дядя принял его в орден и из-за этого жил в вечных ссорах. За то, что Цзян Чэну пришлось отказаться от собак. За то, что он во всём превосходил его. За разорванную помолвку шицзе. Это чувство не было отдельными мыслями, оно пронизывало всё, становясь фоном каждого воспоминания. Когда появились воспоминания о Цзян Янь Ли, поток изменился. Они были наполнены теплом, но именно поэтому ранили сильнее всего. Он вспоминал её с особой нежностью: как она защищала его перед мадам Юй, как принимала без условий, не пытаясь изменить, как заботилась о нём так естественно, словно иначе и быть не могло. Как готовила для него его любимый суп из корня лотоса. Почти неосознанно он перевёл воспоминания дальше, к первой встрече с Лань Ванцзи. Показал, как сразу заметил его, как восхитился его внешностью и обрадовался, встретив достойного противника. Это чувство было живым и лёгким, но вскоре сменилось досадой. Ему тогда казалось, что у второго нефрита не было детства, будто он всегда жил только правилами и обязанностями, проводя дни в библиотеке или на тренировках. Постепенно это восприятие менялось. Он показал, как уважение стало глубже, когда Лань Ванцзи принял наказание вместе с ним. Как в памяти остались детали, на которые он тогда не обращал внимания. И, не удержавшись, он показал и другое: ледяной источник, смущение, собственное откровенное восхищение. Он нарочно выбирал воспоминания, в которых Лань Ванцзи производил на него самое сильное впечатление. Позже пришли дни в Пристани Лотоса. Он показал, как, попадая в очередную переделку, неожиданно ловил себя на тоске и вспоминал второго нефрита, представляя его спокойным, с безупречной осанкой, среди тишины Гусу. Затем всплыл день состязаний по стрельбе из лука в ордене Ци Шань Вэнь. Красное облачение, в котором Лань Ванцзи выглядел поразительно красивым. Он показал, как тогда не мог отвести взгляд. И сразу за этим возникло другое воспоминание. Лобная лента. Его легкомыслие и тот момент, когда всё изменилось. Он показал, как сорвал её и как замер, столкнувшись с настоящим гневом Лань Ванцзи. Стыд поднялся в нём даже сейчас, острый и ясный. Мысль пришла сама: он тогда ничего не понимал. Почти сразу он почувствовал отклик. Сознание Лань Ванцзи рядом стало теплее, ближе, и в нём прозвучало тихо, без упрёка: «Не переживай. До того случая я пытался забыть тебя, не думать о тебе. Но после, уже не смог. Возможно, именно тогда я понял, что готов отдать её тебе добровольно». Вэй Усянь хотел лишь вскользь пройти мимо событий в пещере Черепахи-губительницы. Он показал, как переживал за рану Лань Ванцзи, как его ранила случайно увиденная слеза на его щеке, как сквозь бред он слышал мелодию, которую тот играл для него. Он уже собирался перейти дальше, когда в сознании прозвучали мысли Лань Ванцзи: «Подожди. Покажи, как ты закрыл собой Мянь Мянь. Что было в панцире. И что происходило с тобой во время боя». Вэй Усянь не стал спорить. Он вернулся к этому моменту. Всё произошло мгновенно. Он даже не успел осознать, что делает. Просто шагнул вперёд и закрыл Мянь Мянь собой. Боль пришла сразу, резкая, пронзительная, и вырвавшийся крик невозможно было сдержать. Но она не сломила его. Напротив, будто встряхнула, заставила собраться. В тот миг ему казалось, что он способен выдержать всё. Когда он забрался в панцирь Черепахи, ощущение изменилось. Лань Ванцзи почувствовал это вместе с ним. Тяжёлый, гнилостный запах, густой, почти осязаемый. Пространство, наполненное костями и разлагающимися останками. Давящая, мёртвая тишина, в которой уже не было жизни, только следы боли. И мысль, которая возникла сама собой: как он смог решиться на это, будучи раненым. Когда Вэй Усянь нашёл меч, в ладонь хлынула ледяная тёмная ци. Она была плотной, чуждой, наполненной чужими голосами. Вопли разорвали тишину, десятки, сотни, они не сливались, а накладывались друг на друга, не давая ни на мгновение отделиться от этого шума. Когда Черепаха очнулась, всё произошло слишком быстро. Лань Ванцзи увидел, как точно и мгновенно Вэй Усянь реагирует, как ускользает, не позволяя себя проглотить. Даже оказавшись в пасти, он не теряет контроль. Но вместе с этим усиливалось и другое. Голоса не стихали. Тёмная ци вытесняла всё, проникая глубже, вытягивая духовные силы и заполняя их чужими чувствами. Ужас. Отчаяние. Боль. Страх. Всё, что осталось от тех, кто погиб внутри этого чудовища. Это не прекращалось. Именно в этот момент Лань Ванцзи вышел из сопереживания. Вэй Усянь почти сразу пришёл в себя. Он слегка улыбнулся, но в этой улыбке была усталость. — Я давно привык к подобному. Тебе не обязательно было это видеть. Это не самое важное воспоминание, — сказал он, одновременно мягко и осторожно усмиряя ту тёмную, беспокойную энергию, что всё ещё колебалась в сознании Лань Ванцзи. Лань Ванцзи сидел неподвижно, с тем же холодным, собранным выражением лица, не отрывая взгляда от Вэй Усяня. Внешне он оставался спокойным, но внутри всё было иначе. Мысли вспыхивали одна за другой, не давая остановиться. Так вот какая она, тёмная ци. Ты привык к этому. Как вообще можно к такому привыкнуть? Как ты выдерживал это всё время? Неужели каждый раз это так. В каком аду ты жил, Вэй Ин. Он вдруг почувствовал, как напряжение ослабевает. Мысли теряли резкость, эмоции сглаживались, уступая неожиданной тишине. Осознание пришло сразу. — Не надо, — сказал он коротко. Он не уточнил, но и этого было достаточно. Лань Ванцзи поднялся, наклонился к нему и коснулся его губ лёгким, почти невесомым поцелуем. В этом жесте не было ни спешки, ни требовательности, только тихое, упрямое присутствие. Затем он отстранился. — Я должен навестить дядю. Продолжим вечером. Он вышел, оставив после себя тишину, в которой чувствовалось больше, чем было сказано. Вэй Усянь остался один. Ожидание оказалось тяжелее уже пережитого. Он понимал, что дальше будет только хуже. Вечер не принёс облегчения. Как бы он ни пытался отвлечь Лань Ванцзи, как бы ни дразнил и ни переводил разговор в привычное, тот оставался спокойным и непреклонным. В его сдержанности не было холодности, но было решение, от которого он не собирался отступать. — Продолжим по порядку? — спросил Вэй Усянь уже без прежней лёгкости. — Или есть что-то, что ты хочешь увидеть в первую очередь? — По порядку, — ответил Лань Ванцзи. — И твоё золотое ядро. Покажи мне всё. И как ты выжил потом. Вэй Усянь замер. Внутри неприятно сжалось. Этого он боялся больше всего. Он годами избегал мыслей о том дне, когда отдал своё золотое ядро Цзян Чэну, и даже сейчас память отзывалась глухой болью. Мысль возникла сама, короткая и тяжёлая: во что я ввязался. Он посмотрел на Лань Ванцзи и ясно понял, что тот не остановится. Он захочет увидеть всё, до конца. Вэй Усянь медленно выдохнул. — Хорошо, — сказал он тихо. И они продолжили. Пристань Лотоса. Ссоры между дядей Цзяном и мадам Юй звучали снова и снова, и каждый раз причиной был он. Вэй Усянь показывал, как стоял рядом, слушая чужие слова и принимая их на себя. Показал клятву, данную Цзян Чэну, сказанную лишь затем, чтобы унять его ревность и боль, сохранить хоть какое-то равновесие. Затем пришёл день, который всё разрушил. Вторжение ордена Вэнь. Он стоял на коленях перед Ван Линцзяо, стиснув зубы до боли. Мадам Юй в ярости хлестала его Цзы Дянем, и каждый удар отзывался не только в теле. Он показал, как она заставила их бежать, пожертвовав собой, как они вернулись и увидели Пристань Лотоса уничтоженной, как потом скрывались вдвоём, пытаясь выжить. Потом Цзян Чэн исчез. Вэй Усянь показал, как искал его и в каком состоянии нашёл, страх, не позволявший остановиться, и короткое облегчение, когда они снова оказались рядом. Показал, как их спасли Вэнь Нин и Вэнь Цин. Затем пришло решение. Он показал, как уговаривал Вэнь Цин, как настаивал, пока она не согласилась. Наступил тот день. Во время операции он держался изо всех сил, говорил без остановки, нёс бессвязные слова, лишь бы отвлечь её и скрыть собственную боль. Он сжимал зубы, не позволяя себе вскрикнуть, когда духовные силы покидали тело. Когда начинал терять сознание, предупреждал её, чтобы она могла вернуть его обратно. Потом наступила пустота. Без мыслей, без ощущений, словно всё уже закончилось. Он показал, как пришёл в себя и увидел сдерживаемые слёзы в глазах Вэнь Нина. Это оказалось почти невыносимым. Тогда и возникла усталая, почти безразличная мысль, которая помогла ему выдержать: хорошо, что Вэнь Цин сдержаннее, иначе он бы не справился. Когда он смог говорить, он взял с них клятву не раскрывать правду о его золотом ядре. — Простите, что заставил вас пройти через это. Я перед вами в неоплатном долгу. Благодарю вас. После слов Вэнь Цин о том, что он им ничего не должен, он ушёл. Ему нужно было остаться одному. Сил держаться при них больше не было. С горы он спускался долго. Тело было слишком слабым, приходилось часто останавливаться, переводить дыхание, заставлять себя сделать ещё шаг. Мысли возвращались к одному и тому же: как скрыть правду от Цзян Чэна. Стоило ему обнажить меч, и всё стало бы ясно. Он заранее подбирал слова. Скажу, что Вэнь Чжу Лю сжёг моё золотое ядро. Мысль казалась простой, почти убедительной. Но за ней сразу вставал другой вопрос: как теперь защитить Цзян Чэна, если защита нужна ему самому. Дальше воспоминание менялось. Он показал, как его нашли. Как схватили. Как, несмотря на слабость, внутри поднялась короткая, горькая усмешка, когда Вэнь Чжу Лю понял, что ничего не произошло. Ядро не сгорело. Просто потому, что его уже не было. Он показал, как его избивали. Как кровь заполняла рот, не давая говорить, и всё же он сумел выдохнуть обещание вернуться после смерти и поквитаться со всеми Вэнями. Потом была гора Луаньцзан. Падение. Энергия вокруг оказалась такой плотной, что замедлила его. Он ударился о что-то мягкое и не разбился, лишь потерял сознание. Очнулся он от холода. И от голосов. Их было слишком много. Они перекрывали друг друга, не давая разобрать ни один до конца, но смысл был ясен. Убить. Уничтожить. Отомстить. Они звали, тянули, обещали силу, если он позволит. Он чувствовал эту энергию вокруг. Плотную, вязкую, пропитанную ненавистью. Она давила, проникала внутрь, цеплялась за мысли, и голоса становились всё громче, всё настойчивее. — Убирайтесь! — закричал он, пытаясь перекрыть этот хор. Он огляделся и понял, где находится. Куча разлагающихся тел. Запах, от которого невозможно было дышать. Он заставил себя пошевелиться, собрал остатки воли, отполз в сторону, в заросли травы, и снова потерял сознание. Потом было только ощущение времени, которое тянулось, не имея формы. Он лежал, сжавшись, не в силах подняться, и думал лишь об одном: почему он всё ещё жив. Голоса не исчезали. Они возвращались снова и снова, становились настойчивее, требовательнее. Он пытался сопротивляться. Закрывал уши руками, кричал, заставлял себя думать о шицзе, о Цзян Чэне, цеплялся за эти образы, как за единственное, что ещё удерживало его. Но этого было недостаточно. И вдруг сквозь гул голосов прорвался другой звук. Женский плач. — А-Шен… А-Шен! Нет! Не убивайте моего сына! Крик оборвался и тут же сменился отчаянным, разрывающим душу воплем. Мысль возникла мгновенно и почти отстранённо: несчастная мать оплакивает ребёнка. И в тот же миг всё изменилось. Тёмная ци хлынула в него иначе. Уже не яростью и жаждой убийства, а отчаянием, страхом, горем. Голоса обрушились снова, но теперь это были не приказы и не зов. Это были жалобы, стоны, надломленные, бесконечно человеческие. Женщины. Дети. Старики. Вся их боль вливалась в него, наполняя до предела. Ему показалось, что тело больше не принадлежит ему. Словно оно уже умерло и лишь по привычке удерживает остатки сознания. И он не стал сопротивляться. Жалость пришла неожиданно, тихо, но оказалась сильнее ужаса. Эти духи застряли в самом страшном мгновении своей жизни, и он вдруг понял, что теперь ничем от них не отличается. Такой же застрявший. В своём собственном кошмаре. Он позволил этому случиться. Расслабился, перестал отталкивать чужие чувства, позволил ледяной волне отчаяния и боли пройти сквозь него и остаться. Время потеряло значение. Он больше не чувствовал собственного тела. Боль исчезла, уступив глухому онемению. Он лежал, проваливаясь в беспамятство и снова выныривая, не понимая, где заканчивается он сам и где начинаются все эти голоса. С усилием, почти неосознанным, он заставил себя сесть. И закричал. — Заткнитесь! Крик сорвался с него вместе с последними силами. И вдруг всё оборвалось. Голоса смолкли. Остался лишь тихий шёпот, растерянный, будто они не понимали, что произошло. — Пожалуйста… не кричите и не плачьте, — выдохнул он, с трудом удерживая сознание. — Я и так чувствую всю вашу боль. Если вы продолжите… я сойду с ума. Тишина опустилась резко и глубоко. После недолгого раздумья он ухватился за тишину, как за спасение, и погрузился в медитацию. Постепенно дыхание выровнялось, сознание прояснилось. Спустя некоторое время он пришёл в себя и почувствовал, что может встать. Поднялся, всё ещё ощущая в теле тёмную ци и присутствие духов вокруг. И тогда пришла мысль. Странная, почти нелепая. Он невольно усмехнулся, с оттенком усталого сарказма, решив, что, должно быть, окончательно сошёл с ума, если в таком месте ему приходит в голову подобное. — Может ли кто-нибудь из вас сказать мне… есть ли здесь источник? Ответ последовал мгновенно. Голоса вспыхнули снова, десятки, сотни, все сразу, перекрывая друг друга, стараясь объяснить, где найти воду. — Стоп! — закричал он, зажимая уши ладонями. Тишина оборвалась резко. — Пожалуйста… не говорите все одновременно, — выдохнул он, тяжело дыша. Он помолчал, пытаясь собраться, и затем сказал уже тише: — Женщина, которая кричала «А-Шен», ты здесь? — Да… я здесь, — ответил голос. Он был мягким, даже приятным, но в нём жила бесконечная печаль. — Как твоё имя? Он постарался вложить в голос тепло, словно хотел поддержать её одними интонациями. — Суиин, молодой господин. — Вэй. Моя фамилия Вэй, — сказал он и на мгновение подумал, что это уже за гранью нормального. Но вслух добавил мягче: — Суиин… ты можешь помочь мне? Объяснить, где здесь источник? — Конечно, господин Вэй. Если идти на восток, вверх по склону, вы найдёте пещеру. Внутри есть источник. Когда-то он был целебным. — Благодарю, — ответил он и направился в указанную сторону. Сделав несколько шагов, он остановился. — Суиин… что случилось с тобой и твоим сыном? Он услышал, как она тихо заплакала. — Если не можешь — не говори, — сразу добавил он. — Когда-то здесь было поместье, — начала она, с трудом подбирая слова. — Мы жили здесь. Потом пришли воины другого клана… Всех убили. Моему сыну, А-Шену, было четыре года. Его закололи мечом. Она замолчала на мгновение, словно собираясь с силами. — А я… я убила себя сама. — Мне очень жаль, — тихо сказал Вэй Усянь. — Твой сын здесь? С тобой? — Нет. Он ушёл сразу. — А ты… не можешь покинуть это место, — произнёс он, уже зная ответ. — Нет, не могу. После короткой паузы Суиин сказала: — Господин Вэй, вот пещера. Источник внутри. Лань Ванцзи узнал это место сразу. Пещера Фумо. Та самая, в которой Вэй Усянь позже жил. Мысль пришла сама собой, с тихим потрясением: только ты мог так просто заговорить с призраками. И только тебя они могли принять. Но за этим стоял вопрос, на который он не находил ответа. Как ты это сделал. Ответ прозвучал прямо в его сознании, спокойно и чуть устало, но удивительно ясно: «Я и сам не понял сначала. Но потом пришёл к выводу, что всё дело в принятии. Я принял тёмную ци, и они приняли меня. Я не отталкивал её, не сопротивлялся, не пытался закрыться. И они это почувствовали». Мысль на мгновение замедлилась, будто он подбирал слова. «Наверное, это у меня от природы. Я всегда легко принимал всё плохое, что со мной происходило. Когда остался один, я принял это и просто жил дальше. Принимал упрёки Цзян Чэна и мадам Юй, даже когда они ранили. Не отталкивал это, не делал вид, что ничего не чувствую. Позволял этому быть и шёл дальше. Для такого человека, как Цзян Чэн, это невозможно. Гордость не позволила бы. Я просто принимал всё таким, какое оно есть. Не обманывал себя, не цеплялся за «а если бы». Чем раньше принимаешь правду, тем быстрее можешь двигаться дальше». Его мысль стала тише. «Но оказалось, что и у меня есть предел. Есть то, с чем я не смог жить, просто приняв это». После короткой паузы Лань Ванцзи ответил так же мысленно: «Кажется, я понимаю. Именно это в тебе всегда притягивало меня. Я чувствовал, что ты другой, но не мог понять, почему». Он помолчал и добавил: «И ещё. Я никогда не замечал, чтобы ты мог говорить с духами. Ты часто просил меня играть „расспрос“. Но зачем, если ты мог слышать их сам?» «Не совсем, — ответил Вэй Усянь. — На горе Луаньцзан тёмная ци особенно сильна. Она делает духов сильнее. Там они могли вредить живым, поэтому им было проще выйти на контакт. Чтобы дух мог связаться с сознанием живого, ему нужна сила. Когда я покинул гору, я слышал их только с помощью Тигриной Печати… или через „Сопереживание“». «Теперь я понимаю», — ответил Лань Ванцзи. И после короткой паузы добавил, уже без колебаний: «Продолжим. Что было дальше?» Вэй Усянь вспомнил, как впервые спросил, есть ли на горе духи, которые при жизни были лекарями или целителями. Ему ответили трое. Он попросил их о помощи и с их поддержкой начал восстанавливать своё тело. Собирал целебные травы, следовал их указаниям, практиковал медитации, возвращая себе силы медленно и упрямо, день за днём. Он обосновался в той самой пещере и постепенно углубился в изучение тёмной ци. Со временем он обнаружил на горе руины большого поместья. Когда-то здесь жил клан заклинателей, и даже теперь в этом месте ощущались остатки прежней силы. Он бродил среди развалин, разыскивая всё, что могло пригодиться: письменные принадлежности, утварь, обломки артефактов. И однажды нашёл флейту. Чёрный бамбук, тонкая работа, она лежала на подставке, словно её только что оставили. Рядом оказался старый, почти рассыпавшийся учебник заклинательства для музыкантов. Стоило ему коснуться флейты, как в тело хлынула тёмная ци. Не агрессивная, но плотная, наполненная чем-то живым. Он сразу понял: у неё есть душа. В ней заключена сила. Мысль возникла почти как обращение: ты слишком долго была одна. Он провёл рукавом по поверхности, очищая её, и поднёс к губам. Первый звук получился тихим. В нём была печаль, не его собственная, а словно накопленная в самой флейте. Он разнёсся по склонам и растворился в воздухе, но откликнулся вокруг. Духи отозвались. Вэй Усянь почувствовал, как изменилось пространство, как их внимание сосредоточилось на нём. Музыка всегда была частью обучения заклинателей. Раньше он относился к ней легко, не придавая большого значения, предпочитая меч и талисманы. Но после боя с Черепахой-губительницей, когда Лань Ванцзи использовал струны, он впервые задумался об этом иначе. Он вспомнил, как учитель говорил дяде Цзяну, что у него редкий слух, который нельзя оставлять без развития. Теперь ему пришлось возвращаться к тому, что когда-то казалось второстепенным. Он вспоминал забытые уроки. Пальцы сначала не слушались, дыхание сбивалось, звук выходил неровным. Но он не отступал. Первой мелодией стала та самая. Та, которую Лань Ванцзи играл ему в пещере Черепахи-губительницы. Он играл долго. Снова и снова, пока наконец звук не выровнялся, не стал цельным. И тогда печальная, тягучая мелодия разлилась в глубине пещеры. Мысль пришла тихо, почти с уколом сожаления: он так и не поблагодарил Лань Чжаня за то, что тот спас ему жизнь. Пока звучала музыка, он ощущал отклик. Не отдельные голоса, а общее чувство. Грусть сотен духов отзывалась в нём, словно он сам стал её проводником. Где-то слышались тихие всхлипы. — Господин Вэй, — раздался в сознании голос Суиин, — не могли бы вы сыграть это ещё раз? — Хорошо, — ответил он. — Только скажи мне, что вы чувствуете. — Становится… тише, — прошептала она. — Горе не исчезает, но его легче вынести. Он на мгновение задумался. — Суиин, я прошу тебя всегда говорить мне, как моя музыка влияет на вас. Он снова поднял флейту. На этот раз он не сдерживал поток, позволил тёмной ци свободно проходить через звук. Мелодия изменилась, стала глубже. Почти сразу отклик усилился. Он слышал облегчённые вздохи, чувствовал, как напряжение вокруг ослабевает. Тёмная ци не исчезала, но менялась. Острая, невыносимая боль отступала, превращаясь в тихую, бесконечную печаль. Он начал понимать. Учебник, найденный в руинах, давал основу, но этого было недостаточно. Он изменял техники, подстраивал их под тёмную ци, проверял, ошибался, пробовал снова. Постепенно он научился отдавать приказы, призывать мёртвых, удерживать их. С помощью Суиин он понял, как правильно воздействовать на духов. Работал с талисманами, искал устойчивые способы закрепить результат. Со временем ему удалось большее. Он провёл заклинание и вселил бесплотный дух в куклу. Та дрогнула, затем зашевелилась, медленно открыла глаза. Лань Ванцзи почувствовал, как от этого зрелища внутри поднимается холод. Чёрная флейта оказалась сильным артефактом. Духи подчинялись ей без сопротивления. Но Вэй Усянь не подавлял их. Он не ломал их волю, не подчинял силой. Он обращался с ними иначе. С терпением, почти с заботой, как с теми, кто не может справиться сам. И только с теми, кого полностью поглотила злоба, он становился жёстким. Когда Вэй Усянь окреп и достаточно освоился с тёмной ци, его мысли всё чаще возвращались к мести клану Вэнь. Он понимал, что одной силы недостаточно. Флейта позволяла управлять несколькими десятками духов, но это быстро истощало его. Для войны с таким кланом требовалось куда больше. Ему был нужен артефакт, способный удержать целую армию. Тогда он вспомнил о мече в пещере Черепахи-губительницы. Покидая гору Луаньцзан, он забрал с собой духов, заключённых в мешочки: Суиин, целителей и несколько лютых духов, которых можно было использовать в бою. Когда он вновь оказался у озера, ему не пришлось искать меч. Стоило заиграть, как тот откликнулся. Поднялся со дна сам, словно ждал его. Создание Стигийской печати заняло недели. Она оказалась гораздо сильнее, чем он предполагал. Управлять ею было трудно. Каждое использование требовало огромных затрат сил, и ему приходилось постоянно удерживать её под контролем, не позволяя вырваться из-под воли. Он тренировался ещё месяц, пока не почувствовал, что способен справиться. И только после этого отправился на поиски Вэнь Чжао. В этот момент Лань Ванцзи прервал сопереживание. Он некоторое время сидел неподвижно, будто возвращаясь в реальность. Затем медленно выдохнул и заговорил: — Вэй Ин… я был очень далёк от истины. Он помолчал, подбирая слова. — Я не понимал природы твоей силы. Ты пропустил через себя горе и боль тысяч духов и при этом не позволил этому превратиться в ненависть. Он посмотрел на него прямо. — Прости меня. Я усомнился в тебе. Вэй Усянь тихо усмехнулся и покачал головой. — Лань Чжань, тебе не за что извиняться. Это я держал тебя на расстоянии. Он говорил спокойно, без упрёка, с усталой честностью. — Я мог всё объяснить, но не стал. Считал, что твой орден никогда не примет тёмное искусство, и боялся, что дружба со мной повредит тебе. Он опустил взгляд. — Я тогда не понимал, что ты чувствуешь. А ты… даже считая мой путь ошибочным, всё равно был готов умереть со мной.