Трудный, но романтический жизненный путь.

      Появились новые сторонние инициативы. ***       Европол особо не утруждался в подготовке к этому визиту в Лондон. Все давно догадались, в чем сила этого человека и, ожидаемо, когда исчезла последняя девка, сэр Эдвин и Англия начали в переговорах жестоко проседать. Девок и сейчас не наблюдалось, однако договориться по проблемам терроризма не удалось. Англия обвалила сроки, выела маржу, наплевала всем на лысины и удалилась по-английски. Вот вам, и сэр Эдвин без усиления девкой. Неожиданно…       Меир Даган и бывший агент Штази, а ныне — агент БНД, сурово разгромленные, крепко выпив и скудно закусив, добредились до желания заказать главу МИ-6 снайперам. Сразу пяти штукам. Чтоб выстрелили одновременно. Чтоб наверняка. — Тянет сети на себя британская скотина! С кем в паре он умудрился так лихо всех обставить? Откуда опять эта мутантная суперсила? — Может в соседней комнате сидела? — Не было никого. Исторической родиной клянусь. — Меир грустно выпил. — А куда они последнюю деваху потную девали? — Утопили в Темзе год назад. По проверенным данным.       Долго мотали запись переговоров. Создавалось впечатление, что Эдвин знал о их сплоченной и заранее сговоренной оппозиции, замудрил и снова впарил им неверные решения. Но девок в здании просто не было. Исключая их личного референта, она точно не в счёт. — Это что за малый? — Где?       Пальцем, похожим на сардельку средних размеров, Даган ткнул в монитор: — Этот. Мелкий. Кофе подносил, помнишь? — Лучший кофе, что я в Англии пил. Считаешь отравленный? — Штази поморщился. — Ставлю сотню, этот на переговорах Эдвином рулил. — Этот пацан? Чтоб скучный Эдвин с парнем замутил?! Не поверю! — Других данных нет. Надо мелкого пощупать и на всякий случай устранить, кто знает… чистюлька. Я еще тогда хотел ему руку отгрызть и себе для дрочки оставить. Несло от него Шанелью и лимоном. Ставлю две, что трусы он меняет два раза в день и пушистости на его теле не будет! Помнишь, как Эльза-кабриолет до нас домогалась?       Соседа чуть не вырвало, и Меир торопливо похлопал его по спине. Необходимо было собрать информацию. — Эдвин насильник от дьявола. Мне показывали, как он девок под себя работать прогибает. И пацан наверняка одарен его милостью. Хорошо, что у Эдвина пиписка с хуечок. Надеюсь, мальчишка от его худого члена не сильно страдает. А то была бы писа как у тебя, ходил бы порванный на английский флаг… — Дурак ты Штази. Главное правильно насадить. Спорим, что во второй раз со мной он палец добавить потребует! — Не болтай! Грустный парень какой-то. — И недокормленный. Не надо его убивать. Давай предложим ему трудный, но романтический жизненный путь… Если он действительно эмпат, то главное, чтобы эмоции наши для него были подлинными. — Легко! И притворятся не надо. Ты посмотри какая у него задница! А грудак-то какой! Наверняка сосет как «Кирби». Сколько злоебучего добра зараз пропадает. На какой утлый член оно сэру унылому Эдвину?       Поругавшись вдрызг, решили притвориться спасителями заек и разыграть банальную многоходовку «Сколопендра».              ***       Джон торопился домой по обычному маршруту. Прицепились к нему три дрыща у ирландского паба. Денег им было не надо, даже эмпатии не понадобилась. Обхотелись зажать его в безлюдном переулке и попользовать нахалявку. Даже сифилиса не боялись, идиоты. Джон таких обычно водил любимыми тропами. Разъярял, матросил и терял в переулках.              Вот те на! Ворота оказались заперты, через прутья не проскочишь. Развернувшись, скинул куртку, размял шею и руки. — Эй парень, тихо. — Давай, отсоси нам по-быстрому, и мы отпустим тебя целым, почти. — Мы пока лишь просим.       Джон был с ними в корне не согласен, завязалась драка. Троица дрыщеватого вида оказалась на редкость тренированной. Колено и эмпатия жестоко подвели, и через три минуты Джон валялся в грязном переулке. Во рту накапливалась соленая жидкость с мерзким привкусом железа. — Эй! Вы чего?! — белобрысый мужик средних лет свернул в переулок, держась за ширинку.       — Проваливай беломразь! А то кровью обоссышься… — троица не собиралась упускать развлечение.       Драка пополнилась еще одним участником, но без особой пользы. Белобрысый еле продрался к Джону и ткнул его ботинком: — Драться можешь?       Подняться Джон не успел. В переулок вывернул еще один любитель втихую отлить за углом, и сразу стало тесно. — Шли бы вы мальчики. — Человек с габаритами телефонной будки ухмыльнулся на три ножа. — А вот добычу свою нам оставьте!       Троица растворилась как сахар в кипятке. Быстрая смена насильников долбанула по мозгам, заставляя сканировать окружение, и Джон вздрогнул, когда широкая ладонь стиснула его подбородок. — Вставай! Не пугайся! Мы парни нежные… — И мы никому не расскажем, что ты тут чуть не пустил по штанине. — Белобрысый протянул ему руку, помогая подняться.       Второй раз удрать не удалось, и через пять минут Джон отмывал кровь в туалете ирландского паба. Худой и высокий разглядывал его в зеркало и нагло курил. Огромный и кареглазый вытряхивал из карманов мусор и тихо матерился. Мимо таких парней лучше проходить мимо, и забежавшие справить нужду быстро пробегали мимо.       В уголке паба было тепло и уютно. Странная парочка заказала себе бутылку виски, пиво и орешки. Джону выдали полкило теплого кровавого мяса и чай с имбирем и корицей. Эти двое беседовали рядом о чем-то своем, не приставая. Чай был терпкий, а стейк — просто изумительный. У Джона не было свободных денег, сэр Эдвин его жестоко контролировал, чуть что — морил голодом, особенно после очередного отказа работать с японцами. Постоянно кланяться ему напрягало до колик в животе, а эти двое сразу пояснили, что они не бедные и не скупые, и могут делить его со стейком хоть каждый вечер.       Джон украдкой посматривал на них. Вот так попал! Теперь эти двое точно станут участниками его постоянных эротических фантазий.       Первый — холодный как снег на вершинах гор, стальные глаза, твёрдый подбородок, ни единой лишней линии, но губы чувственные, будто с картин Боттичелли. Ариец, нордический как ледяной горный перевал, синее опрокинутое небо и ослепляющее солнце. Хозяин перевала, почуявший, что границы его владений нарушены. Он раздумывает, толкая Джона ботинком, замерзающего, не одолевшего пути, и вдруг, протягивает ему руку. Холодную как легированная сталь, твердую как верность. Пылающий камин, шкуры, фамильные доспехи, вино цвета крови, хрустящие простыни и восхитительная спина. У этого Ария просто обязана быть восхитительная спина, по которой так приятно проводить ладонями, заставляя его ускориться. Ах! Ах!       Второй — неотвратимый как хамсин, глаза — карие вишни, твердый подбородок, ни единой лишней линии, но губы чувственные, как у статуй Микеланджело. Семит, жаркий как пустыня, синее опрокинутое небо и ослепляющее солнце. Командующий армии фараона и его правая рука. Лихо удерживая колесницу, он останавливается возле Джона, поверженного и униженного, стоящего на коленях в грязном переулке. Он почуял его на скорости, из тысячи пленных. Он первым оценивает трофеи и оставляет его, Джона, светловолосого и хорошо сложенного для собственного пользования, а фараон перетопчется. Пыль — бесконечный плащ за плечами семита, и смерть скрипит на зубах, и Джон пугается, когда его подбородок приподнимают свернутым кнутом. Купель из мрамора последнего века до рождения Христова, шелест пальм, сладкие лакомства и восхитительный член. У Семита просто обязан быть член восхитительного размера. И может быть через некоторое время Джону даже захочется добавить к нему палец. В скорое время. Ах! Ах!              Воображение быстро завело Джона в сексуально-непотребный тупик. До боли в груди захотелось у первого взять в рот, а второму подставить задницу. Одновременно. Вот шлак! В паху защемило и вспотела спина. — А ты ни в чем себе не отказывай!       Сознание вынырнуло в паб, и Джон даже не сразу понял, кто из них к нему обратился. — Не пугайся! Мы мальчики взрослые, остановиться сможем в любую минуту. Если тебя что-то действительно напугает. — Семит проникновенно посмотрел Джону в глаза, и тот не нашел причины ему не поверить. Ариец звонкнулся с ним бокалом и подмигнул.       Как они догадались о его желаниях? Джон судорожно свел колени. Но почему бы и нет? Эдвин уехал с семьей на все праздники. Сладкое вожделение тронуло пах, но нет. Не потому, что боялся, нет, а потому, что над голеностопом был закреплен следящий браслет — новомодная разработка, которую сэр Эдвин не преминул нацепить на Джона, как только ее спустили в отдел для обкатки. Про удавку можно было закосить перед спасителями под полудомашний арест, но привести такую компанию к себе, на контролируемую Эдвином квартиру — нарваться на камеры, а уйти в отель — нарваться на скандал с рукоприкладством. Последний раз сэр Эдвин пообещал лично переломать ему ноги и возить на переговоры в инвалидной коляске. — Не могу. — Джон опустил голову, расстроившись.       Мозг не дремал, пока тело просило кайфа хоть в долг, хоть даром. Айка словно стояла рядом: «Ты не искал знакомства, что им от тебя нужно?». Эмоции прошлой недели взорвали мозг, и горячий пот тут же сменился ледяным. Самонадеянный дурак! Разомлел от еды и вожделения…       Последние переговоры в Ервополе… Переговорщики не видели друг друга, сидели в закрытых боксах, окруженные личными переводчиками и охраной. Он не видел их, только кофе подносил. Брали его из Джоновых рук их доверенные помощники, чуть приоткрывая дверь, наверняка тут же выливали, но мимолетного контакта для Джона было более чем достаточно. Он быстро замыкал их на сэра Эдвина, и тот начинал тянуть из них эмоции как хрущ, модифицировать и впаривать обратно, как их собственные. Пятая кабинка — Семит, Израиль. Седьмая кабинка — Германия. Арий…       Не он им нужен был, и даже не его покоцаное тело, а его мерзкая способность, которую и талантом-то назвать грустно. Явно дожидались, когда сэр Эдвин скроется за горизонтом…       В принципе уже можно было начинать орать, но не смотря на политические безумства эти двое ему просто нравились. Просчитывая возможности вывернуться тихо и без последствий, Джон быстро прошарил их эмоции. От них исходили доверие и домогательство. И ни намека на политику! Эмоции самые что ни на есть бытовые — сексуальные. Оставался сотый шанс, что это случайная встреча и его не узнали.       Как же! Джон засмотрелся в вылизанную хлебом тарелку и не успел среагировать. Кареглазый молниеносно подтянул его ногу себе на колено и оголил удавку. Потряс за штанину, рассматривая игрушку. — Какая вещица! Не сработала твоя «Сколопендра» Штази, он эмпат и он нас вычислил. Ты мне должен! — Семит показал Арию неприличный жест на два сексуальных контакта. — Не трогайте! — Джон попытался вернуть себе конечность, судорожно гадая, что же теперь делать. В голове было пусто, мозги переваривали стейк посредством желудка. Или ему чем-то посыпали стейк, когда он отвернулся? — На правительство работаешь? — одними глазами улыбнулся Арий. — Почти… Отпустите…       Его начали аккуратно зажимать. Не сильно, больше проверяя на цепкость и сопротивление. Структура их эмоций подернулась лукавством и легким вожделением. — Хочешь кайфа, не обманывай! — Арий протиснул ему пальцы под ремень, больше ограничивая истеричность, чем лаская. Прошелся по промежности, оценивая улов. Стояло у Джона крепко. — Хочу. — Джон подавился своей смелостью. — Но… не могу. Мне необходимо вернуться домой. Что вам нужно? — Доверия и секса. Вот фигня! — Семит фыркнул, рассматривая девайс, — Эдвин на более сложную штуку не раскошелился, значит и поимеет проблем.       Они точно знают сэра Эдвина! Они точно знают и его. Джон еще раз дернулся. Безрезультатно. Его прижали покрепче, перехватили поудобней, подбираясь к болевым точкам на запястье и под ребрами. — Тихо ангелочек, не хлопай крылышками, растеряешь перышки. Чего запереживал? — Арий нежно оглаживал его спину, не забывая прижимать нерв у основания кисти.       Семит перезвонил кому-то. Джон впервые видел такой удобный переносной телефон. Минут через пятнадцать прибежали два парня. Вместе выбрали более похожего на Джона. Пара непонятных манипуляций, код с удавки был скопирован на метку. Ключи от квартиры и метка перекочевали избранному в карман, и он растворился в темноте, и адреса не спросил. — Этот за тебя сойдет, а мы пойдем, покалякаем…       Его выдернули из кресла и аккуратно вывели из паба. Внутренняя тревожная кнопка была бесполезна, сэр Эдвин был слишком далеко. Сопротивляться не стоило. Не с двумя мужчинами, один из которых был тяжелее его как минимум вдвое. По дороге Джона начало потряхивать. Искать его не кинутся до понедельника включительно. Если будет что искать. Его либо утопят, либо удавят, и это будет точно не его выбор.       Опасные люди, явно конспиративная квартира. На пороге Джон окончательно испугался и запротивился. — Не гоношись. — Арий одним ударом втолкнул его в прихожую и плотно запер дверь. — Шампанского для смелости? Коньяка наудачу? А может сразу быстрой колы для разгона эмоций?       Джон, запнувшись, пролетел в апартаменты. Богато обставленная гостиная, в спальне — кровать исполинского размера. В эмоциях принуждателей не прибавилось новых. Секс и, что это? Доверие? Равенство? Джон заглянул в глаза каждому. Такого искреннего эмоционального вранья он еще не встречал. Или это было не вранье? — Такой хорошенький. Такой приличный. — Арий начинает тянуть его в сторону кровати, — так приятно освобождать тебя от всей этой скорлупы…       Пока Джон отбивается от одного, другой уже успевает развязать ему галстук. Уверенные руки, ровное дыхание. В эмоциях — ни суеты, ни злости. Чистое наслаждение, медленные движения. Голимый секс и никакой политики. — Красивый мальчик… нежный… — горяченное дыхание между лопаток жжет кожу через ткань рубашки.       Его с усилием присаживают на ковер перед кроватью, избавляя от ботинок. Его невольное сопротивление их яро распаляет, чувствовать это и эмпатии не нужно. Сладкий ужас заставляет противостоять без ярости. Джон выкручивается из их объятий, не решаясь перейти на ближний бой, ибо удавят тут же. Внештатно завязывается игра «тяни-толкай». Его периодически приотпускают, позволяя проползти полметра до двери и возвращают, попутно стаскивая одежду.       Игра в догонялки утомляет Джона быстро, сегодня вечером он непроворный. Стейк тяжело лежит в желудке и требует умиротворения и минералки. Еще пара бесплодных попыток. Пытаясь продышать ситуацию, Джон перестает отвечать на их подталкивания. Удостоверившись в непротивлении, его приподнимают и предлагают стаканчик колы. Нарываться не стоит, приходится пить. Семит упирается Джону в плечи, дожидаясь кондиции беспомощности. Сзади Арий обхватывает его поперек груди, зажимая и обездвиживая. Вырваться невозможно, даже дышать удается с трудом. Ему расстегивают рубашку и обнажают плечи. Прикусывают шею и шепчут в плечо всякие странности. Сердце заходится экстрасистолами, кола сегодня слишком забориста. Огромные ладони поднимают его лицо. Улыбаясь, Семит медленно приближается в первом поцелуе.       Надо бы расслабиться и перед смертью влиться в удовольствие, но Джона вдруг захлестывает мысль, что он после стейка не почистил зубы. Наверняка, что-то застряло… Он удивляется краем испуга. Его практически убивают, а он волнуется о том, что у него, возможно, пахнет изо рта… — Ты идиот? — Семит останавливается, не дойдя полсантиметра до победы. — Если с тебя практически стянули трусы, то в каких местах у тебя растут волосы всем давно плевать. А как ты пахнешь, мы еще в переулке выяснили.       Он пахнет бомжами, вот в чем дело! А чем еще можно пахнуть после двойной ночной смены в приемнике Бартса? — Мне нужно в душ. — Джон вырывается и упирается лбом Семиту в грудь, гадая, не воспримут ли это как попытку к бегству. — Не нужно. Ты был в душе после смены.       Все-то они про него знают, давно подбирались… — Твое грошовое мыло мы можем хлебать из тюбика прямо в «Теско», а вот твой запах разливают по бокалам только в постели. Иди сюда, не ной…       Теплые губы накрывают поцелуем в пол-лица. Джон тихо скользит по плоскости их эмоций. Убивать его не собираются, и это хорошо. Им наслаждаются, как хорошим вином, потягивая, смакуя на кончике языка, не глотая залпом, не захлебываясь, не заходясь в старческом кашле. Такие эмоции не подделать, и желание начинает знакомо выкручивать поясницу. Остатки одежды падают на ковер. Неожиданно Джон чувствует, как ему на голое тело одевают его же ремень. — Не дергайся! Это чтоб тебя не покалечить, удерживая…       Настойчивые ласки, серьезные намерения. Джон уже не может ждать, предвкушая сзади не вялое копье сэра Эдвина, а как минимум дуло от танка… — Давай, растрахай его для меня, — Семит придерживает Джона за плечи и ремень, прогибая для сопостельника. — А то утром попка заболит, обидится… — Только без пальцев! — Джон давно не нуждается в поощрительных растяжках. Слишком много ущерба, когда в нем неумело копаются, ошкуривая изнутри ногтями. — Без пальцев, так без пальцев! — Арий хлопает его по заду, примеряясь, — Готов?       Джон напрягается изнутри, «расслабляясь» снаружи, будто стараясь вытолкнуть из себя то, чего в нем пока еще не существует. Коричневая дырочка расцветает розовым бутончиком — сигнал к активным действиям, и Джон толкает эмоциональную просьбу, чтобы прошли внутрь аккуратно-быстро, не мешкая на входе, пока он уговаривает определенную часть тела не сокращаться.       И первым идет Штази. Умелый и ловкий любовник. Четко считывающий посылы, молниеносно, на стартовой порции смазки, проходящий обе манжетки сфинктера и замирающий на половине своей длины. Джон с усилием передерживает проникновение, сжимаясь чуть дальше вошедшей в него головки и боль практически не появляется.       Идеально, профессионально.       Выждав секунды три, Арий продвигается вперед, осторожно и уверенно. Джон чувствует, как Семит кусает его за ямочки на пояснице, втягивая кожу.       Десяток настойчивых движений, подозрительность сошла на нет. Кола сегодня работает странно — Джон податлив и немного сонлив. Уверившись в сотрудничестве, парочка расслабляется, и Арий выходит на любимый ритм. Не подозревая его коварства, они приоткрывают свои желания, и у Джона захватывает дух — он точно вычислил их предпочтения. Они обожают друг друга, но никто из них не допустит позиции снизу. Джон для них — идеальный проводник эмоций. И он им нравится, даже больше, чем банально нравится!       Желание бьет по мозгам, зачем себе отказывать? — Дай мне! — Мечта пришла из паба, обуяла мозг и куда-то запулила стейк. — Не стОит! Затрахаю до рвоты! — Теряя контроль, Семит пытается сопротивляться, но с Джоном это бесполезно.       Наивный! Джон знал, как забирать на всю длину и не давиться, но Семит-то этого не знал. — Обидишься! — Последнее предупреждение.       Джон усмехается ему в бедро — он мог не дышать и четыре минуты, хотя с его профессионализмом полюбовники обычно не выдерживали и двух. Банальная уловка глотателей мечей, пропускающих тупой клинок по пищеводу до желудка. Или как в гастроскопии. — Дай! — Джон коварно выдыхает свое желание Семиту в пах, и проводит языком по его головке, приглашая…       Секундное сопротивление сломлено. Одаривая волнами «дарить и внедрять», Джон забирает член в один прием на всю его суровую длину. Спокойная демонстрация профессионализма, и Джон с минуту не дышит, свободно сглатывая на головке. Семит от неожиданности замирает. Наблюдая это, Арий изумленно дергается, Семит дергается в ответ, и их встречные движения наконец-то совпадают. Теперь они движутся в идеальном ритме навстречу друг другу, заставляя Джона шалеть от переполнения. Вот и его время пришло! Коварство Джона разрастается до размеров дирижабля, но парочка об этом еще не догадывается.       Сейчас он покажет им небо в плевках их семенной жидкости!       Чтобы не быть сожратым, Джон аккуратно, как самец «Черной вдовы», раскрывает их эмоциональные лапки и осторожно прогоняет эмоции по кругу Арий-Джон-Семит… Семит-Джон-Арий… Парочка начинает задыхаться, синхронности как не бывало. Семит бесконтрольно толкается в его рот, Арий рвано вбивается навстречу. Они будто вбиваются друг в друга, чего реально в жизни не допустят никогда, слишком маскулинны и слишком доминантны. Джон притормаживает эмоции, жалея их позвонки, но парочка уже оседлала волну небытия и не желает преждевременно валиться в океан оргазма. — Еще круг! — кулаки обоих обрушиваются на спину Джона. «Вот твари! Все поняли.» — Джон с вульгарным звуком выпускает на свободу член: — Не боитесь от кайфа захлебнуться? После быстрой колы рискуем назад дорогу не найти…. — Не тормози давай! — Сами напросились… — Джон устал, пора заканчивать. Он снова берет Семита на полную длину и в три глотательных круга завершает действо.       Чека вырвана, парочка бьется в конвульсиях, дико злясь на неожиданно быстро накатывающий кайф.        ***       Короткая передышка, быстрое знакомство. — У тебя красивое тело, нечего стесняться. Покусал тебя здесь кто? — Меир оглаживает его шрамы, уже почти незаметные, — Не ври мне, бесполезно. Сколько тебе тогда было? Лет десять? — Восемь… — Джон удивляется, он чувствует их, как сэра Эдвина и даже чище. — Убил ее. — Утверждение, не вопрос. Они чувствуют его не хуже, можно даже ничего не говорить. — Молодец, смог выжить. Не каждому дано. — Успокойся, — они отбрасывают его испуг, — с нами у тебя все великолепно будет!       Нежность и опека для Джона удивительны и непривычны. Он презирает свое эксплуатируемое тело и неживые чувства. После всего что с ним произошло и происходит — не отмыть всей грязи, не отмолить грехов. С этого дна не подняться и всех обидчиков не утопить. Он не надеется на уважение и давно не ждет взаимности.       Здесь его вдруг принимают без рекомендаций. Любым. Запуганным, злым и запутавшимся. Не выспавшимся, нервным и голодным. Раскрывают свои объятия и предлагают заботу, защиту и первоклассный секс. — А с женщинами как? Нравятся они тебе? — Ага. На упаковке со жратвой. Особенно с пачки итальянских макарон. А еще с упаковки мороженого тоже девица нравится. — А к женщинам у тебя встает? — Встает. Но блюю на первой минуте объятий, прямо в декольте… Их запах… не переношу… эмоции на вкус как слив в вокзальном унитазе… не могу переносить… — А за что тебя в вокзальный унитаз макали? — Расслабься. Тебе сейчас очень хорошо будет. — Обещаем.       Парочка меняется местами. Штази уверенно берет его в рот. Меир терпеливо ждет сзади. Эмоции тяжелеют от предвкушения, и всем участвующим непонятно чьи они теперь. Джон открывается на полную — американскую вертушку ему еще не делали. Он всегда был лишь обслугой. Никто не дарил удовольствий, не ласкал, не защищал, только брали и часто силой. Сын сэра Эдвина не в счет, но он всегда предпочитал позицию снизу, а Джону это было мало.       Их всего двое, но прикосновений уже слишком много. От страсти Джон начинает кусаться. Раскрывается каждому, и уже не понимает, кого из них целует. Ему скручивают руки его же галстуком и придерживают за ремень, чтоб не мешал топить его в том же океане. Ремень — идеальное спасение от шкуродерства.              Сладкая послеоргазменная нега, разкуроченная постель и одна сигарета на троих. Его зовут не слабый чай подносить. Героизм, самопожертвование, бой до последнего спецэффекта, спасение мира на грани последней секунды, все такое. Ему предлагают трудный и возможно короткий, но очень романтический жизненный путь. Его приглашают быть преданными друзьями с привилегиями.              Наутро Джон выглядел так, будто его только что выписали из психушки. Дома два дня «отмывал» свои эмоции для сэра Эдвина, обычно проницательного и быстрого на расправу.       ***       Месяц спустя Мангуссен подозвал Эдвина к монитору. — Какая восхитительная порнуха! Эдвин, объясни мне, что это? Эдвин сначала умер, потом зашелся в кашле, частями выпадая в мир: — Когда это случилось? Где это произошло?       Браслет врал, что Джон неделю не выходил из дома. — Это онлайн! Это сейчас происходит полудурок! — Картинка покрылась рябью, Мангуссен переподключился к камере Моссада и подправил настройки. — Наслаждайся!       Камера стояла прямо над действом. Под камерой трахались активно и без затей. В палатке, на расстеленной грубой брезентухе. Верхнего Эдвин узнал бы по любой части тела, хотя практически весь кадр занимала спина. Ровная, харизматичная, ритмично движущаяся спина и коротко стриженный, тронутый сединой затылок. Меир Даган, черный кардинал Моссада. Под ним распластанный Джон, его Джон, глаза с поволокой, вздернутая в пульсирующем удовольствии верхняя губа, бровки трогательным «домиком». Подставлялся требовательно и страстно. — Джонни, ты умопомрачительно ебешься… — Мейр начинал впадать в неистовство. — Я хочу забрать всего тебя себе. У меня особняк под Герцлией, и дом на каждом побережье… тебе понравится… — Меир… — Джон ушел от поцелуя, — Штази где? — Он уже был. Первым. — Хочу, не могу… — Он занят. — Тогда палец добавь! — Джон попытался притянуть его, но размаха его рук на такую спину не хватило. — Не могу уже… — Ах ты моя сексопопрошайка! — Даган начал размазывать свои губы по его лицу. — Я сейчас облегчу твои страдания…- и потянулся вниз.       Эдвин содрогнулся, это должно было быть больно, но парочку похоже это только заводило.       Даган старался и потел.       Джон наслаждался, подстегивая ублажателя яростными вскриками.       Эдвин не с первого раза нащупал спутниковой телефон, набрал номер, звенело в висках. На экране Джон скривился, приостановил Дагана, сделал окружающим знак не шуметь и активировал свой. — Слушаю. — Джон, что ты делаешь?! — Эдвин как ни старался, но голос сорвался на непотребный визг. — Отдыхаю. И ведь не поспоришь! — Где ты, твою мать?! — На аравийском побережье, но нам с друзьями надо успеть на дискотеку в Гамбург к десяти.       Мангуссен показал кулак молчать про камеру.       Эдвин на грани помешательства выронил телефон.       Даган воспользовался заминкой, перевернул его потеряшку и снова вставился. Тот запротестовал насквозь фальшиво. Телефон был отброшен мохнатой лапищей и потерялся. Спина задвигалась ритмично и равноускорено, как набирающий скорость локомотив. — Пожалуйста… пожалуйста… — из-под горы мускулов Джон лихорадочно вымаливал себе кайф. — Какое же наслаждение слушать тебя … — Даган начал обгладывать его плечо. — Кончайте скорее! Самолет через полчаса! — с боку в кадре образовался чей-то ботинок.       Даган на него обильно сплюнул: — Когда скомандую, тогда и полетим. Правда, зайка моя ушастая? Сексопотеряшечка моя…– и продолжил поглощать плоть под собой. — Не ушастый я! — Джон возмутился и попытался было вырваться, но против мужика в два раза тяжелее шансов не было. Его жалкие потуги напомнили Эдвину последние взбрыки мотылька во рту у жабы.       Сверху на любящихся кинули ворох одежды и пнули, понуждая одеваться. Камера сдвинулась, и стало видно откинутый полог палатки, пустыню, плывущий от жара полигон и агента бывшего «Штази», расхристанного и босого, что-то чертящего за складным столом. — Меир скотина! Я убью его падлу! Он не надел презерватив! — Ага! Насладился? Он сливает свою отработку в твою собственность полудурок! — Он его сейчас сожрет…- Эдвин окончательно поехал крышей. — Сексопотеряшечка… плохо ты его удовлетворяешь! — резюмировал Карл, странно похмыкивая. — Сохраним видео для личного дрочева, — мурлыкал Меир в камеру, отвинчивая клеммы.       ***       Доступ к камерам по всему миру у Карла был почти идеальный.       Дискотека в Гамбурге напоминала вертеп. Его Джон со товарищи сидели за столиком в углу, травили анекдоты на трех языках, спорили и понимали друг друга практически без слов. Такому Джону Эдвин удивился. Дома, если Джон активничал, то вел себя как тринадцатилетний школьник, которому мамка на шоколадку не дала, а одноклассники обозвали идиотом. Здесь он умудрился построить своих тараканов под углом в тридцать пять градусов, был собран и четок. Эдвин поначалу удивился, а потом до него дошло. Украденная у Мангуссена идея объединения через секс работала не только с ним! С чужими парнями тоже прекрасно работала через этот гребанный секс! От ревности скрутило под ребрами. Желание укатать Джона за предательство и измену переполнило баки терпения. Чертов Европол, но стоило остыть и присмотреться к действу. Сотоварищи чертили на салфетках странный план, будто собирались нападать на китайцев со стороны восточного крыла Великой Китайской стены. Сэр Эдвин скривился, самодеятельность в духе бывшей Штази не впечатляла, а зря. На ближайшем частном самолете он вылетел в Гамбург и поспел как раз к раздаче медалей.              Теракты не состоялись. В Гамбурге, в английском консульстве Джон вел себя так, будто это его обычные дела, будто в его ублюдочнике каждый четверг ими забит, и драться с ним перед послом Эдвину было не комильфо. На экзотичном японском это называлось красивым словом «камикадзе», но суперлегкий израильский бронежилет выдержал прямое попадание из глока и ТТ. На груди Джона цвели пятна всех оттенков фиолетового, и Эдвин месяц боялся к нему прикасаться. ***       Они смогли, и ни одного взрыва не случилось.       Отдрачивая на террористов все обаяние своего таланта, Джон на грани фола пробрался в их ежиную нору и даже, получив четыре пули в грудь, умудрился упасть на стол так, чтобы коды для дезактивации взрывных устройств маячили перед глазами. В крови плескалось два грамма полпроцентного морфина, влитого заранее. Джон плыл по краю боли и высылал Дагану коды доступа. Они заранее договорились, что синий — это один, желтый — это два… Белый треугольник — это Лондон, а красный круг — это Токио…       Джон знал, что кто-то, кого он никогда не увидит, сейчас записывает эти цифры дрожащими руками и передает своим саперам.       И непередаваемо классно было остаться в живых, и не заснуть при награждении от величия происходящего.       В награду были даны привилегии в учебе, кусочек блестящего металла на ленточке голубого цвета, коды доступа для экстренной помощи в правительстве и как ни банально — деньги. Джон начал тратить их как буйно помешанный. Бьянка успела большую часть премии отобрать и придать отобранным деньгам здоровый вид. На то, что утаил, Джон закатил шикарное трехдневное бухалово и порадовал душу раритетной красной развалюшкой с откидной крышей, из тех, что поспортивнее, но «дамского покроя».       Напрягал только сэр Эдвин, который вел себя подозрительно тихо. ***       По остаткам бесчинствующих на площади выпускников, Эдвин вдруг вспомнил, что его сын тоже должен был в этом году окончить университет. Начал активно искать его и нашел в ванне со своим секс-соратником. Джон возлежал с пачкой мороженного горошка на лбу и на удивленное приветствие смог приоткрыть лишь один глаз. Любимый, но редко наблюдаемый сынуля, откинувшись на другой бортик ванны, и поставив босую ногу Джону на грудь, наслаждался новоизданной книгой. На обложке, под названием «Гады вашего сада» авторства его, Эдвина, сынули, красовалась фотография мерзкого клопа. Идеально похожего на сэра Эдвина. — Что вы тут делаете вместе?       Это был не первый раз, когда Эдвин заставал их вдвоём при странных обстоятельствах, но сынуля обычно долго и мутно объяснялся, что они с Джоном — какие-то там друзья с привилегиями, из чего Эдвин так ни черта и не понял. — Отмокаем от попойки. — А как же университет? — Закончили. Вчера. Праздновали так, что нас выкидывали из всех ресторанов. — Генри ткнул ногой Джона в грудь, понуждая на подтверждение.       Миницунами выплеснулась пол, залив дорогие шмотки, перемешанные с обувью, ремнями и салфетками. Тут же валялись часы, чуднЫе женские босоножки и документы. Эдвин подцепил диплом за обложку и, увидев специальность сына, взревел: — Генри!!! Какая к чертям ботаника?! — Улетучилась даже настороженность по поводу переплетенного состояния любовника и сына в одном корыте. — Ты с ума сошел?!       Эдвин давно пригрел сыну теплое и ненапряжное местечко в кабинете министров. Когда он это упустил? Семь лет назад? Эдвин помнил, как сын сдавал вступительные экзамены, но вот куда тот поступал, Эдвина тогда не интересовало. — Мы же договаривались! А как же карьера в министерстве? — Скучно! — Сын меланхолично перевернул страницу. — За ботаникой будущее! Без «покушать» долго не протянешь, но ты прав, у Джона работа понадежнее. Без «пописать» большинство и три часа не смогут.       Ошалев окончательно, Эдвин припомнил, как Джон в их первый раз маялся с катетером. Припомнил, как его, Эдвина, сумасшедшая мамаша заставляла всю семью копаться в фамильной оранжерее. Эдвин профессионально отмазывался, а сынуля сотоварищи, включая Джона и супругу, методично рыли ямки для роз и, похоже, докопались до истины. Что теперь с этим делать было непонятно. Сместить министра сельского хозяйства? Дико непрестижная должность.       Внезапно появившаяся супруга внесла в их ступор особый колорит:       — Вы еще не одеты?! Джонни! Ты принес мои новые туфли? — Она взмахнула руками. Джон получил по голове мороженным горошком, а сынуля едва не утопил новорожденную книгу. — Выезжаем через час, а вы тут квакаете в своем болоте. Красную развалюху наполировали?! Эдвин! А ты какого черта здесь забыл? Карла тут нет.       Полуголая Хелен выудила из общей кучи босоножки, в каблуках которых плескалось по стакану моря с золотыми пластиковыми рыбками. Бьянка создавала умопомрачительную обувь, которую отливали в соседней художественной мастерской.              На очередной королевский парад раритетных авто они прикатили почти вовремя. Хелен была сногсшибательна в своем блескучем красном платье и новых босоножках, сынуля — галантно-импозантен с красным зонтиком в ясную погоду, а Джон случайно оказался владельцем краской развалюхи, которых в мире осталось еще четыре и те не на ходу.        — На этой ласточке кощунство ездить! Она единственная была окрашена в карминно–красный! Она должна стоять в музее, за четырьмя слоями бронированного стекла!!! — верещал мелкий итальянец и бросался на капот, пытаясь стащить с него Хелен за подол. — Быдломразь! Сасанах-полурослик! Продай ее мне, или я угоню ее из-под твоей гейской растраханой жопы прямо сейчас! — Денег не хватит купить у меня Хелен даже на одну ночь! — Джон разыгрывал непонимашку и показывал итальянцам неприличные жесты, планомерно доводя до кипения.       Хелен позировала журналистам, попирала капот и итальянца разноцветными босоножками. Протянутый сынулей зонтик мешал ей скользить по наполированному лаку. В момент особой экспрессии итальянца подол ее платья треснул и оборвался. Репортеры и сотоварищи Эдвина полегли в ауте. Ноги у супруги, не смотря на возраст, были все так же сногсшибательны. — В атаку! — скомандовала полуголая Хелен, возвращая себе кусок от Гуччи.       Мелькнули ее плавки в цвет капота, и троица сошлась с врагами врукопашную.       Эпичная драка с итальянцами была общественным балаганом в конце каждого заезда, и ее терпеливо ждали. Развевающийся кусок подола живо напомнил Эдвину Жанну Д, Арк с известной картины, хватка Джона в драке из боксерско-английской быстро перешла в тупо бандитскую, а в зонтик Генри оказалась впаяна монтировка.       Эдвин предпочел не участвовать.       В конце награждения, традицией считалось пронести свою женщину по лестнице до машины. Хелен была выше Джона на голову, оторвать ее от пола та была еще задача, но его Джонни справился и уронил их только в конце лестницы. Вполне уверенно проехав задом по оставшимся ступенькам.       Великосветские рукопожатия, море шампанского и очередной дурацкий кубок. В своей гостиной Эдвин видел на камине таких уже штук пять и начал чувствовать, что проебал и сына, и любовника, и только за жену в отношении Джона можно было не беспокоиться. Оставалось отнестись к этому с долей здорового сарказма. Пятый бокал шампанского подровнял настроение и показал мир под более тупым углом. Пресытившись восторгами про его неординарную семью, Эдвин случайно подслушал разговор супруги с одной королевской особой о том, что их Джон гораздо более крутой любовник мужа, чем любовник сэра Уильяма, что с кафедры пластической хирургии. У не раз женатого и супергомоненавистного сэра Уильяма тоже есть любовник? Неожиданно… ***       Эмоциональное крошево с сэром Эдвином работало куда-то вбок, и психологического комфорта Джону добиться не удавалось. Конечные разборки быстро перерастали в балаган с рукоприкладством, особенно постыдный в общественных местах. Жизненная изворотливость тоже не особо помогала удирать из-под тотального контроля. Стэмфордов теперь Джон видел редко. И сейчас, затихарившись в углу кафешки, они с Майком торопливо жевали то, что здесь называлось просто — еда. — А с личной жизнью у тебя как? — Майк с расстройством коснулся его руки. — Никак. Но есть три любовника. Это считается личной жизнью? — Нет, наверное, это скорее параллельно-половая. А среди них есть приоритетный? — Ага. Такой как Бетмен, только лысый, всегда в плаще и с деньгами. — На входе сейчас такой толкался. — Блять. Нашел таки… — Джон! Только не надо опять напиваться, тебе не идет!       Джон не внял совету и поспешил накидаться в говно. Хватит работать паяцем. Сейчас кто-то точно совершит полет птеродактиля, раскидав по пути ботинки и стулья. И это будет явно не он. И точно не Стемфорд. ***       Ревность расчленяла традиционную галантность сэра Эдвина, и разборки с Джоном в общественных местах стали перерастать в цирковое представление с элементами спортивной акробатики. Джон посылал в рассвет и удирал в закат. Эдвин ловил его, в очередной раз тащил домой. Запирал, морил голодом, не давал видеться с друзьями, и это не работало. Еще два месяца назад Эдвину было плевать, чем живет Джон, а теперь его индифферентное отношение к побоям и унижениям воспринималось, как трагедия вселенского масштаба. — Джон. Твои чувства пахнут не так, как твои слова! Где ты был? Даган вчера прибыл в страну! Ты был с ним? Ты должен быть со мной откровенным! — Я страдаю херней с Даганом и Штази только ради дела! — Джон неприкрыто напомнил про вербовку на очередную контроперацию. — Мне некогда! Завтра экзамен. — И снова уткнулся в свой ублюдочник, откровенно мысленно посылая.       Эдвин уже преподнес Джону диплом его любимого Кембриджа за год до окончания ординатуры и с отличием, но мерзкий мальчишка проходил все сам, цикл за циклом. Оставался год ординатуры, но японец и правительство оплатили все, и давить было нечем, только убить. — Ты мне изменяешь. — Как я могу изменять вам, если вы на мне даже не женаты? — хитрец свел бровки в любимый «домик», явно рассуждая как бы замылить реальное положение дел.       Эдвин напрягся, пытаясь уловить недомолвки, но от Джона летело легкое смятение и успокаивающие поглаживания. Ничто так не развивало у мелкого хитреца навыки логики как три любовника. Инстинкты грызли либидо, Эдвин пытался вкладывать ему свои чувства невербально, но видел, что Джону было давно на него поебать, научился отлично закрываться.       Что же делать?       Эмоции пустились в пляс, и Эдвин вдруг осознал, что может заставить себя уйти. Смотрел на Джона, штудирующего учебник, и не мог оторваться. Солнце золотило его волосы. Тишина и запах кабинетной пыли перемешивались тиканьем часов над камином. Жизнь казалась вечной. Хотелось такого же вечного счастья, взаимной любви до гроба и секса до порванных трусов. Эдвин смотрел на Джона, вожделел его, пытался отрицать зависимость и не находил в нем недостатков.       От Джона всегда хорошо пахло, куда бы Эдвин его не целовал. Пахло чистюлей и педантом с нотками нахала и жасминового мыла. Джон был терпелив, не хныкал, не мерз и не мусолил с друзьями по три часа тему пилки для ногтей. Не перевоплощался из вечерней раскрашенной дивы в утреннюю замурзанную русалку. Утренний, он не сильно отличался от себя вчерашнего, даже если накануне они круто повеселились. Деловой костюм, как и шорты творили с его телом чудеса. Ровное гладкое молодое тело с минимальным количеством мелкокучерявых светлых волосков. Их мягкие скопления в нужных приятных ложбинках ласкать было чистым безумием, и Эдвин запретил Джону удалять их. У Джона были красивые крепкие руки и ладный член приятных размеров. Заводить его долго было не нужно, и если Эдвин хотел, то Джон не кочевряжился как девка и был готов к сексу быстро как любой парень его лет. В его глаза, цвета штормовой синевы, рассыпающейся у зрачков горячим золотым песком, хотелось смотреть вечно. С ним было приятно кататься и на собственной яхте, и на полуспортивной развалюхе, даже когда Джон вел себя за штурвалом как полный псих. В отличии от всех предыдущих фурий, в хорошем настроении Джон бывал часто. Он был спокойный, сильный, быстрый и осторожный. Жил просто и правильно, был внимателен к мелочам. На любой вопрос давал четкий и лаконичный ответ. Шел к своей цели, казавшейся Эдвину как минимум спорной. Удивительно, но вопреки ожиданиям, Джон был с ним снисходителен и уступал в мелочах. Не давал Эдвину сдачи, не мстил, в особо тяжелых случаях его ревности тупо игнорировал. У Джона были определенные запреты и границы, но их было немного, главное за них не заходить. Рядом с ним Эдвин чувствовал себя жутко старым, с протухшими желаниями и вставными зубами. И что удивительно — никаких скандалов с супругой! Джон каким-то образом подошел к ней как рука к перчатке, и теперь по вторникам Джон с Хелен и Генри обедали в любимом ресторане, а по четвергам таскались по бутикам.       Эдвин впервые не мог определиться с собственными чувствами и решил ненадолго отступить и все обдумать.        ***       Очередные переговоры праздновали на круизном лайнере. Впрочем, как всегда. Эдвин решил, что вечер должен быть томным. Достойное вино, умная книга и теплая постель.       Джону «печать старого мужа», как говаривала когда-то его бабушка, ни в один торец не уперлась, и он решил, что вечер должен быть диверсионным. Быстрая кола, танцпол и может быть, может быть! под утро теплая постель, где он измотает его сексом, чтобы не доставал неделю. Оделся вычурно, на шею — брелок с тремя наконечниками как у Вольво, подвязал скрытым хитрым способом штаны, чтобы не свалились, если вдруг будет ради которого расстегнуть их, танцуя на барной стойке. Поискал ремень и нашел себя в зеркале неотразимым.       — Ты куда? — связь работала отлично, но сэр Эдвин почувствовал сборы Джона лишь за минуту до его выхода. Любовная аддикция не спасала.       — Спать скучно! Необходимо перезарядить батарейки. Пойдем, найдем гейский бар, взорвем танцпол. — И потащил начальника охраны вон.       Эдвин со вздохом попрощался с постелью, в тысячный раз проклял Мангуссена и потащился за ними.       На круизном лайнере было все, даже гейский бар и гейская сауна. Стоило заглянуть в оба учреждения. В первом культурный ландшафт не впечатлял. Грусновато, малолюдно и много беспилотных. — Что все такие унылые? Для меня бесплатно? — и получив утвердительный ответ, Джон направился к бару. Судя по его великолепию, быструю колу он сегодня точно получит. И отработает.       Неожиданно в баре к нему приваливает ужас. Ужас имеет вид почти переделанной из мужика и крашеной блондинки, существа придурковатого и чертовски необаятельного. Каждые полгода, проходившего у них по отделению абдоминальной хирургии для устранения последствий переделки тела и параллельно — санации жизненных принципов, половых органов и снижения дозы улучшителя восприятия мира. Крови и других жидкостей это существо из персонала выдавило не мало. Пластическая хирургия — не мраморная скульптуризация. Не смотря на все медицинские махинации, время и генетика усиленно работали над возвращением тела блондинки к исходнику, и Джон даже не сразу ее узнал. Носик с приподнятой «спинкой», над которым так трудился заведующий челюстно-лицевой хирургией, за три года ожидаемо возвратился в досадный шнобель, а пятый размер буферов нехило расползся. — Леди Чарльз! — Джонни, рвань последняя… — И тебе от лепры сдохнуть, — следовало видимо обняться, но неприязнь и толстый слой грима остановили испачкаться. — Приветствую тебя, о королева этого гейского пространства!       Блондинка в долгу не осталась: — Столько лет, а ты все в той же жопе… — Я просто бедный и у меня одежды мало, — стоило угомониться и не обижать убогого, но мелочность тыкала перочинным ножичком Джону прямо под лопатку. — Но если я разденусь — мое телесное начало будет соответствует подаренному богом исходнику, а от твоего натурального тела не осталось даже ушей. Что помешало тебе последний раз выбрать лицо посимпатичнее? На Эвангелисту денежных ресурсов не хватило?       Он знал несбыточную мечту красотки. Лечить такое нужно было уже в психиатрии. По мнению Джона, такие экстремисты в корне убивали идею тихой и тактичной смены пола, и заставляли общество относится к реально желающим сменить пол неадекватно, а чаще с отвращением и желанием убить. Ратуя вроде бы за уютную жизнь с белым заборчиком, домиком и коляской с усыновленным китайчонком, эти чрезмерные активисты гордо рвали радужные знамена своего выбора в драках с полицией и блевали в общественную мораль. Прав был Андроген — есть перевертыши, как он, есть трансы, есть урожденные геи, а есть просто по-жизни-пидорасы…       Проходя практику в оперблоке, Джон столько раз делал блондинке перевязки, подправлял швы и носил на руках, когда она, еле перебирая ногами к заветной мечте, была вынуждена завернуть в туалет или почистить зубы. Они с блондинкой ненавидели друг друга давно и страстно. Независимо от провозглашенной ориентации обоим сразу захотелось предаться их любимой мужской забаве — бить друг друга в грызло.       Так с чего бы начать? — Вот это псевдосиськи! — Джон не упустил возможность унять колыхание буферов перед своим носом. — Серьезный такой бампер! Ощущения будто бьет швартов. — Он помял их и взвесил, тянуло на три кило каждая. — Надо было попросить дядю Уилла, он бы сдвинул их поближе, а то расплываются как вымя у козы. — Джон свел ее ненатуральности вместе и дунул в ложбинку. Пусть скажет спасибо, что не плюнул. — Животное! — Она ударила его по рукам, стараясь разомкнуть хватку. — Не жмурься, а то швы разойдутся. Я так долго их накладывал. Каждому стежочку радовался… — Врешь! Это работа сэра Уильяма! — Да надоела ты сэру Уильяму по самые бретельки от лифчика. Пока ты в наркозе гуляла, на тебе кто только из наших шить не учился! — Тварь! — Ага, почти лицензированная. Но если тебе не нравится моя работа, можешь заплатить дяде Уиллу все переделать. Поставить новые имплантаты и протезы… все можно переделать, вот только мозги в аптеке не купишь.       Безумие ее было как камушек на вершине, главное пнуть посильнее. Джон не прогадал, и блондинка перешла в рукопашную: — Я тебя сейчас убью. — Начинай! — Джону было важно, чтобы его ударили первым и желательно при большом скоплении народа. — Общественная мораль не разрешает приличному парню избивать девку, но кто сказал, что ты девка, а я — приличный? Ща развалю тебе весь тюнинг на хер!        Блондинка подумала, посчитала ресурсы, взвесила свои шансы и решила притвориться женщиной. Дальнейшая перепалка в духе пошел вон, сама пошла вон, до обидного никуда не вела. Надо было сменить тему претензий, и блондинка поняла это первой. — Я здесь сегодня выступаю! А ты иди нахрен. — Твои выступления безопасны для окружающих. Сегодня я здесь выступаю, а ты иди нахрен. И быструю колу пожалуйста! — Джон прищелкнул бармену пальцами.       Барчик не подвел. Такую качественную быструю колу с белоснежным бостонским наполнителем он пил разве что со студентами юрфака.              Эдвин присел за столик, решил было уже расслабиться, но нет. — Карл! Следишь за мной… — Пренепременно, и заскочил навестить вас. Какой-то музей восковых фигур! Ни тревоги, ни радости, ни интеллекта на лицах. Где наш юный друг?       Эдвин махнул на парочку, собачившуюся на сцене. — О! — коротко сказал Мангуссен. — Намечается междусобойчик. Придется соответствовать. Быструю колу пожалуйста! А ты не хочешь оскоромиться?       Эдвин скривился, отодвинул поданный ему пластиковый стаканчик и уставился на сцену. На сцене его Джон и блондинка продолжали гипнотизировать друг друга, чтобы понять, что хочет сотворить другой и захотеть того же. Официанты добыли тазики для выяснения, чей стриптиз вызовет у окружающих больше похоти и желания расстаться с наличностью. Было рукой подать и до плебейской драки, но тут ударил четкий ритм, и соперники ринулись в танцевальный угар. Через пару минут между ними пошел уже чистый Дарвин, но конкурировать с Джоном в этом виде спорта было невозможно. Эмпаты обладают невероятным даром зажигать и мотивировать. Быстрая кола в Джоне сегодня работала лучше, чем жидкое ракетное топливо в последнем шатле. Восьмерку своим задом он мог выписывать почище, чем Дик Баттон, а ремень Джону сегодня расстегивала ее величество коммерческая алчность. — Я почти восхищаюсь, как он плюёт на условности. — Карл аж приплясывал. — Обожаю я эту игру.       Он протолкался к сцене, демонстративно поднял свою визитку, приложил к ней серьезную купюру и сбросил в тазик, подначивая окружающих.       Начало было положено. Битва за наполняемость Джонова корыта выдалась довольно яростная и мощная, и два часа вожделения наполнили тазик до краев. Блондинка слилась рыдать в утиль. Карл активно требовал продолжения, но тазик приткнуть было некуда, и они притащились за столик к сэру Эдвину. — Охраняй наличность, а я хочу вокруг него покобелировать… — Карл только что слюни не пускал на брелок с Вольвочками.       Эдвин принял тазик под свое покровительство и отдал Джона под покровительство Карла. Перечить Мангуссену Эдвин не смел и терпел его закидоны с университета.       — А может, замутим с ним втроем? — Карл соскучился по открытому самовыражению, и у него сорвало крышу. Заполучив от Эдвина отрицательный ответ, Мангуссен обратился к Джону. — Он сегодня пас. Как удачно! Устроишь мне брызги Бургундского? — и резво потянулся за поцелуем.        — Это зависит от того сэр, что Вы сегодня пили… — Джон ослабил его ремень, запуская пятерню в ширинку.       За заботу хотелось отблагодарить душевно. Иначе бултыхался бы он сейчас на дне морском, не выйдя из тазика с цементом, или в чем там они девок топили. Джон потащил его в толпу, благо мелкое тело спасителя позволяло. Отдрочил очкастому черту прямо на танцполе, выбрасывая капли его радости в потолок и на всех вокруг, но в общем угаре этого никто не заметил. Кроме сэра Эдвина. Его вырвало в тазик с честно заработанными деньгами.              ***       Не хотелось делить Джона ни с кем. До дрожи, до ярости. Хотелось отобрать его у Карла, университета, жены и сына. И с красной развалюхи. Хотелось знать, о чем он мечтает и чего действительно хочет достичь. Хотелось затащить его в подвал, сковать, переломать ноги, не выпускать. Мерзкий горький вкус собственной отчаянной потребности постоянно видеть и чувствовать его. Эдвин уже полгода терялся в своих чувствах, но медикаментозным способом они не приглушались. Они были сильнее страха и забористей кокаина и, если верить Карлу, это была ее величество любовь. Эдвин ни то чтобы не верил в ее существование, просто никогда не задумывался об этом.       Боже правый! Когда он умудрился влюбился в этого пацана?! Вчера или, когда первый раз увидел? Уже все гормональные бури отшептали, и разменяв седьмой десяток, Эдвин, конечно же, не ждал такого. Отстраняясь, он отлично отдавал себе отчет, что вляпался, и что этого уже не остановить. Такое жестокое чувство как любовь, ее трудно отрицать. Ее не продать Мангуссену и не выйти из нее в отставку.       Отрицать не было смысла — он любит его.       Любого.       Развратного, неверного, голого, пьяного и даже побритого на лысо.       Он влюбился в мужчину, он что теперь гей?       Пьяные рыдания на плече у Карла стали воскресной традицией. — Наполовину пройдоха, наполовину тварь, а в сумме скотина редкостная! Груди у него нет, баба недоделанная! Пьёт всякую дрянь, курит, ругается матом, скандалит, дерется, трахается как шлюха пьяная, жадная до удовольствий, нервная, злая, врет в режиме 24/7! Скажи мне Карл, все парни одинаковые? — Эдвин наматывал сопли по десятому кругу.       Его вдрызг расстроенная физиономия умиляла Карла, и тот украдкой прыскал в кулак: — Сходи в немецкую сауну, удивишься разнообразию. Но твой экземпляр действительно редкостное мстительное говно! Ты-то что так переживаешь? Ты же собирался заниматься с ним банальным сексом и не относить этот опыт к сфере гомосексуальности. Помнится, ты даже хотел утопить его, чтобы не пришлось иметь дело со всеми этими сложными чувствами… — Я люблю его… — О боже, страсти то у вас какие! Даже завидно… а куда испарилась твоя гомосексуальная ненависть? — Утешить Карлу не удавалось. Вспоминались только дурацкие слова и пошлые анекдоты. — Я люблю его, и я ничего не могу с этим поделать. Иногда он бывает очень милым. И он по-своему любит меня… — Это не любовь Эдвин, это представление. Для тебя лично. — Я ради него геем стал! А он мне изменяет! — Ты меня слышишь? Как он может тебе изменять? Ты на нем даже не женат. — Мангуссен издевался как мог, но не мог и предположить, что Эдвин решиться на такое.       Эдвин хотел сделать Джона счастливым. Чтобы не стеснялся их отношений. Пробил в правительстве барьеры гомосексуальной ненависти и продавил оригинальный вариант однополого, пусть не брака, но партнерства. Дико хотелось начать новую жизнь, но было непонятно кому загнать старую. *** — Что-то знобит меня от вашего веселья. — Мангуссен не мог принять этот псевдобрак.       Он не считал правильным открыто идти против общественной морали. Против них самих в правительстве уже поднимались волны неприятия, и шампанское не могло разбавить его негодование. Появился конкурент, как черт из табакерки. Хищный, терпеливый и безжалостный. С безразмерной памятью. С встроенной в мозг гениальной аналитической системой. С нелепым именем Майкрофт.       Псевдосвадьба тянулась вяло и без кокса, виски и ерунда из поздравительных речей никого не веселила. — Джонни! Ты выбрал, кем ты хочешь быть? Моей новой мамочкой или новым папочкой? — Генри протянул ему собственноручно выращенный свадебный букет, но мужества у Джона хватило лишь вяло отмахнулся. — Ужас-то какой. Но я его не люблю. От слова совсем! — Джон не мог примириться с неожиданным раскладом, что испортили его документы и биографию. Не того эффекта он хотел добиться, подмешивая сэру Эдвину в коктейль чувства заботы и любви. Видимо перепутал составляющие. — Это не любовь детка, — пояснила ему уже бывшая жена сэра Эдвина, на правах подружки «невесты» приютив его подвенечный букет с маргаритками, — это замужество. — Блять. — Присоединяемся.       На собственной псевдосвадьбе Джон чувствовал себя как полковник королевских ВВС в гей-клубе. Отношения должны быть интимными. Было дико стыдно выставлять их напоказ, к тому же от перемены мест слагаемых сумма дерьма в жизни Джона не изменилась.        Эдвин считал, что изменил все. Он не желал ничего скрывать. Теперь он тоже жил просто и правильно. Он выпил немного шампанского и отпустил переживания, постепенно заваливаясь в абсолютное счастье.       Привет Альцгеймер! *** — Привет, о первый будущий вдовец! — Хелен дожидалась его в студенческой кафешке. — Как он? — Расслоение мозга, осложненное манией величия. Командует всем, чем не командует новомодный ныне Альцгеймер. Но если честно, это апокалипсис какой-то. — Джон начал угрюмо жевать сэндвич, он был вымотан до предела. Он не мог оставить агрессивного сэра Эдвина больше чем на полчаса. Отсутствие времени на сон сводило с ума. Мрачил дождем февраль. Холод и недосып стали хроническими. Казалось, этому не будет конца. МИ-6 слилось. Мангуссен затер про них всю информацию в правительстве, сохранив лишь коды доступа в экстренных ситуациях. Приказал Джону молчать про все, сделал для пущей значимости «страшные глаза» и пропал после крутых разборок с каким-то Холмсом. Джон и не спорил. Наболта ему это правительственное говно и его производные. Хотелось просто пожить. Без уродов. Для себя.              Джон на своей шкуре знал, как быстро это происходит.       Богатейшая когда-то семья, суровый древний титул.       Все средства к существованию достались старой мымре, матери и опекунше недальновидного сэра Эдвина. Собиравшегося жить вечно и не успевшего поделить добро, нажитое его предками. Мать всех выгнала, деньги раздала котам, поместье подарила церкви и удалилась в монастырь, а налоговая служба и вопли родственников ничего изменить не смогли. Теперь Хелен, засунув свою гордость в тощий карман, ютилась у родственников, Генри стрекозлом прыгал консультантом по чужим фамильным садам, а Джон был вынужден забрать никому не нужного сэра Эдвина в свой госпиталь при Бартсе. Приживалом.        — Как Генри? — Повторяет путь, как там его… — Хелен не смогла быстро выговорить иностранную фамилию, — Вавилова! Прикольный мужик по фото, хоть и мертвый. Обалденный взгляд! Я бы с таким замутила!       Генри вообще не парило отсутствие средств. Из дома он прихватил лишь свой зонтик, сказав, что лучшее в его жизни это покой и воля, и теперь у него есть воля жить, как он хочет, и да пусть все оставят его в покое. Он всегда был хорошим организатором попоек за чужие деньги. Ему не составило труда насобирать средств с влиятельных организаций, организовать экспедицию и отбыть в Южную Азию. Повторять путь Вавилова. Собирать такую же коллекцию семян.        — Хватит мучить всех и себя лично! Удави старого хрыча. Завтра. Прямо в морге. Чтобы далеко не носить. А сегодня продай это втихую, деньги поделим. — Хелен украдкой протянула ему перстень. — Что запереживал? Не фамильный, так безделица… мать его все припрятала, — Хелен смачно высморкалась. — Хочу кофе и пластику бровей, опять старая стала… — она потерла переносицу. — Сделаешь? — Сделаю. Но все стареют! Пора привыкнуть. — Только не его мамаша! Сука… Без всяких подтяжек выглядит моложе, чем я! — Что ты хочешь, старое поколение, отобранное естественным отбором! Нас переживут с нашими прививками и антибиотиками! Зато, благодаря медицине мы сейчас выживаем практически все! Я и до сорока лет пожить согласен. — Джон повертел перстень, оценивая. — Даже твоя свекровь стареет! Зачем тебе ненужная операция и лишний наркоз? Дура ты. — Это ты у нас дурак — она теперь твоя свекровь. И не поспоришь.