Фата-моргана

Все, кто является частью нашей структуры обслуживания, несут ответственность за тщательное рассмотрение всех точек зрения в процессе принятия решений. Русский Размер – Ангел дня' 2000 podval capella – my angel Hans Zimmer – Main Theme (OST Crysis 2) Blue Foundation – Eyes On Fire

У каждого человека есть ангел-хранитель, оберегающий его. И мы не знаем, какой облик он может принять. Сегодня это старик, завтра – юная девушка… пусть его внешний вид не смущает вас. Ангел яростнее любого дракона. Но только не в битве. А в попытках достучаться до нас. И напомнить, кто мы есть на самом деле. Ибо мы сами имеем полную власть над миром, который создаем вокруг себя.*

Кастиэль длинно выдохнул. Подхватил край майки, изнаночной стороной оттёр влажный от пота лоб и виски, ткнулся в предплечье руки, сжимающей веерные, похожие на садовые грабли, и замер ненадолго, ожидая, пока гнетущее напряжение, сковавшее каждый мускул спины и плеч, истает болезненными импульсами. Они с Роше с утра занимались чисткой обновлённых, усовершенствованных и значительно расширенных конюшен – девочек, как обитатели Норт Хироу ласково называли кобыл, по обыкновению выгнали на леваду, а жеребца, недавно вселившегося в центр и пока не успевшего адаптироваться, на время уборки увёл Алекс, единственный, кто сумел найти с нервным животным общий язык. У Алекса по этой части настоящий талант, необходимо признать; то ли потому что он из пёстрой компании пациентов наиболее уравновешенный и спокойный, то ли в силу врождённого дара к взаимодействию со всем мычащим, блеющим и гавкающим, не разберёшь, да и имеется ли значение, собственно, если применить свои навыки на практике он способен только в стенах центра? Из него получился бы прекрасный ветеринар, но Алексу далеко за тридцать, к получению степени он разменяет сорок и едва ли успеет выстроить какую-то карьеру на данном поприще и, кроме того, даже выкидывая из уравнения амбиции, он сам подчёркивал, что не рискнёт работать в сфере, тесно связанной с медициной и, как следствие, с разнообразными лекарственными препаратами… И Кастиэль однажды стал невольным свидетелем тому, как старший куратор жёстко, в присущей прямолинейно-беспощадной манере отчитывал подопечного за заведомое пораженчество и говорил, что, в таком случае, напрасно старается, коль скоро Александр столь категорично отвергает будущее, способное принести ему удовлетворение и ощущение социальной ценности. Напоминал, что программа, в конце концов, готовит к гармоничному сосуществованию с заболеванием, безусловно, опасным, но не непреодолимым, а не учит трусливо прятаться от ответственности, и в итоге безжалостно подытожил, что, если Алекс по истечению восьми месяцев при центре так и не постиг настолько примитивных истин, значит, не познал ни смирения, ни веры, ни чистой безмятежности препоручения себя сообществу или высшему, и обязан либо усерднее трудиться над переустройством ориентиров мышления, либо катиться к чёртовой матери и сдохнуть. В общем, был, как и всегда, само очарование, и Кастиэль с ним, впрочем, по данному поводу соглашался: он, начистоту, не успел ещё избавиться от иллюзий вседозволенности и ворочающихся в солнечном сплетении химер тотального контроля над любым сектором бытности, продолжал улавливать смехотворный шёпот гордыни, внушающей ему, что якобы после полного преодоления ступеней программы вернёт себе право и возможность жить как прежде, ни с чем не считаясь, и не оглядываясь на последствия, но некий голос на отдалённой периферии рассудка, подчас с трудом различимый и теряющийся на фоне скрипа разболтанных шестерёнок, веско и ультимативно повторял, что всё кардинально изменится – и то, что ныне кажется страшным, скучным или насильственным, таким и останется впредь, представ, вместе с тем, с другой плоскости перед глазами другого человека, не гарантированно более сильного или опытного, но подготовленного знанием и защищённого поддержкой равных. Глупо полагать, что он непоколебимо убедился в подобном исходе, слишком мало времени истлело для искренней веры, и в нём слишком громко бушевали противоречия и вопли прошлого – правильнее бы выразиться, он с переменным успехом внушал сопротивляющемуся разуму вероятные перспективы и на разительном контрасте выбирал неизведанное лучшее, ибо распробованного худшего нахлебался по крышечку, что, в свою очередь, не мешало Кастиэлю ни сомневаться, ни метаться по пиковой амплитуде от близкой к священной атараксии к остервенело-фанатичной агрессии. Как, например, сегодня. Тайзер минут сорок, как ушёл в дом; он ещё на утренней пробежке поделился с Кастиэлем, что чувствует себя отвратительно, а предложение приятеля попросить у кураторов освобождения от трудотерапии отверг, вопреки резковато-матерным упрёкам, и неудивительно, что к вечеру окончательно расклеился – настолько, что парень его из конюшен едва ли не пинками прогнал, да и то только после клятвенного заверения, что всенепременно успеет закончить в срок и в одиночку. Занятно, он отдавал отчёт в том, что под опеку Бальтазара его когда-то передали по чистому стечению обстоятельств – Роше внутренне дорос до того, чтобы присматривать за новичками, а ему, как и любому новичку, требовался присмотр – но не мог не отмечать, как когерентно они, «братья в сообществе», друг в друга интегрировались, словно два соседних паззла мозаики совпали. Тайзер терпелив и великодушен, он умеет прощать, умеет пропускать мимо ушей колкие насмешки и едкий сарказм, параллельно выхватывая суть, завуалированную под злыми и обидными эпиграммами, и в употреблении его отзывчивость и ненавязчивая, обусловленная жаждой самоутверждения потребность заботиться о ближних, изуродованная зависимостью в патологичную безотказность и жалость, сыграли, наверное, самую губительную роль, ведь манипулировать им так несложно. Терапия медленно трансформировала его восприятие, заставляя ценить столь редкие для наркомана достоинства, не разбрасываться ими, не метать напрасно бисера перед свиньями; применять лишь в отношении тех, кто нуждается и потому способен принять их с должным уважением, и Кастиэль, потратив на это, пожалуй, чрезмерно много дней, наконец осознал, как повезло ему, что на момент его прибытия именно у Тайзера не было младшего, потому что вряд ли он стал бы искать точки соприкосновения с кем-то другим, и настолько, чтобы всерьёз проникнуться чьим-то в себе участием, да ещё и самому вовлечься в социальный тандем так полновесно и искренне. Он мало что мог предложить Тайзеру как друг, ведь любые, самые неподдельные его порывы, скорее, вредили, чем помогали в терапевтическом процессе – Роше не нуждался в защите, отказывался от неуклюжей помощи и со своими проблемами разбирался сам, и единственное, чем Кастиэль действительно его поддерживал, так тем, что не проявлял жалости и не позволял скатываться в патетичную депрессию, к какой, если по совести, тот был излишне склонен. Может, большего и не надо? Когда Кастиэль недели полторы назад, поддавшись какому-то странному всплеску покаяния, попросил у Бальтазара прощения за все выходки и головную боль, что устраивал ему на протяжении последних трёх месяцев, мужчина широко и лучисто улыбнулся и ответил, что не копил обид, да и не ждал от Кастиэля иного поведения, потому что «по большей части, общался с его зависимостью», а не с самим Кастиэлем – короче, как обычно, наплёл пространно-философской пурги, которую парень, как обычно, проигнорировал, смутившись своей внезапной откровенности. Казалось бы, ему, взявшему в моду без малейшего смущения озвучивать любые мысли и чувства, чудно испытывать смятение в честности, но он осязал грандиозную концептуальную разницу между вычиткой анализа и личными беседами, будь они с Тайзером или с куратором – из-за того, что на вечерних собраниях он более тщательно дистанцировался от окружающих, замыкался наедине с собой и прозрачной интроспекцией, словно абстрагировался от текста, запрещая ему воздействовать на сознание эмоциями, как если бы вычитывал скучную и нудную газетную колонку, да и то срабатывал такой приём далеко не всегда, или из-за того, что непосредственное общение подразумевало большую персональную вовлеченность? Кастиэль не был в состоянии самостоятельно постичь, а Дин отказался помочь, объяснившись тем, что рано или поздно дойдёт и до настолько глубоких психологических блоков, а пока ему необходимо сосредоточиться на программных основах – но, чтоб его, сам же и упёрся, когда Кастиэль сообщил, что готов к интерпретации второго шага, и не стал слушать ни возражений, ни вопросов, гуру ублюдочный, чем предсказуемо вызвал в подопечном очередной всплеск недовольства, в течение последних нескольких суток скатавшегося в приличный комок стресса. Кастиэль едва успел вывезти до компостера последнюю тележку и засыпать дальнее стойло свежим слоем пеллет, как включилась дополнительная система вентиляции: дважды в день, по утрам, сразу после того, как парнокопытных обитателей выводили на длительный выгул, и вечером, перед возвращением, конюшни тщательно проветривались и просушивались отдельными кондиционерами во избежание застоя воздуха – Норт Хироу с заслуживающим отдельного упоминания усердием пёкся о физическом и психическом благополучии вверенного под содержание зверинца; администрация и прежде ни на приличных кормах, ни на комфортных условиях не экономила, вполне справедливо полагая, что несчастная живность и без того достаточно настрадалась, а теперь, учитывая, что финансовые активы реабилитации значительно пополнились благодаря «благотворительному» самобичеванию Гэбриэля, и вовсе окружало питомцев трепетной заботой. Занятно, но Кастиэль ни на мгновение не тешился дешёвой гордыней; наоборот, в нём присутствовало некое ощущение правильности того, что их гнусные грязные секреты принесли хоть какую-то пользу, и перед кем не бравировал ни родством со щедрым меценатом, выведшим центр из затяжного кризисного штопора, ни своим косвенным в том участием – не из-за слов Дина и не из-за максималистской привычки отрицать причастность к династии, а потому что полностью отрешился от деталей. Он не забыл, конечно, что Гэбриэль пытался купить преданность Винчестера, как не забыл и о том, что ему, вопреки канонам, не удалось, но лишь в силу того, что это обусловило один из столпов, на коих зиждилось его уважение к старшему куратору, и мысль о том, что Гейб, сам того не подозревая, всё-таки добился желаемого, провоцировала в нём антиномичный ураган: то заставляла ехидно ухмыляться выкрутасам судьбы, то разливалась кислой желчью по венам, и, когда он напрямую, вне дневниковых записей, поделился с Винчестером, тот на долю секунды нахмурился и ответил, что поэтому-то и избегает контактов с родственниками, из лучших, а на поверку пагубных побуждений стремящихся вмешиваться в терапию. С надменно-вкрадчивой иронией поинтересовался, не собирается ли Кастиэль по такому случаю из наитупейшего чувства противоречия бросить программу и, в ответ получив презрительное «да хрена лысого вам обоим», снисходительно покачал головой, но улыбнулся, и в блёклой полуулыбке его неуловимым флёром поигрывало удовлетворение. Дин тогда, предупредив, что решение паллиативное, посоветовал ему буквально избавляться от размышлений на эту тему, пресекать внутренний диалог любыми приемлемыми и желательно нетравматичными для окружающих методами – музыкой, общением или однообразным трудом, чем угодно, но не утопать в парадоксах, распутывать которые они пока не готовы, и, принимая во внимание тот факт, что куратор отнюдь не сторонник полумер и подавления негатива, Кастиэль сделал вывод, что тот и без силлогичной схоластики отдаёт себе отчёт в том, насколько неприятные ассоциации она вызывает в подопечном, и советом, вопреки его деструктивности, пользовался. Закончив с чисткой, он вяло, варёный от усталости и жары, собрал инструментарий и, ополоснув под шлангом в душевом деннике, прибрал в небольшую каморку, закрыл её на ключ. Засыпал в стойла корм, убедился, что сено достаточно свежее и не сырое, и наконец позволил себе грузно опуститься на небольшую откидную скамью, подвешенную по стене напротив входных ворот. Он ни малейшего представления не имел, на самом ли деле будут использоваться все восемь из ныне оборудованных в просторной и светлой постройке денников, но если так, то усилий одних только пациентов определённо не хватит – потребуются услуги наёмных рабочих и компетентного берейтора, чтобы справляться с таким табуном, а из разговоров с папой Джоном Кастиэль понял, что Дин крайне неохотно подключает к хозяйственной части кого-то со стороны, за исключением разве что экстренных ситуаций, вроде регулярных визитов ветеринара и ипполога или специфического, типа бурения скважины и проведения водопроводных коммуникаций, строительства. И правильно, как ни крути: посторонним смысл происходящего в центре втолковать не так-то просто, помимо того, присутствие несвязанного с сообществом персонала, даже на волонтёрских началах, создало бы дополнительные хлопоты – и материальные, и организационные, так что едва ли NA, и Винчестер в частности, планируют превращать Норт Хироу в коневодческую ферму… — Эй, Кастиэль, — негромко окликнул Алекс, и парень, лениво отлепившись затылком от стены, смерил его тяжёлым взглядом исподлобья. — Спрячься, что ли, — попросил тот, успокаивающе поглаживая жеребца по холке. Рядом с Алексом высился, или, точнее выразиться, перепуганно перебирал ногами и жался к створке тощий, с выпирающими из-под невнятного окраса шкуры рёбрами и огромными влажными глазищами полускелет, по саркастичному недоразумению получивший кличку Герцог. Конь не успел пока привыкнуть ни к достойному существованию без побоев и голода, ни к неподдельной искренности людей, его опекающих, с сородичами на контакт шёл неохотно, шарахался от резких движений и очень нервничал в присутствии тех, в ком инстинктивно ощущал угрозу – Кастиэля, например. Жалость, как заезженной мантрой повторяли все и каждый в Норт Хироу, разрушительна, её следует калёным железом выжигать, но, рассматривая Герцога, его становилось именно жаль, иначе и не скажешь: по весу катастрофический недобор, суставы отёкшие и ревматоидные, вокруг ноздрей ни одной ворсинки не осталось, организм надорван непосильной работой и жестокостью, а ведь могло быть красивое гордое животное с упитанными и лоснящимися оттенком, близким к благородной вишне, боками. Кастиэль без споров поднялся со скамьи, придержал её, несмотря на наличие доводчиков, чтобы не хлопнула, и скрылся из виду за навесной дверью одного из денников, позволив Александру медленно завести Герцога в самый дальний и тихий уголок. — И долго он от меня в осадок выпадать будет? — раздосадованно проворчал Кастиэль. Алекс фыркнул. — Пока волком смотреть не перестанешь? — беспечно пожал плечами он. — Животные, перенёсшие годы систематических издевательств, чутко улавливают настроение человека. Инстинкты заставляют, а у тебя на лбу бегущей строкой сияет «Поубивал бы вас всех нахер». — Я на зоопарк не просился, — огрызнулся Кастиэль. — Куда отправляют, там и впахиваю. — Ты негатив постоянно копишь – сейчас, например, я бы от тебя и сам в осадок выпал, — подколол тот. — Поговори с куратором. Он обязательно чего толковое по методике проработки подскажет, если самостоятельно не получается, — посоветовал Алекс и, вместе с Кастиэлем спрятавшись за углом, вынул из кармана Lucky Strike и зажигалку. Кастиэль прикурил, на глубокой алчной затяжке покосился на товарища с презрением и покривился. — Вы, блядь, реально дружно возомнили, что стоит мне только свистнуть, и Дин, всё бросив, помчится со мной нянчиться? — С чего ты решил, что речь о Дине? — добродушно усмехнулся Алекс. — Я папу Джона имел в виду, ему по релаксу равных нет, но ведь ты так зациклился на своём драгоценном сенсее, что не потрудился воспринять других консультантов всерьёз. Не, — ухмылка Алекса стала снисходительно-ироничной, — я всё понимаю… — Не нарывался бы ты, compadre*, — холодно перебил Кастиэль и, порывисто, с остервенением размазав окурок подошвой кроссовки, двинулся к сенохранилищу, где привык прятаться, если хотел побыть в уединении. Он не скрывал, что в течение дня порой отлынивает от обязанностей, но никогда не упоминал, где конкретно, чтобы оставить лазейку, тайное убежище, где его если и найдут, то, скорее, случайно и не сразу, и недоговаривал не потому что, как свойственно наркоманам, хитрил или изворачивался, а потому что лучше, чем кто-либо, понимал – ввергаясь в состояние тягостного саспенса, перестаёт контролировать себя и своё поведение, поддаётся взбешённой ярости и фанатичному гневу, и снизить накал вскипающего в груди неистовства способен лишь отчертившись от материальности, наедине с шелестящим безмолвием или протяжным блюзом, со взбалмошным внутренним диалогом и парадоксальными идеями, вложенными в рассудок неопровержимыми аргументами наставника, его императивами, целенаправленно выводящими опорный каркас для навыков расслабления. За стремительно истлевшие месяцы, проведённые в Норт Хироу, Кастиэль поверхностно ознакомился с различными техниками релаксации и самопознания – от простейшей артикуляции до более сложных мнемонических методик, но до сей поры так и не выработал автоматического рефлекса и должного уровня компетентности даже в примитивной медитации, и всякий раз, пытаясь, как с потрясающей настырностью вдалбливали кураторы, отрешиться от аудиально-тактильного присутствия в окружающем пространстве, задержаться в равновесной прострации и, разложив на цветовой спектр, визуализировать генезис, с неизменной неизбежностью выпадал обратно, в интеллектуальную когнитивность и рационализацию, отчего лишь накручивался до бешенства в колкой неполноценности. Иногда в нём желчной волной вздымалось негодование: есть у него свои средства справляться со злостью, так почему бы не оставить его в покое хоть ненадолго?!.. но то крошечное зерно благоразумия, что засеяла в нём вторая ступень программы, вкрадчивым шёпотом упрекало бесноватость за предрассудки и поиск лёгких путей; повторяло, что для нового необходимо от старого избавляться, освободить голову от привычной склонности к простоте и предубеждению, чтобы извилины, опалённые длительным употреблением и токсинами прошлого, наконец высветлились и приняли релевантность движения по вектору программы. Больно, и страшно, и трудно, чёрт побери, и руки порой просто опускаются от усталости, но чем станет его отступничество, если не тем самым безволием и беспомощностью, от какой он извечно с брезгливым презрением отрекался? Ни унижения, ни, мнилось, веками длившаяся изоляция, ни тотальное одиночество не сломили его, и разве пристало ему вдруг сломаться – сражаясь против самого себя и своих демонов, единственно достойного противника, в особенности, теперь, когда забрезжил шанс на реальную, окончательную и бесповоротную победу, в особенности, ныне, когда рядом с ним внезапно появился человек, в этом сражении поставивший если не точку, то жирный знак вопроса и многоточие? Ему не обещали, что будет быстро и просто, и то, что никто – ни пациенты, ни кураторы, ни Дин – не давали никаких гарантий и изо дня в день напоминали Кастиэлю о том, что на каждом микроне извилистых троп он неоднократно споткнётся и, вполне вероятно, неоднократно упадёт, словно вливало в него энергию для борьбы, вынуждало действовать пусть не ради цели, так назло, вопреки смутным перспективам и размытым прогнозам, чтобы доказать, что он сильнее и устойчивее остальных… Он сидел в полумансарде амбара, где хранилось сено, отгородившись от остальной части помещения прессованными тюками, и, устроив на колене дневник, вписывал в строчки интроспекции, что трезво отдаёт себе отчёт в том, что деструктивно сублимирует негатив в кинетический импульс для терпения; что принцип смирения не успел укорениться в его душе, и, учитывая своеволие, успешно в нём превалирующее над постулатами второго шага, он, пусть не ощущениями, но логически соглашается с тем, что к интерпретации не готов. Он отмечал, что пронзительные реминисценции беседы, накануне состоявшейся между ним и старшим куратором, в ходе которой Дин холодно обронил своё коронное: «доверяй мне» в приказном тоне, продолжают бурлить в его венах вспышками отторжения, хотя он прекрасно понимает, почему тот, вновь покидая центр на ближайшие три недели, оставляет подопечного подробнее прорабатывать, казалось бы, вполне дотошно завершённые тезисы. Ручка ненадолго замерла в нескольких миллиметрах от искорёженной страницы, а после нерешительно и крайне медленно, продавливая бумагу насквозь, вывела лаконичную фразу, в ломаных и сухих терминах содержащую чувства, какие Кастиэль искренне, и наплевав на последствия, желал бы скрыть – по многим причинам. Потому что задолбался выслушивать скользкие намёки и подколки со стороны товарищей по выздоровлению; потому что опять окунался в ту неуютную обнажённость, что осязал, когда просил прощения у Тайзера. Потому что не мог предугадать, как Дин воспримет истину, вплетённую в преисполненные скованности слова, и сумеет ли правильно определить, что нежелание Кастиэля отпускать Дина на время смены Трентона и Томми связано не с какой-то сопливой привязанностью, а с тем, что он опасается в его отсутствие впасть в вязкую стагнацию именно тогда, когда всеми фибрами себя нуждается в динамичном развитии. Он всё ещё сомневался, не стоит ли, к чёртовой матери, зачеркнуть противоречивое признание, как вдруг внизу опасливо скрипнули петлями створки, и в комфортное прежде, интимное безмолвие ввинтились неразборчивые голоса и недвусмысленный шелест одежды. — Да вы, бля, издеваетесь?! — ошеломлённо процедил Кастиэль, отложив тетрадь. Он немного, чтобы не обнаружить себя, отодвинул один из сеноблоков и глянул вниз, чтобы в следующий же момент снисходительно покривиться – собственно, никого другого он там увидеть и не ожидал, ибо никто, помимо Кэсси и Майка, так беззастенчиво по углам не трахался, да и они в смены Винчестеров сидели тише воды, ниже травы, стремясь не отсвечивать. Однако на сей раз парочка, судя по всему, не намеревалась терпеть до отъезда всеведущего старшего куратора, да и зачем, действительно: Дин в настоящий момент полностью сосредоточен на составлении рекомендаций по индивидуальной терапии, Джон присматривает за подопечными, и присматривает, разумеется, не столь успешно, как сын, до вечернего собрания целых полчаса, как минимум – самое время для экстримного перепихона по-быстренькому. Майкл нависал над подружкой, судорожно расстёгивая пуговицы на поясе джинсов, и что-то суетно наговаривал ей на ухо, но Кэсси, в отличие от предыдущего раза, явно не особо радовалась выпавшей уединённости – не целовала, не всхлипывала умоляюще-сладкими вздохами, пару ночей преследовавших Кастиэля в ночных грёзах, и не спешила раздеваться, и даже, вроде как, пыталась остановить распалённого партнёра какими-то отрывистыми фразами, а тот резко возражал на нарастающем раздражении, пока Кастиэль в итоге не разобрал, что девушка не уговаривает Майкла притормозить и не банально динамит, а довольно чётко и доходчиво пытается отказать. А Кинни настаивает, и настаивает гнусным шантажом, напирая на то, что Кэс, по реабилитации, если начистоту, известная своими в эпоху употребления сексуальными победами, сама виновата в его хреновом самообладании, и разбираться администрация, конечно, не станет, в том, кто кого из них соблазнил, потому что якобы это и так априори понятно. Дальше Кастиэль слушать не стал; ему, за день до багрового бешенства взвинтившемуся, требовался, как явственно показала практика, малейший повод, и теперь он с неприкрытым восторгом им воспользовался – спихнул отделяющие пространство в мансарде блоки на пол и спрыгнул вниз. С томным, звенящим пьяным ядом предвкушением выломал суставы кистей до хруста и, одарив Кассандру мимолётным взглядом, обронил: — Съебись с глаз моих. — Кастиэль… — Иди, Кэсси, — ласково улыбнулся он, склонив голову к плечу. — Иди. Майкл в короткое обсуждение ситуации включиться не успел, только выставил неплохо отработанный блок на торопливо-смазанный, вскользь, апперкот и парировал удачным хуком – Кастиэль почувствовал, как зубы с гулом клацнули друг о друга, вышибая из разболтанных дёсен и прикушенной щеки хмельно-терпкую горячую кровь, и рот мгновенно дополна наполнился ею, и в трепещущие ноздри ударил её ржавый, как намоченное косым ливнем железо, запах, раззадоривший нервы до выкристаллизовавшегося адреналина, до первобытного тестостерона, въедливо шипящего о кости концентрированной серной кислотой. Он после первой же подачи потерял себя – или после первого, по двояковогнутым сторонам отмеченного несмываемым клеймом ярости эритроцита, упавшего на вкусовые рецепторы? Понять было катастрофически невозможно, и невозможно со стопроцентной уверенностью утверждать, кто после вжимал мускулистого и атлетически сложённого, сочным мясом в красивый спортивный рельеф слепленного Кинни в дощато-бетонный пол амбара – человек или его едва ли подобие, ослеплённое гневом, освежёванное экзальтированной звериной ненавистью, выпитое до капли и чёрными кожистыми крыльями, как молотом, вдалбливающее давно впавшего в беспамятство парня в бессветие небытия… и чем кончилась бы эта воплощённая вакханалия насилия, не вспори блаженную вечернюю тишину побережья Шамплейн оглушительно-звонкий девичий визг. Кастиэль почти не слышал его, разве что эхо прошило по позвоночнику сладкой суггестией единственно правильного и гармоничного аккомпанемента, а после в плечо ему неумолимо-стальной, болезненно-тянущей хваткой вонзились пальцы, отшвыривая назад, и в солнечное сплетение ткнулся кулак. — Я смотрю, благоразумие у тебя прямо-таки изо всех щелей плещет, — невозмутимо съязвил Дин, созерцая озверевшего подопечного сквозь угрожающий прищур. — Иди нахер! — огрызнулся Кастиэль. — Ты! — рявкнул он и двинулся на старшего куратора, словно собирался на нём продолжить упражняться в силовом воздействии. — Ты проебал эту хуйню, мать твою! — ехидно упрекнул он. — Какую конкретно? — флегматично поинтересовался Винчестер, вскинув бровь. Кастиэль нервно дёрнулся и покривился. — Не важно, — пробормотал он, свив содранные руки в замок. Он стоял, опустив голову, и мрачным, исподлобья взором наблюдал, как папа Джон вместе с Дином приводят Майкла в относительно приемлемый вид, хотя в приемлемый вид последнего сумел бы привести разве что каток-асфальтоукладчик, пропущенный прямиком через гематомы, молниеносно начавшие расплываться по разбитому лицу. Дин наспех убедился, что серьёзных травм, вроде переломов и сотрясения, нет и, препоручив основательно помятого пациента заботам Джона, который потащил хмуро отнекивавшегося Майка к пикапу, чтобы отвести в клинику Суонтона – сделать рентген, по крайней мере, удостовериться, что милая потасовка в итоге не выльется в потенциальные проблемы – вновь шагнул к Кастиэлю. Тот ожидал, признаться, матёрого прессинга, и более того, заведомо принимал заслуженность любых обвинений и выволочек, он настороженно, как ощетинившийся длинными иглами дикобраз, подобрался и насупился, позыркивал на куратора с недобрым предвосхищением, и молчал; на скулах поигрывая злыми желваками, глубокие длинные выдохи выпихивал из лёгких в припозднившемся усердии снизить эмоциональный накал, превращающий его из релятивно-трезвомыслящего индивидуума в зверя, что не в силах по причинно-следственным связям предугадывать последствия собственных поступков и решений. Чудно, но Дин не спешил что-то говорить: окинув подопечного пристальным, до лимба проникающим взглядом, сунул кисти в карманы и встал рядом, так близко, что широкое прохладное плечо чуть соприкасалось с разгорячённой в топке агрессии кожей, и хранил освежающее беззвучие – не ждал как будто, и ничего не требовал, не давил на Кастиэля справедливыми намерениями разобраться в сути произошедшего, словно позволял ему вольность остыть и инициировать беседу самостоятельно, когда готов окажется. Странновато вёл себя, в общем. Несвойственно своей догматической лидирующей напористости и доминантности, приоткрывался со стороны, доселе Кастиэлю неизвестной и неизученной, и оттого ещё более удивительной и немного пугающей – как по минному полю идти без разметки зарядов, и ни шагов впереди, ни навигационных огней, ни шпаргалок от закономерностей, то ли пронесёт, то ли шарахнет так, что и подмёток не останется… — Не спрашивай меня, — наконец произнёс Кастиэль. — Я и не спрашивал, — резонно заметил Дин. — Я имел в виду, что не могу рассказать. Доебись до Кинни, только, — кисловато нахмурился парень, — всё, что от него услышишь, на десять раздели, прежде чем верить… если у него совести хватит трепаться. — Предпочёл бы тебя послушать. В принуждённой мимике Кастиэля прозрачно отразилось упрямство и неоправдавшихся надежд горечь, на языке вспыхивающая ссохшейся лимонной коркой, он вдруг поёжился и от запястий по предплечьям вверх провёл ладонями по подёрнувшемуся колючей пеленой мурашек эпидермису, нахохлился воробьём. — Программе моей так или иначе болт свернулся, — шмыгнул носом он. — Лучше уж пусть так из-за меня будет, чем из-за тебя. — Как потрясающе милы твои загадки, — с иронией проронил куратор. — Что за сумбур в тебе, Кастиэль? — внезапно поинтересовался он с не поддающимися идентификации интонациями – обеспокоенно-настойчивыми или снисходительными, вкрадчиво-умиротворяющими и встревоженными, и разочарованными, и отрешёнными; такими, каких, мнилось, в густом сочном баритоне и представить сложно. — Ты колеблешься – почему, если всё успел решить? В чём ты увяз, если не в силах мне довериться? — Блин, — беззлобно выдохнул Кастиэль. Покачал головой. — Дело не в тебе, дело во мне. — Звучит как реплика из сценария дешёвой мыльной оперы. — Чего ты меня стебаешь?! — обиделся он. — Просто… — парень взъерошил волосы и раздосадованно сплюнул. — Если я расскажу тебе, ты будешь вынужден что-то предпринять, потому что принципы и правила. И плевать, что тебя обстоятельства заставят – доверять тебе я больше не сумею, ты автоматом статус того, кто хранит мои тайны, потеряешь, а я не хочу ставить тебя перед такими дилеммами даже ценой своего развития, ведь… никому и никогда так не верил, — добавил Кастиэль вполголоса. Дин с лёгким налётом недоумения хмыкнул и встал к подопечному вполоборота, и понять было нельзя, о чём он думает, но в глазах оттенка токсичного абсента палой хвоей согревала ранняя осень. — Ты что… заботиться обо мне пытаешься? — О себе, — хрипловато ответил Кастиэль. — В первую очередь. — Уверен, в случае, когда я сам разберусь, откуда у нынешних, — старший куратор кивнул в сторону смятых блоков сена и нескольких довольно крупных кровавых клякс на серовато-тёмном бетоне, — чудес ноги растут, твоя запутанная система восприятия не интерпретирует ситуацию выводами, деструктивными для наших отношений? — Ну, ты и сказал, — проворчал парень и смутился. — Что ещё? — «Наши отношения», — язвительно передразнил Кастиэль, состроив шкодливую гримасу. — Ты соображаешь, насколько это двусмысленно звучит? — А как я должен был сказать? — покровительственно рассмеялся Дин. — «Наша связь»? Согласись, чувак, это звучит ещё двусмысленнее, — фыркнул он. — Занятный ты молодой человек. Насквозь пропитан мизантропией и нонконформизмом, но мыслишь в самых что ни на есть стереотипных социальных рамках: услышал «отношения» и единственное, с чем проассоциировал – с чем-то романтическим. И как в тебе такие парадоксы умещаются? — усмехнулся куратор. — Иди ты, — привычно послал Кастиэль, с недовольством ощущая, как заливается румянцем. — В общем, закрыли тему, по крайней мере, на данный момент, — подытожил Дин с улыбкой. — Ты привёл достаточно веские причины, и я принимаю их, — он оттолкнулся от стены и, собираясь покинуть амбар, невесомо мазнул ладонью по плечу Кастиэля, словно таким жестом пытался выразить поддержку. Кастиэль и сам едва ли объяснит, зачем он с мягкой плавностью перехватил его руку вокруг запястья, равно как не объяснит и того, зачем после тактильно вчитывался в ровный веский пульс. И почему внезапно стихли, как регулятором громкости до нулевого гигагерца сброшенные, окружающие звуки и шорохи, и куда из-под свода черепа синхронно все мысли, и пресыщенную образами память, и гомон внутреннего диалога повымело, и отчего безвозвратно и монументально литыми створами шлюзов отсекло минувшее и грядущее, оставив резонирующее на выткавших мироздание нитях эго в безусловно неоспоримости «сейчас». В прикосновении, тождественностью перекликающемся с прошлым, но сквозь противоположную сторону зеркала инспирированным, не менее шалом и уклончивом, и до кристальной незамутненности определённом. Нейроны аннигилировали в итоге – и, наверное, к тому и стремились изначально, с рассвета взбудораженные чуждыми неизученными переживаниями, опалённые неизведанными или забытыми чувствами, на генезисе откуда-то из подреберья вздымающимися, и Кастиэль, освежёванный ими набело, не разбираясь ни в предназначении их, ни в именах, поддался непреодолимому влечению градиента. Он двинулся вперёд, к Дину вплотную, и чётко очерченные красивые губы, объект обсессии своей навязчивой, слегка приоткрывшиеся в изумлении, накрыл проникновенным, целомудренно-осторожным поцелуем. Оцепенел в раскатистой симфонии осмелевшей свободы и безнаказанности, от собственной дерзости с трудом от шокированной эксплозии удерживался, на скрученную лемнискатой вечность секунду перевоплотился аватаром триумфирующего всевластия, и немедленно отпрянул в ошеломлении, ощутив, как в грудь ему бережно-предупреждающим препятствием, не отталкивающим, но уверенным, ткнулись подушечки пальцев. — Бля… — выдохнул он и, юлой развернувшись на подошвах кроссовок на сто восемьдесят градусов, рванул в сторону выхода. — Замри, — тихо велел Дин, и Кастиэль замер. Он видел, как Винчестер с преисполненной смешанных эмоций мимикой оттёр уголок рта и какое-то время стоял, сосредоточенно-отрешённым взором созерцая нечто в пелене материальности, доступное лишь его осмыслению, чтобы наконец проронить: — Это я бы тоже благоразумием не назвал. — Позволь мне уже свалить нахрен и сгореть в аду!.. — Нет, — категорически отказал Дин. — Почему ты поцеловал меня? — Потому что я безмозглый мудак? — огрызнулся Кастиэль, едва справляясь с желанием спрятать пылающее лицо под воротом футболки. — Тебе нравится, что я задаю неловкие вопросы? — прохладно полюбопытствовал куратор. — Ты точно не спешишь закончить наш разговор. — Я… не знаю, — вымученно ответил Кастиэль. — Просто ты, блядство, первый, кто всерьёз воспринимает моё личное пространство. Кто не копается в моей голове, вытаскивая оттуда то, что я не осилю вспоминать. Первый, кого реально шатает моё мнение, и я не хотел… — он споткнулся о смешанный в ералаш разум, и лишь воистину титаническим порывом воли заставил себя озвучивать то, что озвучить должен, чтобы если не исправить всё, то, по крайней мере, не сделать ещё хуже. — Я не влюблён в тебя. Я уже даже не уверен в том, хочу ли тебя; хочу ли разменивать своё к тебе уважение на похоть. Свою… благодарность. — Учись выражать чувства менее примитивными способами. Когда испытывают благодарность, говорят «спасибо». Преимущественно, — небрежно пожал плечами Дин. И больше в нём не было ни встревоженности, ни снисходительного умиротворения, и ничего в принципе сравнимого с человечностью, словно он опять, как много недель назад, в присутствии сумасбродного пациента превратился в неземное надменно-недостижимое божество, отвергающее мирскую суету ради высшего. — Твой эмоциональный фон возвращается в нормальный режим функционирования, но по ряду причин ты не можешь пока прорабатывать гиперчувствительность конструктивно – вот и слетаешь с катушек. Ищи приемлемые методики снижения экспансивности, иначе наше с тобой… — он прищурился, — сотрудничество обречено на провал. — Прости меня, — попросил Кастиэль. — Не извиняйся, — флегматично парировал Дин. — Будучи собой, ты, наверное, и не мог повести себя иначе. Пропиши этот момент в дневнике. И идём. Мы опаздываем на собрание. *Цитата из фильма «Запрещённый приём» *приятель, исп.