О чем поет флейта

Последний период прошлой жизни оказался для Вэй Усяня самым тяжёлым. Он долго не мог собраться с духом, чтобы показать Лань Ванцзи эти воспоминания. Одно лишь прикосновение к ним отзывалось внутри глухой болью, будто он снова стоял на краю — и знал, что дальше будет падение. — Лань Чжань, — наконец сказал он, — я хочу кое-что попробовать. И прошу тебя помочь мне. Он говорил спокойно, но это спокойствие было натянутым, как струна. — «Сопереживание» можно использовать не только для добровольного обмена воспоминаниями. Возможно, мне когда-нибудь понадобится применить его и как принудительный допрос. Я дам тебе заклинание. Ты введёшь меня в практику и заставишь показать воспоминания. Я буду сопротивляться. Он поспешно добавил, будто опасаясь возражений: — Не волнуйся. Мне важно проверить это на себе — может ли человек противостоять такому допросу. Я не собираюсь применять это в будущем… но бывают ситуации, когда от информации зависит чья-то жизнь. И тогда такой способ может оказаться единственным. — Хорошо, — ответил Лань Ванцзи без колебаний. Сначала Вэй Усяню удавалось сопротивляться. Он не впускал Лань Ванцзи в своё сознание, отталкивал, закрывался. Но когда тот усилил духовную энергию, сопротивление стало бесполезным. Вэй Усяню пришлось уступить. И тут его постигло разочарование. Лань Ванцзи не стал обращаться к воспоминаниям из прошлой жизни старейшины Илина, те самые, к которым Вэй Усянь боялся прикасаться больше всего. Вместо этого он потянулся к воспоминаниям нынешнего воплощения. Вэй Усянь упирался, отчаянно, до дрожи. Но заклинание было слишком мощным. Он показал, как очнулся в новом теле и сразу понял: кто-то совершил жертвоприношение, чтобы вернуть его. Его осторожность была понятна. Сначала он хотел разобраться, кто он теперь, где друзья и где враги, зачем его призвали. Но события закрутились слишком быстро, и остаться в стороне не получилось. Всё пришлось выяснять на ходу. Он сразу заметил, насколько изменился Лань Ванцзи. Встреча с Цзинь Лином и Цзян Ченом принесла только боль. Тогда ему впервые захотелось просто исчезнуть, жить где-нибудь далеко, тихо и спокойно, не оглядываясь назад. Поначалу он намеренно пытался вызвать у второго нефрита отвращение к себе, надеясь, что его выгонят из Облачных глубин и оставят в покое. Но изменения в Лань Ванцзи сбивали с толку. А увиденные шрамы на его теле полоснули по сердцу так больно, что стало трудно дышать. «Лань Чжань… какую же ошибку ты мог совершить, чтобы заслужить такое жестокое наказание?» Ему и в голову не пришло, что это как-то связано с ним самим. Он не понял даже очевидного: ожога от тавра ордена Ци Шань Вэнь под ключицей, словно кричащего правду. Постепенно, сам того не замечая, он привязался к Лань Ванцзи настолько, что без него уже не мог уснуть. Потом его начали мучить вопросы: мог ли он стать «обрезанным рукавом» через переселение душ. А позже появился страх — что будет, если Лань Ванцзи поймёт его чувства и отвергнет их? Тогда они не смогут остаться даже друзьями. А он уже не мог и не хотел уходить. Лань Ванцзи воспользовался возможностью узнать, каким он был, когда выпил вина и опьянел, как выглядел в глазах Вэй Усяня. Воспоминание о том, как он связал ему руки лобной лентой и продемонстрировал это перед адептами, заставило его покраснеть. Но это было ничто по сравнению с тем, что произошло на постоялом дворе в Юнь Пине. Тогда они бегали по комнате, играя в догонялки. Лань Ванцзи прижимал к губам руку, которую только что облизал Вэй Усянь. Потом были украденные куры и финики. И разрисованная стена. А Вэй Усяню он нравился именно таким — живым, потерявшим контроль. Он чувствовал тепло в его сердце. Почему ты в тот день пил со мной вино? — мысленно спросил Вэй Усянь. Ты ведь знал, что не сможешь себя контролировать. Я тогда узнал о твоём золотом ядре, — честно ответил Лань Ванцзи. И не справился с чувствами. Хотел забыться. Вэй Усянь почувствовал, как тот тогда волновался, как дал себе слово всего лишь спросить, как Лань Ванцзи к нему относится — и остановиться. Почувствовал, как тот собирался с силами, но так и не решался. Он ощутил, как у него самого бешено колотилось сердце, когда он увидел полностью обнажённого второго нефрита. Как сильно хотел — и не смел — смотреть. Увидел себя, сорвавшего с Вэй Ина пояс, и как отказался купаться, когда тот пытался оставить его одного. Он понял, какая буря эмоций тогда обрушилась на Вэй Усяня. «Лань Чжань! — раздалось в его голове. Я только сейчас понял… Ты очнулся от вина, когда купался?» «Да,» — ответил Лань Ванцзи. «Значит всё, что было потом…» Мысль оборвалась. «Я идиот. Я всё неправильно понял, потому что думал, что ты всё ещё пьян.» Лань Ванцзи увидел всё сам. Увидел, какими счастливыми они были, когда, забыв обо всём на свете, так пылко ласкали друг друга. Как Вэй Усянь отбросил все мысли и с восторгом отдался страсти. Но когда он попытался признаться, слова прозвучали как благодарность — и Лань Ванцзи оттолкнул его. А Вэй Усянь понял это по-своему. Он не увидел связи между словами и поступком, решил, что тот просто протрезвел. В один миг на него обрушились стыд, раскаяние, вина, унижение, ощущение собственной наивности. Мысли метались с такой скоростью, что Лань Ванцзи был потрясён. Особенно выводом Вэй Усяня — что Лань Ванцзи чист, непорочен, почти свят. Что он хорошо относится к Вэй Усяню, а тот принял желаемое за действительное и осквернил своими чувствами такого человека. И всё же сильнее всего тогда он хотел утешить Лань Ванцзи. Оставшись один, он не находил себе места. Вылез в окно и умчался прочь — подальше от него. Потом долго стоял у разрисованной стены, водил пальцами по его имени, не в силах оторваться, с ужасом представляя жизнь, в которой больше не будет Лань Чжаня. А когда в храме Гуань Инь он наконец узнал от Лань Сичэня правду о шрамах от дисциплинарного кнута, мир снова перевернулся. Он всё понял. И тогда ему стало всё равно, умрёт ли он сегодня. Единственное, что имело значение, — он должен сказать Лань Чжаню о своих чувствах. Теперь они были по-настоящему счастливы. Они не могли оторваться друг от друга. Но этот день не закончился спокойно. Пришёл Цзян Чен. И выяснилось, что он узнал правду о золотом ядре. Снова на Вэй Усяня обрушились обвинения. Он устало подумал: Неужели это никогда не закончится… А Лань Ванцзи в очередной раз поразился — с каким безграничным терпением Вэй Усянь относится к Цзян Чену. Ещё одно воспоминание Лань Ванцзи всё же заставил Вэй Усяня показать — их первую близость. Вэй Усянь пытался опустить отдельные моменты, ускользнуть от них, размыть детали. Но он находился под «допросом» и не мог сопротивляться. Воспоминание развернулось полностью — во всей своей неловкости, уязвимости и болезненной искренности. Так Лань Ванцзи с изумлением узнал, что Вэй Усянь тогда совершенно не представлял, как происходит близость между двумя мужчинами. Ванцзи знал, что первое соединение будет трудным, болезненным, — но не ожидал, насколько. Вэй Усянь изо всех сил старался расслабиться, принять происходящее, повторяя про себя, будто заклинание: «Я столько времени издевался над ним. А он ждал — долго, терпеливо. Сейчас он сдерживает себя ради меня. Значит, теперь моя очередь немного потерпеть. И не я ли говорил: можешь делать со мной всё, как захочешь… лишь бы ты только захотел со мной…» Он прижимался ближе, будто хотел растворить расстояние между ними, и делал всё возможное, чтобы сломать стену самоконтроля Лань Ванцзи — выпустить наружу того Лань Чжаня, которого он всегда чувствовал, но так редко видел. А Лань Ванцзи, в свою очередь, не мог понять, как Вэй Усянь умудрился находить удовольствие в происходящем и достигнуть высшей точки, находясь в столь дискомфортном положении. И как корил себя, берёг его, терялся — и одновременно сокрушался о потерянных годах, о том, что они могли быть вместе намного раньше. Когда практика закончилась, оба уже не могли притворяться спокойными. Они вышли из «сопереживания» — и с нетерпением отдались той страсти, что сжигала их изнутри. Месть. Он имел на неё право. Но тьме нельзя было позволить укорениться в сердце: стоит лишь дать ей место, и она поглотит без остатка. Вэй Усянь знал это, потому и не стремился раствориться в ненависти. Он хотел лишь воздать Вэням по заслугам, дать им смерть, лишённую достоинства, медленную и мучительную, но не позволить этой мести определить, кем он станет. И всё же дело было не только в ней. Ему нужно было освободиться от горечи, от утраты, от той тяжёлой обиды за сломанные судьбы. Лань Ванцзи вновь проходил через его воспоминания. Обрывочные, резкие, почти без подробностей, они всё равно давали достаточно, чтобы понять. Он видел не всё, но видел главное и понимал, какой ценой Вэй Усянь позволяет ему это увидеть, потому не искал глубже, чем было дано. С каждым разом становилось яснее: всё было иначе, совсем не так, как он думал прежде. Когда-то Вэй Усянь казался ему жестоким без причины, его методы — искажёнными, недопустимыми. Это вызывало отторжение и осуждение. Теперь, увидев падение Пристани Лотоса, во что превратили тела Цзян Фэнмяня и его жены, узнав, что сделали с Цзян Ченом и с самим Вэй Усянем, Лань Ванцзи понял: Вэни ещё легко отделались. Теперь он понимал и то удовлетворение, которое приносила эта месть, принимал его, даже если не мог разделить полностью. И вместе с этим не мог не восхищаться тем, как точно и тонко Вэй Усянь чувствовал грань, которую нельзя переступить. Вернувшись другим, Вэй Усянь оказался бесконечно одинок. Он не открывался близким не потому, что не доверял, а потому что не хотел делить с ними свою боль. Им и без того досталось слишком много, но именно это лишь углубляло его одиночество. Он становился неудобен Цзян Чену. Мир заклинателей вдруг обнажился: лживый, лицемерный, лишённый той ясности, в которую когда-то хотелось верить. Всё это давило, лишало воздуха. И только Лань Ванцзи оставался прежним, единственный, кто открыто осуждал выбранный путь. Он не понимал, но не скрывал этого, не отступал, не прикрывался вежливыми словами. Вэй Усянь находил в этом странную насмешку судьбы, будто они поменялись местами. Теперь уже Лань Ванцзи с тем же упрямством пытался дотянуться до него, вновь и вновь возвращая к своему «правильному пути». Он видел, как это изматывает, как накапливается усталость не от споров даже, а от невозможности быть понятым. И всё же почему каждый раз, когда Лань Чжань, сжав губы, уходил, так и не добившись своего, Вэй Усянь чувствовал, будто внутри что-то обрывается? Тропа Цюнци. Здесь воспоминание стало резче, почти болезненно ясным. Вэй Усяня трясло от гнева. Перед ним стоял только что призванный лютый мертвец. Вэнь Нин, самый чистый и безобидный человек из всех, кого он знал. «За что? Чем он это заслужил?» Назад пути не было. Вэй Усянь не стал бы оправдываться. Даже Лани предпочли закрыть глаза. Всё происходящее казалось ему недопустимым настолько, что объяснения теряли смысл, и всё же он не сомневался в своём выборе. Гора Луаньцзан стала его убежищем, эти люди — его семьёй. Он не мог разделить с ними боль полностью, но видел в их глазах благодарность и уважение, и этого было достаточно, чтобы не отступить. Тот мир остался позади, но в нём всё ещё были те, кого он любил, и от этого становилось особенно тяжело. Илин. Воспоминание сменилось, стало мягче. Встреча с Лань Ванцзи, тихая, почти неожиданная радость, такая, что Вэй Усянь готов был слушать даже его упрёки. В тот день было светло, во многом из-за А-Юаня. И новость о скорой свадьбе Цзян Яньли наполняла его светом. Он верил, что хотя бы для неё всё сложится иначе. Но вместе с этим оставалась и другая мысль: Стигийскую Тигриную Печать у него попытаются отобрать, и он не отдаст её. Он уже начал продумывать, как защитить хотя бы тех, кто ещё может жить иначе. А-Юань… возможно, Цзян Чен согласится принять его в орден. Вэнь Цин поймёт. И всё же за этими мыслями проступало другое — тоска. Лань Ванцзи чувствовал её особенно ясно, тихую, почти не выраженную словами, как и ту привязанность, которую Вэй Усянь не позволял себе назвать. Флейта оставалась рядом, когда слов больше не было. Часами звучала одна и та же сдержанная, печальная мелодия, и с каждым разом в ней становилось меньше боли и больше тишины, будто чувства постепенно замирали, растворяясь в этом месте скорби среди бесплотных теней. Снова тропа Цюнци. Засада, гнев, потеря контроля обрушились сразу, без перехода. Он не отдавал этого приказа, и Лань Ванцзи знал это так же ясно, как если бы услышал вслух. И всё же Цзинь Цзысюань был мёртв. Слишком быстро, слишком непоправимо. Мысль о Цзян Яньли вспыхнула почти сразу, не оформленная, но пронзительно ясная. Что теперь будет с ней. За этим пришло другое — Вэнь Нин. Тихое, почти болезненное сожаление, осознание вины не за сам удар, но за всё, что к нему привело, за то, кем он сделал его. Растерянность, почти отчаяние. Лань Ванцзи чувствовал, как в этих обрывках теряется опора, как мысль мечется, не находя выхода. Затем резкий обрыв. Тело, лишённое воли. Вэнь Цин. Игла. Он не мог пошевелиться, не мог остановить их, не мог удержать, и это казалось невыносимо неправильным. Но даже в этом не было попытки обвинить их. Вина оставалась за ним. Три дня неподвижности, в которых разум не находил покоя. Мысли возвращались снова и снова, каждый раз острее: почему он оказался здесь, почему позволил увести себя, почему не пошёл сразу в башню Кои, почему не принял на себя то, что принадлежало ему по праву. И самое тяжёлое — как он допустил, чтобы за его ошибки расплачивались другие. Он мчался к башне Кои. Тело не слушалось, подводило, но он всё равно бежал, потому что иначе было нельзя. В нём ещё жила слабая, почти отчаянная надежда, что он успеет, что ещё не всё потеряно. Но он опоздал. Лань Ванцзи увидел это вместе с ним: короткий, обрывающийся момент, лицо Цзян Яньли, ещё живое, ещё тёплое, и невозможность сказать хоть что-то, что могло бы иметь значение. Слова не приходили, застревали где-то внутри, разрывая грудь. Оставались только сожаление и боль, не оставлявшая места ничему другому. Безночный город встретил его всё тем же лицом: улыбки, высокие речи, безупречно выверенная праведность. Лань Ванцзи чувствовал, как это отзывается в нём уже не холодным отторжением, а чем-то более тёмным, почти горьким. Теперь Вэй Усянь больше не сдерживал себя. Ненависть больше не казалась запретной, она казалась заслуженной, потому что он ясно видел: они уже ненавидят его. И среди них был Лань Ванцзи. Эта мысль не ранила, напротив, в ней было странное спокойствие, почти решение: если это должно закончиться, пусть именно он. Никто другой. И вдруг резкий перелом, словно холодная вода. Ярость на мгновение отступила, пелена рассеялась, и всё остальное утратило значение. Остался только голос, слабый, почти гаснущий, зовущий его. Цзян Яньли. Лань Ванцзи почувствовал, как в этом мгновении сжимается всё: свет, который столько лет удерживал Вэй Усяня, и то, как он гаснет. Без возврата. После этого уже ничего не оставалось. Только ярость, жажда уничтожить, гнев, не знающий границ, и Стигийская Тигриная Печать как последнее, к чему он мог обратиться. Он больше ничего не видел. Кровавая тьма сомкнулась вокруг и поглотила его без остатка. Когда сознание вернулось, он был один. Пещера на горе Луаньцзан. Флейта лежала рядом, печать тоже. Как он оказался здесь, он не помнил. Но это было неважно. Он знал другое: за ним придут. Этого было достаточно. Нужно было решать. Лань Ванцзи видел, как в нём не остаётся колебаний. Мысль становилась чёткой, лишённой лишнего. Печать была уничтожена, разбита на осколки без сожаления. Она больше не должна была существовать. И всё же он не отказывался от силы. Лютые мертвецы оставались единственным щитом для тех, кто был с ним. Без Печати он долго не продержится, но и уступать без боя не станет. Это решение было простым и почти спокойным. Как и следующее. Он не позволит им казнить себя. Это право принадлежало только Цзян Чену. Но за этим вставал другой вопрос — золотое ядро. Риск был слишком велик. Лань Ванцзи не придёт. В этом он не сомневался. Не потому, что не захотел бы, а потому что не сможет. И потому оставался только один путь, решение, к которому он пришёл без колебаний. Когда этот день настал, в нём уже не осталось ни сомнений, ни ожидания. Только спокойное знание: так и должно было быть. Он ждал их в пещере, у кровавого источника. Рядом стояли лютые мертвецы и оставшиеся Вэни. Приказ был отдан заранее, они ждали сигнала. От его тела не должно было остаться ничего, ни следа, чтобы никто не смог обратить даже прах в победу. Цзы Дянь ударил первым. Одного удара хватило, чтобы отбросить мертвецов у входа. Цзян Чен вошёл следом, суровый, замкнутый, с лицом, в котором не осталось ни брата, ни детства. Лань Ванцзи видел это ясно и понимал. Пора. Звук флейты прозвучал коротко, без колебаний. Ответ пришёл мгновенно, резкий и ослепляющий. Плоть не выдержала, всё оборвалось слишком быстро, чтобы в этом осталось что-то, кроме конца. И затем свет. Тёплый, золотистый, узнаваемый до боли. Он не обжигал, а принимал, подхватывал, словно поток, не оставляя тяжести. Лицо Цзян Чена оказалось близко. И в следующее мгновение всё сомкнулось. Тишина. Здесь было спокойно. Без боли, без напряжения. Лань Ванцзи уловил в этом последнем ощущении не мысль, а тихое, почти неуловимое освобождение, как будто наконец стало возможно отпустить. Лань Ванцзи нужно было всё обдумать. Ему требовалось время. Он не хотел, чтобы Вэй Усянь вмешивался в его эмоции — ни своими способностями, ни, тем более, шутками. Это нужно было прожить, прочувствовать до конца. Объявив брату, что будет медитировать, он отправился в уединение на три дня. И именно тогда он понял, где все эти годы находилась душа Вэй Усяня. В золотом ядре. Вот почему никто не мог призвать его. Искали не там. И ещё он понял, насколько непостижимым был человек, которого он любил. Именно ради этого он был здесь. Чтобы постичь.