Фата-моргана

В Десятой Концепции наше духовное Сообщество обещает, что любой, кто потерпел в отношении себя недостойное обращение в сфере служения, может просить о том, чтобы ему был возмещен ущерб. Melanie Martinez – Dollhouse (Jai Wolf Remix) M.I.A – Paper Planes Zara Larsson – Uncover Импала плавно вписалась в поворот и замерла в небольшом закутке у закрытых ворот гаража, поблёскивая чуть пыльными боками в ослепляющих лучах взбирающегося к зениту солнца. Одиннадцать утра – рано для зноя, но начало лета выдалось на редкость жарким, что в Бостоне, приобрётшем дурную славу именно благодаря своей духоте и высокому уровню влажности, приравнивалось к настоящей душегубке, и потому на улицах, невзирая ни на прекрасную погоду, ни на субботнее безделье условно-мнимого пригорода, практически пустынно: жители попрятались по домам, в комфортной свежести климат-контролей, или под зонтиками шезлонгов у бортиков бассейнов, и единственными местами в городе, где в данный момент можно обнаружить превалирующую часть населения столицы Массачусетса, были знаменитая Атлантик-авеню и набережная, объединяющая Центральный и Северный причалы, щедро овеваемые прохладным просоленным океаническим бризом. Дин, наверное, тоже провёл бы первую половину дня поближе к гавани: ни энергия молодости, ни крепкое здоровье, ни физическая выносливость от муторной тяжести, из-за аномальной жары и удушливой сырости продавливающей макушку, не спасали ни на мгновение, и плевать, что в квартирке, куда он, попрощавшись с Монпелье, перебрался не далее как в минувший четверг, царит первозданный хаос – заниматься наведением порядка и распаковывать коробки с нехитрым и, если начистоту, не особенно многочисленным скарбом он просто не в состоянии. Помимо прочего… имеется и ещё парочка причин, чтобы отложить насущные дела ради визита к другу, в особняке которого, кстати, установлена великолепная система кондиционирования. Винчестер захлопнул дверцу Шеви и устроил под один из очистителей лобового стекла временное разрешение, выданное на въезде в зелёный квартал, каких на территории Малден, общепризнанно лучшего семейно-респектабельного района в штате, более чем достаточно – для истинно американского транспорта, пожирающего огромное количество топлива на мизерное расстояние, проезд по таким неприкосновенным для ядовитых выхлопов и шумных компаний уголкам запрещён в принципе, если только за водителя не походатайствует один из полноправных землевладельцев, разумеется. Ни на секунду не странно, что мистер Хэндли, успешный бостонский архитектор, а для Дина – просто Адам, будучи, не исключено, самым трепетным и внимательным отцом на всём Восточном побережье, нигде, кроме как здесь, решил растить своих ненаглядных дочерей. В девочках, пятилетней Рэико и трёхлетней Матори, без преувеличения заключалась его жизнь, концентрация смысла существования и средоточие его родительской гордости и любви, ибо всё самое светлое и искреннее, что есть в нём, в его двойственно-сбалансированной пылкой и уравновешенной натуре, он отдал им, высек в генетическом коде и вложил воспитанием, каждый миг окружая их столь оглушительными, неподдающимися выражению нежностью и заботой, что, взирая на них, на их сияющие неподдельно-довольными улыбками личики, на периферии охмелённого сознания всплывало и гармоничной симфонией гремело лишь одно слово – счастье. Благословенная радость незамутнённого утратами детства, какого Дин в своё время был лишён волей обстоятельств, и ныне упивался им, с восторгом наблюдая, как те, под ненавязчиво-чуткой опекой няни, возятся с барби в затенённом кронами клёнов уголке двора. Занятно, но, вопреки очень тёплым и тесным взаимоотношениям со всеми представителями семейства Хэндли, встречен Дин был звонким испуганным визгом: Рэико, наткнувшись на гостя, смело минующего ворота, бросила игрушку в импровизированную песочницу, похлопала густыми ресничками и, огласив улицу пронзительным, как сотни хрустальных колокольчиков, ультра-сопрано, скрылась в направлении террасы, углом огибающей торцевую и контр-фасадную стены особняка, а Матори же, увидев его, робко потупила взор, отложила куклу и, придирчиво отряхнув узкие бриджи, приблизилась к Дину, глядя на мужчину снизу вверх. Всякий, кто смотрел на младшую Хэндли, невольно ею любовался; мнилось поначалу, внешность почти полностью досталась ей от матери-японки – светлый, с едва уловимым отливом оливы цвет кожи и прямые чёрные волосы, тяжёлые, с роскошным здоровым глянцем, высокие скулы и широкая переносица, но на том её сходство с азиатскими предками и ограничивалось, ибо истинная прелесть нарочито-смешанного облика красивой метиски обуславливалась запутанной европейско-средиземноморской генетикой отца. Полные, чётко очерченные губы, например, или аккуратная линия челюсти с гордо вздёрнутым подбородком, и потрясающий, выраженно-кошачий разрез глаз, плавной линией нисходящий от внешнего к внутреннему уголку век, и до ультрамарина майского небосклона насыщенный, сказочно-голубой, какой бывает лишь у юных совсем детей цвет радужки, паутинкой выписывающей по сверхъестественно-яркому колеру этюд биологической неповторимости. Дин с трогательным восхищением утопал в визуальном контакте и думал, что когда-нибудь она, несомненно, своей обворожительной привлекательностью разобьёт немало сердец, и первое – его, конечно. Он несколько озадаченно усмехнулся, заметив отсвет некоей упрямой смелости в глубине больших бездонных зрачков и наконец присел перед девочкой на корточки, чем Матори немедленно не преминула воспользоваться: забралась к нему на колено и обвила шею прохладными ручонками, позволив Дину насладиться упоительным ароматом жасмина, пронизывавшего её под каре остриженные пряди. — Добрый день, Матори, — произнёс он вполголоса. — Здравствуй, амагитсунэ-сама, — преисполненным застенчивой серьёзности тоном ответила Матори. — Почему ты меня так называешь? — удивился Дин и встал, подхватив девочку на локоть. Матори одарила его долгим и хитрым, «фирменным», в стиле своего приверженного буддизму отца взглядом и, смущённо хихикнув, вместо ответа ткнулась носиком ему в шею, и стало ясно, что разъяснения как странного поведения Рэико, так и этой ошеломляющей, подлинно-женской загадочности он в лучшем случае получит от Адама, если получит вообще. Признаться, за четыре года дружбы семейство Хэндли неоднократно ставило Винчестера в тупик, во многих и многих аспектах бытности – сочетанием несочетаемых характеров и принципов, столкновением двух изначально противоборствующих культур и их изумительным балансом, консонансом, реверберирующим в костном мозге неподдельной искренностью и чистотой, и несовпадением, как невесомым привкусом пепла оседавшем на языке, и флёром уравновешенности, единственно способной исцелить его, когда жизнь вдруг начинала раскачиваться подобно утлой лодчонке на гребне девятого вала. Да, только вмешательством высшей силы он объяснил бы, что некогда их с Адамом градиенты экзистенции пересекались неоднократно, чтобы спустя несколько лет сплестись, казалось, накрепко и неразлучно – вероятно, для того, чтобы Дин никогда не забывал, что фрактал мышления и мнение, им избранные и принятые, не окончательны, и всегда существует доказательство обратного, с каким считаться придётся вне зависимости от собственного желания, и, начистоту, он непритворно радовался всякий раз, когда становился свидетелем того, что чувства и привязанность, им сочтённая рабством и опасной кабалой, умеет зажигать настолько ослепительные звёзды. — Я рада, что ты пришёл, — соизволила сообщить Матори, дёргая Дина за золотистую чёлку. — Я тоже рад, найсинно*, — толкнув входную дверь, хмыкнул мужчина и вошёл в просторный холл. Особняк Хэндли насквозь пронизан солнечным светом и свободой: огромные панорамные окна, составлявшие контр-фасадные стены обоих этажей, с зелёных холмов Малден, возвышающихся над из-за обилия кирпича и лёгкой дымки смога красновато-серым мегаполисом, открывали великолепный вид на гавань и залив, вспененной гладью волн обласкивающий побережье степенно-импозантного, как немолодой английский джентльмен, Бостона, и на небосклон, затянутый взбитыми сливками облаков, в час восхода иллюминирующихся затейливой палитрой акварели. В каждой комнате, каждом уголке дома царил сдержанно-эклектичный уют и невесомый и стойкий, подобный аромату бергамота в глотке крепкого чая элегантный стиль, воедино сплетающий яркие акценты наций и сию секунду словно размывающий их плавным пастельным полутоном на умиротворяющей минималистичности и не отягощённой выспренно-кичливой роскошью сдержанности – тем более ценная особенность обстановки, что целиком образованная из неискажённых отражений своих обитателей, без вмешательства унитарных шаблонно-модных веяний или стандартизирующе-убийственных для индивидуальности профессиональных советов. Любая деталь интерьера – от комфортной мебели, мастерски подобранной по цветовой гамме и текстурам обивки, до «умной» техники, существенно облегчающей быт хозяйке и прислуге – незаметно встраивалась в коррелированный калейдоскоп дизайна, призванный служить лишь выгодным фоном, окружающим обитателей, подчёркивать их неизбывную ценность и глубину личности, как изящная рамка, что обрамляет истинный шедевр. Заслуга Адама и Юмэхо, несомненно: шесть лет назад они, опьянённые надеждами и переменами, наконец сломившими затяжной штопор проблем и фальши, отравляющей их брак, с благословения старшего Хэндли существенно растормошили трастовый фонд, некогда созданный отцом Адама и до того момента по вполне определённым причинам для сына недоступный, чтобы приобрести красивый участок земли с уныло-стереотипной коробкой. Архитектурный дар и энтузиазм Адама в короткие сроки, всего за каких-то восемь месяцев строительно-ремонтных работ, превратил клише в уникальность, а врождённая восточная утончённость Юмэхо внесла в неё манящую, будто целительную безмятежность покоя. Здесь не найти ничего лишнего, тяжёлого, чуждого; здесь нет ни шероховато-напыщенного апломба финансовой состоятельности, ни нарочито-неуместной демонстрации этнических корней, и вместе с тем, внимательнее всматриваясь в немногочисленные безделушки, ненавязчиво украшающие помещения, внезапно обнаруживается незамысловатый изыск каллиграфии кандзи, вытесненной на традиционной японской монетке-ханамусуби, или лампа под текстильным абажуром, какие обычно встречаются в заваленных всякой всячиной британских апартаментах. Юмэхо встретила Дина приветливой улыбкой и поцелуем в щёку, забрала у него не особо тем довольную, но не ставшую сопротивляться девочку, и сказала, что Адам в кабинете: решил немного поработать после обязательной утренней тренировки, да так и остался там вплоть до сей поры. Винчестер с добродушной иронией усмехнулся и покачал головой, проводил Юми, как её иногда называл Адам, привычно-пытливым взором – за долгие годы, что они друг друга знают, он при всей своей знаменитой проницательности не сумел постичь, чем эта женщина столь категорично и безапелляционно заставляла себя уважать. Юмэхо не была безусловной красавицей, не обладала какой-то гениальностью или сверхъестественной интеллектуальностью, не искрила фейерверком очарования или шарма; обычная девушка, каких сотни, и, тем не менее, Адам, обворожительно-порочный светский лев, любил её до головокружения, а Дин чтил – и вовсе не потому, что она жена друга, а потому что, вопреки отсутствию каких-то общепризнанных социумом достижений или броской внешности, Юмэхо несла в себе сокрытое от посторонних утешение и мечту, способные обогреть утомлённый жизненным водоворотом разум или, напротив, воспламенить его жаждой борьбы и азарта. Да, Дин не принимал любви как таковой, отвергал её хаотичность принуждённости, за болезненную несвободу и навязанную компульсию поиска самоцельности, достижимую лишь в присутствии объекта привязанности – слишком много общих маркеров, роднящих её с активным употреблением – но другая правда такова, что и для Адама, и для Коула, и для тысяч других зависимых мужчин и женщин первой причиной отказа от наркотиков становились именно их партнёры тогда, когда даже собственная жизнь и здоровье теряли всяческую ценность; такова, что после порой не постулаты двенадцати шагов, а возлюбленные удерживали их от срыва, заставляя задуматься о страшных последствиях. Да, Дин видел ситуацию объективно и непредвзято, и мог с полным правом утверждать, что в подобных обстоятельствах философия, якобы осмысленная, и её принципы, якобы принятые, в действительности не действуют, но кто он такой, чтобы судить, упрекать или навязывать свою точку зрения, требуя от окружающих настолько же полного, как у него самого, проникновения в программный код? Никто из них не застрахован от ошибок и иллюзий, и рано или поздно, не исключено, не он и не программа, а только Юмэхо окажется способной спасти Адама от провала в пропасть, и там, где Дин, повинуясь здравому смыслу, не без сожалений, но отступит в сторону, она, испещрённая червоточинами тождественной болезни, будет бороться до последнего. Наверное, поэтому он и испытывал к ней эту отрешённо-покровительственную симпатию, в последние месяцы всё чаще позвякивающую настороженным укором – сложно объяснить, почему Дин чётко улавливал в ней чувство… вины, какого быть не должно, но, учитывая события, происходящие с ним в служении, отказывался от более глубокого анализа эмоционального взаимодействия, потому что его, во-первых, по факту, не касаются личные переживания подруги, связаны они с Адамом или нет, и во-вторых потому, что он так или иначе затруднился бы делать какие-то однозначные выводы. — Пойдём на террасу? — негромко прозвучало за его спиной. Дин вынырнул из меланхоличной задумчивости и кивнул, обернувшись. На расположенном в блаженной свежести тени столике, разделяющем два плетёных кресла, их ждал покрытый конденсатом кувшин с холодным чаем и стаканы, и поднос со сладостями – Юмэхо знала, чем побаловать мужа и гостя; из сада доносились звонкие голоса девочек и перемежаемое ворчанием няни хихиканье, и настроение так и тянуло назвать идиллическим, если бы не редкие вкрапления угольного дымка, долетающего на дуновении бриза из соседних дворов. Суббота, и американские граждане, будь они финансовыми воротилами или представителями среднего класса, следовали канонной привычке устраивать барбекю, в которых семейство Хэндли участия, конечно, никогда не принимало, не из-за снобизма, а потому что Адам не намеревался вдаваться в подробности, втолковывая соседям, почему отказывается от пива или других спиртных напитков. — Видимо, всё-таки придётся перепланировать двор, — фыркнул Адам, разливая чай. — Во имя богов, не смеши меня, — пожал плечами Дин. — Не быка же там жарят. После ланча расползутся по шезлонгам. — Эмерсона задело, что мы отказываемся от приглашений, да и то, что никаких тусовок не организуем, среди соседей вызывает некоторое недоумение, — посетовал Адам. — Вот и доказывай мне потом, что сообщество не вынуждает нас к обособленности, — поддел он с ухмылкой и откусил кусочек лимонного пирожного. — Мы не можем допускать в быт паттерны, способствующие культуре употребления. Фабула NA не напрасно отдельно подчёркивает пункт, касающийся алкоголя, как психоактивного вещества, ничем не отличающегося от любого другого наркотика, — отрешённо прокомментировал Дин. — Дело зачастую не в том, как он воздействует на мозг, а в том, какого эффекта твоё сознание ожидает от глотка из бутылки, даже если в ней безалкогольное пиво. Это пиво. Рано или поздно ты будешь слаб и выпьешь скотча, а потом и сам не поймёшь, откуда у тебя в локтевом сгибе взялся новый прокол. — Некоторые новички упорно рассуждают о наркотике выбора, — хитро прищурился Хэндли. — Ты наверняка слышал… — Нет никакого наркотика выбора, Адам, — нахмурившись, перебил Дин. — Есть наркотик, от которого ты, как программный, обязан держаться на расстоянии, оптимально, в другой солнечной системе, а ты, повторяя эти вздорные бредни, впадаешь в ересь, — предельно строго отчитал он. — Теперь ты сожжёшь меня на костре? — с напускным испугом пролепетал Адам. — Как инквизитор? Винчестер, осмыслив, что спонсор его элементарно и, необходимо отметить, с неоспоримым успехом дразнит, наконец расслабился и тихо рассмеялся, с лёгким упрёком взирая на него сквозь густые ресницы. Адам сыто, как развалившийся на солнцепёке ленивый кот, жмурился и с аппетитом поглощал приготовленное умелыми руками Юмэхо угощение, и в голубых глазах его эпатажным транспарантом сиял вызов и превосходство, самоуверенность человека, единственного способного вывести подспонсорного из-под всех степеней тотальной обороны правильно и вовремя обронёнными словами, да и странно ли, после стольких лет тесного общения? Абсолютно точно нет, и странно, скорее, то, что Дин и сам не заметил, как ушёл в глухую изоляцию, в чём прежде рядом с Адамом просто не испытывал ни малейшей потребности, и более того, погрузился в столь глубокий анализ внутреннего диалога, в какие-то пространные размышления, что не обратил внимания не только на невинные манипуляции собеседника, а и на очевидную абсурдность обсуждаемой ими темы. Сейчас он наблюдал за Адамом почти с алчностью, по невербальным каналам синхронизируясь с его ментальным состоянием, уравновешивался об него, вскрывал свой сомкнутый рассудок навстречу ироничной шалопайской беззаботности и одухотворённому беспечному радушию, как лечебным бальзамом капая их на воспалённые сомнениями извилины. — Предварительно я буду тебя долго и изощрённо пытать. Исключительно в воспитательных целях, разумеется, — вымолвил Дин, одарив Адама пронзительно-лукавым взглядом поверх кромки стакана. Через несколько секунд они, оставив чай, хохотали, словно нашкодившие подростки. — Кстати, — подушечкой большого пальца потирая уголок нижней губы, спросил Винчестер и взялся за изящную десертную ложку и фарфоровое блюдце, в котором, украшенный лепестками мяты, красовался крошечный панкейк под лаймовым желе, — ты не поделишься, с чего вдруг Рэико испугалась меня сегодня? — О, не придавай значения, — беззаботно отмахнулся Адам и откинулся на спинку кресла. — Дело в том, что мои дети считают тебя белой девятихвостой лисой, — объяснил он так, словно ничего необычного или странного в том не находил ни на мгновение. Дин несколько обескураженно вскинул бровь. — Откуда такие фантазии? — Понимаешь ли, бедняжка Рэико пылко в тебя влюблена, — вновь рассмеялся Хэндли. — На днях она заявила мне, что если за кого и выйдет замуж, «то только за Дина», — забавно гримасничая, передразнил он. — Искренне польщён, — прыснул Дин. — Теперь я могу называть тебя папой? — И не мечтай, — с шутливой угрозой отрезал тот. — Когда Рэико, да благословят её боги, достигнет возраста, в котором я относительно спокойно восприму новость о её грядущем замужестве, ты разменяешь шестой десяток, друг мой, превратишься в мерзкого похотливого старикашку, и моей священной обязанностью будет пристрелить тебя, если ты посмеешь приблизиться к моей драгоценной принцессе за чем-нибудь иным, кроме как уточнить дорогу до ближайшей геронтологической клиники. — Как жестока порой судьба, — разочарованно вздохнул Дин. — Но я по-прежнему не улавливаю связи. — Мифология синто позиционирует кицунэ как тёмных духов, ради накопления энергии и силы соблазняющих людей. Влюбляющих их в себя – слегка проясняется? В большинстве легенд смертные после таких игрищ погибают – кицунэ в буквальном смысле выпивают из них жизнь, и, свою очередь, возможно подобное лишь в том случае, если лиса достаточно опытна, чтобы принимать облик человека. Облик идеального человека, выражаясь совсем точно. Взгляни в зеркало, Дин, — сквозь плотную вуаль энигматичной недосказанности улыбнулся Адам, хмельно взмахнув кружевом ресниц. — У тебя нарочито-неяпонская внешность, ты чертовски привлекателен, статен, проницателен и мудр. Что удивительного, что не только дети, но и прагматичные приземлённые взрослые подчас ощущают в тебе нечто… потустороннее? — По-моему, ты немного увлёкся, — вполголоса отметил Винчестер. — Спрашивая, будь готов получить ответы, — пожал плечами Адам. За четыре с половиной года даже настолько вопиюще-двусмысленная откровенность перестаёт казаться чем-то из ряда вон выходящим, и потому спустя двумя или тремя минутами они, по параллельной вертикали вынырнув из гелеобразно-вязкой гравитации, как ни в чём не бывало, не притворяясь и не прибегая к эскапизму, искренне трепались об отвлечённых пустяках, обсуждали новости сообщества и прочий социально-обывательский вздор, но в глубине узких зрачков друг друга, пересекаясь в визуальном контакте, явственно читали изоморфные строки интроспекции, на мелкие биты и байты разбирающей озвученные мысли и испытанные эмоции, прорабатывали генезис, дотошно и скрупулёзно выискивая в себе основу и причину искр, высеченных очередным столкновением шероховатостей, испещривших их личностный конструкт. Это лишь поначалу кажется сложным, практически неправдоподобным: закрыться от визави наедине с собой, почти полностью абстрагироваться от него, и от себя не менее тщательно, непредвзято и скрупулёзно просеять сквозь память и рассудок реминисценции, осадком выпавшие в подреберье или непосредственно в текущий момент времени выпадающие, найти название и истоки каждой из них, найти обоснование в фундаментальной ментокальке психики – и отпустить как негатив, так и позитив, прочь, чтобы не отягощать индивидуальность бесполезным грузом ржавой отшлаковки, скалывающейся от характера, подвергающегося бесконечному шлифованию смирением и совестью. Это лишь поначалу выглядит как насилие над собственным эго, ибо упрямое отрицание отказывается пропускать в сердце безапелляционную необходимость менять себя, признавать, что ничто не виновато в произошедших в прошлом событиях настолько всеобъемлюще, как изъяны характера, внушённые воспитанием и восприятием, образовавшие удушливую паутину дефектов: гордыни и идеализма, нечестности и перфекционизма, лени, обид, зависти – всего того, что незаметно и постепенно оплетало истинное «я», заставляя заблудившийся в суггестивном, навязанном чуждым бессветием самобичевании и самоуничижении разум спасаться в отупляющем небытие анестезии, любой, что остановила бы неизбывные вопли умирающей воли и мерзкий лязг категорично осмелевшего мрака. Лишь поначалу это тяжело и муторно, и в одиночку буквально невыполнимо, отчего нуждается в поддержке и мониторинге старших товарищей по NA, но после вписывается в экзистенциальный вектор глубоким условным рефлексом, встраивается критически-важным фоновым процессом в операционную систему, исполняя роль своеобразного файерволла, оберегающего уравновешенность здравомыслия от помешательства, вечно бьющегося в венах навязчивой идеей. В течение следующих полутора часов они вели ни к чему не обязывающую беседу, благо, у обоих имелись темы для общения и помимо внутрипрограммных: Адам, например, рассказывал, что девочки до сих пор пребывают в состоянии возбуждённой эйфории, привезённой ими из-за океана – Юмэхо вместе с дочками, но, к его огромному огорчению, без мужа, недавно посетила Японию, где осталась вся её семья, и куда после развода вернулась мать Адама, так и не сумевшая ассимилироваться в американской культуре. Дин, в свою очередь, поделился планами на будущее, куда, в первую очередь, входили два пункта – служение и учёба; первый семестр начинался ближе к середине августа, что и послужило единственным, если начистоту, основанием для того, чтобы покинуть Вермонт, за последние шесть с половиной лет ставший для Винчестера родным, и не только в силу того, что на одном из островов озера Шамплейн располагалась реабилитация, заключавшая в себе отправные координаты и смысл его существования, но и потому что тихий размеренный штат, население столицы которого едва ли превышало десять тысяч, как никакой другой окружал его ищущее безмятежной невозмутимости сердце непроницаемым ореолом покоя и стабильности, баланса, недоступного в вечной урбанистической сутолоке. Жалел ли он о том, что должен оставить устоявшуюся бытность? Немного, и не из-за потребности ломать старые схемы – в конце концов, он сам пожелал получить степень и внутренне расти, чтобы с полным правом применять особенности своего восприятия на практике, и, принимая решение, всё взвесил и более чем ясно отдавал себе отчёт в сопутствующих переменах – но лишь потому, что это ещё больше отдаляло его от Джона, ведь отношения между ними держались именно на тех трёх неделях, что они оба проводили вне центра, а в Норт Хироу они друг другу, скорее, коллеги и товарищи по сообществу, чем родственники. В остальном же он, преимущественно, был доволен и полон энтузиазма: Дин долго шёл к тому, чтобы поступить в университет, много бессонных ночей потратил на подготовку к экзаменам и самостоятельное изучение материала, удобно составил список дисциплин и, кроме того, окончательно на его выбор повлиял тот факт, что на кафедре клинической психологии имелась программа дистанционных лекций по ведущему предмету, что позволяло ему набрать нужное количество кредитов для степени бакалавра – по поводу магистратуры он предпочёл подумать позже. Нагрузка существенно увеличится, конечно, но никто и не обещал, что будет легко, помимо прочего, глупо упускать шанс, когда всё столь удачно складывается. — Он меня поцеловал, — внезапно произнёс Дин, отпив чай. Адам от неожиданности, от резкой смены курса и объекта обсуждения едва не поперхнулся и, обескураженно моргнув, спросил: — Как? — Тебе продемонстрировать, что ли? — усмехнулся Винчестер, признаться, испытавший немало удовольствия, наблюдая за ошарашенной мимикой спонсора. — Губами… эм, в губы, — уточнил он и прыснул в кулак. — У него какая-то особенная обсессия на них, если мне память не изменяет? — в тон ему съязвил Хэндли. — Не могу его винить, впрочем, — с мстительным прищуром парировал он. Им не было нужды вдаваться в конкретику, прибегать к каким-то условным определениям или именам, ведь с начала апреля и до сих пор включительно, в константно-невозмутимом графике старшего куратора Норт Хироу имелась только одна причина для стресса, с некоторого момента превратившегося в центральный стержень их участившихся встреч. — Ерунда, — небрежно отмахнулся Дин. — Эмоционально-тактильный голод, умноженный на гремучее либидо, плюс примитивная потребность заткнуть мне рот, ничего нового, — разложил он с потрясающей надменностью. — Дело не в нём, Адам, — посерьёзнел Винчестер, — прочесть его для меня труда не составляет. Проблема в том, что я… лишь потом понял, что сумел бы остановить его. Предикация отработала чётко: я видел, что он нестабилен и ради разрядки способен на необдуманные действия, в том числе, на инициацию физической близости, но не успел принять меры – ни выдержать дистанцию, ни вывести разговор в более конструктивное русло, как вовлёкся в его штопор. Ненадолго, на пару секунд всего, я будто полностью утратил контроль над ситуацией. Над собой, в частности, — недовольно нахмурился он. — Интеллектуально-когнитивная составляющая отключилась начисто, одни инстинкты остались, и я не то, что не пытался пресечь внешний поток эмоций, я даже не вспомнил, что должен это делать. Опомнился после, конечно, закрылся, только, думается мне, пользы от того было мало. — Я тебя в прошлый раз спрашивал, и сегодня спрошу: у тебя есть предположения по поводу того, почему ему удаётся тобой манипулировать? — Он гиперчувствительный эгоцентрик в синдроме отмены, — по лицу Дина скользнули тени реминисценций, — гиперстенический неврастеник, насколько позволяет судить его медицинская карта, кроме прочего, особенности характера сказываются, уверен. Он фокусируется, как оптическая линза, проецируется на окружающих и сам не замечает порой… За прозрачной раздвижной дверью на террасу мелькнуло яркое, сочного салатового оттенка платье, и створка плавно прокатилась по направляющим рельсам, выпуская в июньский, парящий духотой зной стройную гибкую Юмэхо, пришедшую поинтересоваться у мужа и гостя, готовы ли они к ланчу. Адам покачал головой и, вполголоса обронив «не сейчас, милая», вновь перевёл взгляд на Винчестера. Юмэхо не стала спорить, иного она, признаться, и не ожидала, потому что знала, что первые несколько часов общения Дин и Адам проводят за обстоятельной беседой на темы программы, ей самой знакомой лишь по паре собраний для созависимых, куда она когда-то по настоянию супруга ходила, да не прониклась. Слишком сложные постулаты там преподносились за истину, такие, что противоречили всему, что ей втолковывали в юности, прививая будущей жене полезные в быту и отношениях навыки, а может, это японские корни, едва ли не на генетическом уровне впитавшие склонность к отчуждению, столь рьяно сопротивлялись воздействию заокеанской цивилизации, Юми, по совести, не разбиралась. Зачем ей? Она просто удалилась в обеденную зону, усадила за стол девочек и вместе с ними отдала должное освежающим салатам и коктейлям, а позже, проводив дочерей в детскую, на обязательный дневной сон, с телефонной трубкой уселась на диване, оживлённо щебеча что-то на японском. — Как давно у тебя был секс? — довольно бесцеремонно проронил Адам. Дин демонстративно длинно выдохнул и покосился на друга с неуловимым упрёком. — В начале недели, — ехидно ответил он. — Нет, я имею в виду до последней смены… — Дней за десять, — перебил Винчестер. — Чёрт возьми, почему любой наш разговор так или иначе сводится к сексу? — с не очень убедительным смущением возмутился он. — Потому что секс, — с явственно-намеренным акцентом вымолвил Адам и ухмыльнулся, — основополагающий механизм психики. Глупо отрицать вероятность того, что твои затруднения в общении с этим пациентом могут частично базироваться на его для тебя привлекательности в качестве потенциального партнёра, Дин. Особенно, учитывая, что, при твоём темпераменте, полноценной твою, — он снисходительно поморщился, — «сексуальную жизнь» можно назвать с огромной скрипящей натяжкой. — А ты, как я посмотрю, большой специалист по моей сексуальной жизни, — ядовито передразнил Дин. Хэндли расслабленно откинулся на спинку кресла и отпил чай. — Я твой спонсор, — с достоинством парировал он. — Хотел бы я знать, настолько ли же ты раскрепощён со своим спонсором. — Нет, — неожиданно признался Адам, — и не в недостатке доверия загвоздка. Просто некоторые моменты моих эмоциональных переживаний с ним обсуждать нет никакого смысла, потому что эта часть генезиса статична и триггеруется в исключительно специфических условиях, — весьма обтекаемо выразился он, но они оба более чем прозрачно поняли, о чём идёт речь. Винчестер усмехнулся и вдруг задумался, потёр переносицу и поперёк перерезанный напряжённой чёрточкой глабель кончиками пальцев, чтобы терцией спустя с ошеломляюще-несвойственными интонациями проронить: — Не проще было бы совсем избегать этих «специфических условий», Адам? — Теперь ты решил впасть в ересь? — усмехнулся тот. — Эмоции есть, и, отрицая их, я бы расшатывал принцип честности, что абсолютно антипрограммно, даже если и кажется более лёгким. — Нам всем иногда простительно искать лёгких путей, — отрешённо произнёс куратор. — Проклятье, да я вообще с Дином ли Винчестером разговариваю? — в глазах Адама мелькнула растерянность. Дин упруго поднялся, оттолкнувшись от плетёных подлокотников, приблизился к балюстраде и несколько долгих минут стоял, изучая по-особенному пустым, почти пугающе-серым взором линию горизонта, сливающую пенную гладь океана и небосклон в единый синевато-свинцовый этюд акварелью, в потрескивающей пощёлкиванием электрических искр тишине. — Знаешь, по-моему, я слегка устал быть Дином Винчестером. — Дин… Сказать, что Адам был ошеломлён, услышав нечто подобное от человека, чьё внутреннее равновесие крайне редко подвергалось настолько глобальным встряскам, означало бы не сказать ровным счётом ничего, и не потому, что Дин, якобы, не подвержен жизненным испытаниям или обладает неким сверхъестественным превосходством, возвышающим его над окружающими, а потому что он однажды сложил для себя достижимый концепт личности, стремился ей соответствовать, и искренне торжествовал, когда получалось, и любил себя – именно таким, каким был. Гордился собой, Дином Винчестером, программным зависимым, отрёкшимся от саморазрушения, ежедневно преодолевая собственные недостатки ради ментальной свободы. Хэндли нравилось с ним работать, помогать ему, быть его спонсором и опорой, в том числе и потому, что это увлекало, как замысловатая китайская головоломка, заставляло стремиться к самообразованию, тренировать проницательность и внимательность, изобретать весьма сложную систему тактично-интуитивного взаимодействия, какое способствовало бы не столько выхолощенному и бездушному диалогу исключительно по существу, но и эмоциональному теплу, внутри которого Дин раскрывался бы наиболее полно и охотно. Дин честный подспонсорный; он понимает, что сам принцип отношений между ними обязует его к абсолютной откровенности, однако, по совести, для чисто программного анализа ему вполне хватило бы и еженедельных собраний на группах NA, он давно научился, как хирург, чётко и безжалостно выискивать в себе проявления деструктивных побуждений и отсекать их на корню, если и не немедленно-единичным усилием воли, то последовательным самовоспитанием, и, учитывая это, спонсор ему необходим в чуть меньшей степени, чем друг, способный понять и на равных с ним погрузиться в хитросплетения его личностных переживаний. Его уровень самопознания и самопринятия подчас заставляет окружающих испытывать некоторую долю позитивной зависти, жаждать столь же полного и всеобъемлющего, инстинктивного погружения в духовную составляющую двенадцати шагов, но мало кто в курсе, что вместе с тем лишает Дина и возможности невозбранно поддаваться эмоциям, простым человеческим чувствам, без потребности в следующий миг раздроблять их на атомы в поиске подвоха. Для него, как и для любого другого зависимого, очень утомительно – никогда не ощущать безусловной безопасности, и оттого Адам отчасти на себя возлагал функцию его разрядного механизма, в чьём обществе Дин мог без опасений за внутреннее равновесие предаться необходимой всем без исключения человечности, отпустить тормоза, и этого вполне хватало, чтобы скомпенсировать негативные следствия его уникального восприятия, ему предоставив возможность и дальше без ущерба лавировать меж острых углов бытности. Теперь, вдруг услышав от Дина нечто подобное, Адам остро ощутил смятение и озадаченность, беспокойство за него, небезразличного ему так, как только и способен быть безразличен один из наиболее близких друзей, и Адам был должен, обязан, чёрт побери, докопаться до истины, выискать в нём истоки этой расшатывающей сам фундамент Дина усталости и, изолировав их в сонме достоинств и несовершенств, слагающих его индивидуальность, помочь ему избавиться от неё – и, помогая ему, Адам внезапно вспомнил, что помогает и себе, потому что и он, в том числе, не застрахован от вероятности однажды почувствовать, что пресытился собой до утомления. Уместным было бы признать, что слова Дина Адама отчасти даже испугали, как испугала бы, например, новость о том, что некая стабильная и до привычки естественная часть бытности неожиданно оказалась под угрозой уничтожения. Хэндли поднялся из-за стола и, шагнув к Дину, встал рядом. Подушечками пальцев правой руки вкрадчиво мазнув по шероховатому бортику балюстрады, нашёл запястье Дина, бьющееся ровным веским ритмом, и на мгновение задержавшись над пульсом, тактильно льющимся сквозь эпидермис в нервные окончания, обнял его ладонью мягким обхватом, тепло вплетая в поры расточительно и щедро. Винчестер отреагировал не сразу. С полминуты подождал, всматриваясь в горизонт, и наконец встал вполоборота, пронизывающе-пытливым взглядом утопая в лазурной радужке в немом вопросе, смотрел долго и проникновенно, как он один умел, но вдруг опустил голову, словно стремился спрятать глаза, и продолжал молчать, хотя наверняка отчётливо осознавал, что Адам ждёт каких-то более обстоятельных объяснений его шокирующему заявлению. — Забавно, Адам, — как невпопад задумчиво вымолвил Дин, разглядывая его широкую, обвитую упругими венами и смуглую от загара кисть. — Нам настойчиво внушают, что любой куратор должен любой ценой избегать фиксации на пациентах и в пациентах её пресекать незамедлительно и жёстко, но посмотри, — он иронично, чуть печально усмехнулся, — что мы делаем. Ведь это, — он вскинул бровь, словно указывая вниз, — тоже фиксация, и одна из самых глубоких, кинестетическая, буквально, навязывающая условный рефлекс через мнемонику. — Вынужденная мера, — вполголоса ответил Адам. — Нелегко побудить испуганного и вымотанного наркомана к доверию, особенно, к почти незнакомому человеку. Меньшее зло, учитывая все обстоятельства. — Снова компромиссы, ха? — в шероховатом баритоне всплыл снисходительный скепсис. — А ты хотел бы полной бескомпромиссности? — парировал Хэндли. — Идеальной структуры, математического перфекционизма без права на погрешность? — Ты знаешь, что хотел бы, — признался Дин и неуловимо нахмурился. — Просто теперь я понимаю, что хочу невозможного, и это знание когда-то далось мне слишком дорого, чтобы вновь догонять иллюзии. Не нервничай, Адам, — по полным чувственным губам вновь скользнула отрешённая усмешка, — я помню о мудрости отличать то, что способен изменить, от того, что мне неподвластно, но иногда… — он осёкся на краткую терцию, как будто скрупулёзно подбирал слова, чтобы выразить то, что терзало его рассудок, — иногда задумываюсь, зачем когда-то перестал употреблять. Я был вынужден заниматься не самыми приятными вещами, чтобы потворствовать своей зависимости, и они обострили эмпатию во мне до невообразимого уровня, и я попал в замкнутый круг, который уничтожал меня: я продавал себя, манипулируя теми, кто за меня платил, а потом травил себя, чтобы заглушить их голоса, заглушить свою боль и своё несовершенство, и так до бесконечности, пока от меня почти ничего не осталось. Я больше не должен так жить, моя нынешняя жизнь нравится мне, но, по существу, по-прежнему лишён той жизни, какую хотел бы, и вновь из-за того, какой я. Так в чём разница? — с оттенком отчаяния спросил он. — Я могу помочь, не всем, но многим, и никто из них не в силах помочь мне… — Дин виновато улыбнулся, — кроме, может, тебя. Неужели я так и обречён провести весь свой отпущенный срок в одиночестве? Повисла муторная липкая пауза. Адам изучал подспонсорного сквозь хищноватый прищур, и в мимике его то и дело мелькали тени гнева и безапелляционно-настороженной досады, смешиваясь в противоречивый микс с непритворной заботой. Сложно утверждать, сколько он молчал, пытаясь выстроить всколыхнувшиеся чувства в упорядоченный отклик, но лишь спустя несколько минут Адам позволил длинному тяжёлому выдоху истечь из лёгких и, облокотившись на балюстраду, проронил: — Как давно ты начал задаваться такими вопросами? И почему, что первостепенно? Винчестер свёл брови, в очередной раз взглянул на бронзового оттенка кисть спонсора, оплетающую запястье ласкающим прикосновением, легко встряхнул, словно подбрасывая её, ладонью, и свил пальцы в ответном жесте, смыкая надёжный замок – и в положении их рук крылась сакральная суть взаимодействия между ними как собратьями по сообществу, ибо именно так смыкает руку тот, кто помогает падающему выбраться из пропасти, с тем, кто падает. — Не могу назвать момента, когда, — покачал головой Дин. — Не так давно. Со мной происходит что-то, чему я не нахожу оснований. Пару недель назад Джон и Сэм втайне от меня договорились взять кредит под залог своих долей автомастерской, решили помочь мне с учёбой таким образом, хотя я уже получил от банка верификацию на ипотеку, но оформить документы не успел. Щедрый поступок и совершенно бескорыстный, но я… — он хмыкнул, — ты не поверишь, обиделся на них! Психовал из-за того, что они решили всё за моей спиной, хотя в том смысл и заключался: сделать мне подарок. Я стал часто злиться на ровном месте, а иногда впадать в состояние настолько угнетённое, что с трудом заставляю себя подняться с кровати по утрам, и основная часть моих внутренних сил уходит не на то, чтобы развиваться, заниматься повседневными или привычными делами, а на самоанализ, не дающий никаких результатов! — раздражённо припечатал он и так крепко стиснул кулак, что Адаму стало больно, и, заметив это, Дин стушевался и непременно отступил бы на шаг назад, во избежание тактильного контакта, не останови его Адам вовремя. — Видишь? Я изолируюсь от всех без исключения: от пациентов, от сообщества, даже от отца, а последние дни вообще полностью дистанцируюсь от окружающих. Стало легче, и намного, но разве это жизнь – постоянно ходить под панцирем, как андроид с нулевым эмоциональным фоном? — Ты должен отказаться от этого пациента, Дин, — ультимативно посоветовал, если не выразиться, приказал Адам. Дин заметно удивился. — Причём тут Кастиэль? — Притом, что он пробрался в твой разум, как вирус, и заставил тебя ассоциироваться со своими личностными парадоксами, — с недовольством объяснил спонсор. — И я, признаться, изумлён, что ты сам не заметил настолько очевидной манипуляции. То, что ты чувствуешь, не принадлежит тебе, и не твоей психикой вырабатывается. Ты выворачиваешься наизнанку в попытках убить в себе пагубные импульсы, а по идее лишь напрасно терзаешься, сотрясая собственный рассудок в поисках чёрной кошки в тёмной комнате. Нет никакой кошки, — он, поигрывая желваками, неодобрительно фыркнул, — есть только привитая мысль, что она когда-то существовала. Обратная сторона твоего гипервосприятия. Не знаю, умышленно он сфокусировался на тебе или это своего рода невольный непредсказуемый эффект его зацикленности на тебе, как на наставнике, не важно – это опасно для вас обоих, и в первую очередь, для тебя. *принцесса