Фата-моргана

— Новак! — громогласно гаркнул пристав, распахнув двери тесного фургона. Темноволосый парень в джинсах и клетчатой рубахе, сидевший на боковой скамье, искоса взглянул на служителя закона и в крайней степени презрения скривился; казалось, он вот-вот сплюнет на землю, точно под мысок начищенного чёрного ботинка. Толстяк, затянутый в синюю униформу, бесил его до умопомрачения: бесил фуражкой с кокардой, бесил нашивками на плечах и резиновой дубинкой, хлещущей по бедру, как смехотворное подобие шпаги. Бесил тем, что без конца жевал какую-то зловонную дрянь вроде табака, и мнил себя, как минимум, вершителем судеб. Очередной дорвавшийся до крошечного кусочка власти ублюдок. Новак поднялся с неудобного, слишком жёсткого сиденья и спрыгнул на асфальт парковки, жмурясь от ярких солнечных лучей – раннее утро, едва ли начало девятого. С озера Шамплейн дует тёплый ласковый бриз; облезлые кроны деревьев, высаженных вдоль аллеи, легко покачиваются вместе с дыханием весны. Он мысленно выругался, кляня апрель и собственную нерасторопность, ведь ещё бы чуть-чуть, буквально пару часов форы – их хватило бы добраться до более надёжной норы – а после, через несколько вшивых недель, в замшелом Бёрлингтоне его бы и след простыл. До границ Массачусетса по федеральной восемьдесят девятой трассе автостопом при самом паршивом раскладе не больше суток, а оттуда до Бостона при желании и пешком добраться несложно. Но теперь… неизвестно, куда и когда он сумеет выбраться за пределы Вермонта. Жизнь снова показала ему жирный средний палец, и на сей раз волшебного шанса выпутаться из передряги, коими славилась бытность Джеймса Новака, у него, кажется, не предвидится. Да и наплевать, наверное, давно к этому шло; он и без того все мыслимые и немыслимые рекорды удачливости побить умудрился, и ныне карма, задолжавшая ему индульгенцию на любые выкрутасы, решила предъявить стопку неоплаченных счетов. Он гордо вскинул острый подбородок и, позвякивая наручниками, побрёл вслед за бравым офицером сопровождения к невысокому крыльцу, расположенному с торца здания Федерального суда. Дальновидно, ничего не скажешь. Зачем пачкать гранитные ступени и мраморный пол центрального холла подошвами очередного представителя серой колышущей массы отребья, паразитирующего на обществе? Он поймал себя на том, что гневается, и сделал несколько глубоких вдохов – до разбирательства считанные минуты, а дразнить судью Новак не планировал, хоть в действительности и воспринимал предстоящие слушания исключительно как фарс. В конце концов, именно от мистера «справедливость» Собески зависит дальнейшее место жительства допрыгавшегося нарушителя закона, а заехать на комфортные нары «Спрингфилд Призон» на ближайшие года так четыре парень желанием отнюдь не фонтанировал, что и понятно: из десятков мест отбывания наказания, раскиданных по северным штатам, «Спрингфилд» известна, в частности, своим ужесточённым режимом и сущим зверьём, отбираемым в охрану. Да, туда не попадают за единичные преступления, за мелкие шалости вроде уличной кражи или драку, но за спиной у Джеймса обширный список пунктов, способных обеспечить ему длительную экскурсию по камерам этой тюрьмы. Он дождался, пока с запястий снимут натёршие браслеты, и, сквозь стиснутые зубы шипя, помассировал налитые пунцовыми красками следы – пристав, заталкивая его в фургон, затянул слишком туго – обвёл полупустую аудиторию преисполненным пренебрежения взглядом. Общественный защитник, квёлый, лет пятидесяти пяти сморчок, с виду неспособный убедить даже кошку знать своё место, дрожащими в похмельном треморе руками раскладывал по столешнице документы. Лишённое всяческого смысла занятие, как по мнению его подопечного; Джеймс не особенно надеялся на чудо и вообще ни в какие нахрен чудеса не верил, да и с какой стати? Несложно предугадать, что вечно рассеянный и оттого беспомощный пятичасовой алкоголик, надо отдать ему должное, искренне пытавшийся подбодрить клиента смягчающими обстоятельствами, не в силах выбить из Собески меньше трёх лет. На адвоката он и разозлиться-то не смог по-настоящему. На столе Даттона стопки с досье неудачников, подобных Новаку, наверняка в потолок упираются, и каждое из них заморённый системой юрист отчаянно пытается рассмотреть подслеповатыми глазами, совершенно напрасно за обложками файлов видит отходы, что по какому-то недоразумению продолжает считать людьми, пытается им помочь, и ощущает свою полную несостоятельность, к вечеру приводящую его к бутылке. Джеймсу не свойственна жалость – ни к кому, никогда! – и абсолютное большинство человеческой массы он бы самолично давил, как крыс, но Даттона почему-то становилось жаль. Парень плюхнулся на стул рядом с адвокатом за мгновение до того, как офицер оповестил присутствующих о начале слушаний. Судья, восседая на кафедре, грозно щурился, взирая на Джеймса, со скуки с трудом сдерживающегося от смачного зевка, помощник прокурора старался, вороша его давнее и не очень прошлое, Даттон сипловато и неуверенно спорил, оперируя какими-то свидетельствами. Собески кивал, что-то читал, крякал, хмыкал и усердно делал вид, что крайне заинтересован разбирательством, хотя на лбу светилась огромная неоновая вывеска «мне до лампочки». Объект их не особенно жаркой дискуссии без преувеличения считал ворон: за просторным окном на изломанных ветках ещё не окутавшегося листьями дерева переругивалась стая чернокрылых птиц. Время от времени сквозь приоткрытую раму в душный зал просачивался свежий аромат весны, пробуждая в зачерствевшей душе смирившегося с дальнейшим развитием событий парня острое нежелание провести несколько лет молодости в заключении, среди озверевших скотов. Не то чтобы он очень боялся, с ним всякое случалось, и в определённый момент определённые причины заставляют душу безвольно отключаться, просто он не считал себя заслужившим подобной участи – при всём том, как относился к миру, и том, что совершил. Он не сразу заметил, что судья обратился к нему по имени, а обратив внимание, встрепенулся, встал, как и требуется, ответил на вопросы в цензурных выражениях, что само по себе являлось проявлением удивительной вежливости. Он говорил то, что окружающие хотели слышать. Лгал, что раскаивается, что не понимает, как ступил на криминальный путь и изменил бы прошлое, представься ему второй шанс; сплошным незамутнённым потоком изливал ложь на присутствующих. Занятный спектакль разыгрывался в суде – все понимали, что он вешает им лапшу на уши, и он понимал, что они понимают, но никто из них не заткнул его, никто не велел ему прекратить ломать комедию, не ткнул носом в систематическое нарушение писаных и неписаных принципов морали и чести, в наплевательское отношение к этической стороне социальных взаимосвязей, в разрушенные его пагубным влиянием жизни. Джеймс особый случай, он выкидыш своего времени, все вышеперечисленные «ценности» для него воистину не ценнее придорожной грязи; ему, закосневшему в циничности и мизантропии, естественно презирать иллюзии, выстроившие гнилое общество, но почему для них всех то, что они якобы олицетворяют, настолько незначительно? Боже, благослови Америку за то, что суд не имеет права инкриминировать подсудимым их превосходство над травоядным обывателем. — Суд, — наконец веско произнёс Собески, — рассмотрел и принял к сведению смягчающие обстоятельства, — тут мужчина слегка порозовел и откашлялся. — Принимая во внимание вышеизложенные факты, я счёл уместным дать вам, — он нехотя посмотрел на Новака, — возможность исправить содеянное. Вам двадцать пять лет. Молодости свойственно совершать ошибки. Вместо рекомендованного стороной обвинения тюремного заключения я назначаю вам пять лет условного срока без права на досрочный пересмотр, — парень насторожился, с недоверием ощущая суматошный пульс в висках. — В свою очередь вы, мистер Новак, обязуетесь в течение срока, установленного персоналом клиники, пройти терапию в закрытом анонимном центре Норт Хироу. При попытке в одностороннем порядке прервать реабилитационный период вышеозвученный приговор аннулируется, как и ваше условное освобождение, после чего вы будете препровождены в Спрингфилд Призон для отбывания наказания. Напоминаю, что после того, как вы примете решение, вердикт не предусматривает апелляций. — Понял, ваша честь, — кивнул Джеймс, тщательно скрывая торжество. — Я постараюсь оправдать ваше доверие. Он ещё сомневался, что не грезит, настолько неожиданным стало решение судьи. Потрясающая наивность. Норт Хироу – небольшой островок в центре озера Шамплейн; сделать ноги из обнесённой забором психушки, обтекаемо называемой реабилитационным центром, проще чем два пальца об асфальт, и в любом случае намного проще, чем из любой, самой мягкорежимной тюрьмы. Его никогда не поймают, у фараонов кишка тонка. К августу – аккурат ко дню рождения – он обзаведётся новым ID и будет курить крэк в Куинсе или Бруклине. Парень не мог поверить, что такая жалкая причина, как наркозависимость, помогла ему избежать Спрингфилд Призон, смех да и только. Он не наркоман, и это не самовнушение и не отговорка, у Джея с кайфом особые отношения, о подоплёке которых никому, безусловно, знать не надо, а та пара шприцов и несколько унций снежка, что нашли в одной из его заначек, вовсе не показатель. За те долбаные три недели, что он промаялся в предвариловке, его даже не встряхнуло ни разу, хотя должно бы было: в последние месяцы Стив сбывал убойнейшую дурь, парни быстро попривыкали, дело завалили на жестокой абстяге, Джей едва успел скинуть палёный ствол и дать дёру. Он строго-настрого запретил остальным и нос на улицу высовывать, но, вопреки и угрозам, и уговорам два грёбаных психа, Джейк и Лютер, попёрлись за дозой, как ни крути, синдром отвратная вещь, особенно для настолько прожжённых торчков, как сиамские близнецы. Новак усмехнулся, вспомнив теперь уже бывших напарников – пару лет назад, когда только с ними познакомился, счёл их голубками, и не без оснований, если по совести. Отношения между ними реально нездоровые: они курили одну трубку, кололись одной иглой, пялили одних тёлок, и – червячок сомнений не переставал грызть мозг – скорее всего, таки трахались. Собственно, Джею всегда было безразлично, кто с кем кувыркается, занятен сам факт того, что они старательно это отрицали. После внезапно-сострадательного суда у Джеймса существенно улучшилось расположение духа. Будущего пациента заперли в на изумление чистой камере до прибытия транспорта из клиники; закрытые заведения подобного профиля часто поддерживаются системой министерства внутренних дел. Муниципалитет оплачивает или проводит для них перерасчёт налоговых вычетов за социальную адаптацию нестабильных элементов типа Новака. Он нервно выписывал круги по крохотной комнатушке от стены к стене, сопоставляя утреннюю меланхолию с полуденным воодушевлением. «Чёртов Собески», — усмехнулся он. Непредсказуемый федеральный хрен. Кто бы мог представить, что под личиной сурового и справедливого судьи скрывается настолько сочувствующий добрый самаритянин. Джей обязательно помолится за него Джа, покровителю всех счастливцев, приобщённых к растафари-философии. Эта мысль выцарапала из груди Новака истеричную вспышку смеха, он перегнулся пополам, похлопывая ладонями по коленям. Система бьёт тревогу и спешит на помощь, вырывать из лап криминальной судьбы заблудшую овечку Джимми! Волка в мягкой курчавой шкурке… Хохот, застряв в горле угловатым комком, оборвался столь же внезапно, как и вспыхнул. На смену парящему предвкушению близкой свободы и головокружительной лёгкости вдохновения к избежавшему заслуженной кары парню пришла выхолаживающая апатия. С Джеем часто такое случается – эмоции взрываются искрами, перетекают по венам пузырьками шампанского и гаснут, как тёплое сияние свечи от порыва безжалостного ветра. Перепады настроения его бич, и бич тех, с кем он работал, постоянно срываясь на того, кто попадался под руку. И вот мир внезапно поблёк до монохрома, приобретая оттенок пасмурных бетонных стен. Джей досадливо хмыкнул и завалился на нары – приваренную полку с тоненьким типа матрацем. Закинув сцепленные в замок руки под затылок, он невидящим, словно ослепшим взглядом изучал шероховатости тёмного потолка. Сознание под накатившей скрипучей депрессией гулко отдавало эхом мелькающие отрывки полустёртых воспоминаний и грандиозных идей. Для начала неплохо разработать план побега… — Новак! — Ну? — лениво процедил он. — Посетитель. Парень цветисто выматерился и сел, свесив ноги с узкой койки. Кто бы там ни был, пусть катится к чёртовой матери, он не способен выслушивать восторженный бред и поздравления адвоката, а для перевозки в клинику ещё рано, в лучшем случае, его заберут только вечером. В его груди ворочалось жгучее желание остаться наедине с собой: без торопливого словоблудия Даттона, громыхания дверей и скрипа металлических петель в косяках, чтобы хоть немного отдохнуть – последние трое суток он очень плохо, урывками, спал. Он постарался успокоиться и взять булькающий гнев под контроль; так или иначе, Даттон приложил максимум доступных ему усилий ради подопечного и заслужил долбаную благодарность… но мерно шагающий в полумраке коридора силуэт меньше всего напоминал очертаниями сутулящегося и постоянно кашляющего правозащитника. Неясный образ по мере приближения активировал древние слепки и кальки идентификации, всколыхнув в Джеймсе верещащую на миллион тональностей и мириадами сирен взвывшую агрессию. Сложились причудливые паззлы, вырисовывали уникальную мозаику, а шёпот инстинктов, ежесекундно тревожащий Джея после оглашения вердикта, превратился в отчётливый грохот. Под свет тусклой лампочки вышел коренастый солидный мужчина неопределённого, чуть за тридцать, возраста, с приятной, располагающей к доверию внешностью. Каряя радужка изливала заботу, брови вразлёт хмурились, а пальцы теребили ручку чехла для ноутбука – неизменного спутника занятого предпринимателя. Чёрное кашемировое пальто облегало фигуру, подчёркивая широкие плечи и слегка полноватые бока, выдающие пристрастие гостя к вкусной еде, а в особенности, к сложным французским десертам. Новак хищно оскалился и почти прыгнул на решётку, вряд ли осознавая, что недальновидно нападает на чужака. На своего заклятого врага. — Гэбриэль! — по-змеиному прошипел он. Мужчина смущённо, растерявшись от ледяного приёма, кивнул. Поставил портфель на шаткий, будто с минуты на минуту собиравшийся развалиться стул, лишний раз демонстрируя, насколько конфиденциальна и противозаконна состоявшаяся встреча. Да, по конституционным нормам Новак более не числится заключённым или обвиняемым, но он приписан к принудительной клинике, и свидания с ним допускаются только в присутствии доверенного лица или квалифицированного персонала. — Здравствуй, — оригинальное приветствие, идеально подобранное к ситуации. Гэбриэль замолчал, не решаясь продолжать. Он многие годы испытывал непреодолимые трудности в общении с запертым по ту сторону железного кружева парнем, и причин неисчислимое множество, среди которых на первом месте стояло жгучее чувство вины. Джеймс сверлил его ненавидящим яростным взглядом, и океаническая синева – не найти более насыщенного колера – сверкала отблесками грозовых разрядов, создавая впечатление, что будь у обладателя этих преисполненных лютости глаз возможность, мизерная вероятность на успех, он без промедления перегрыз бы Гейбу горло. — Туше, мой мальчик, — ядовито выдохнул Джей. — И как я сразу не догадался, что без тебя не обошлось? Подмазал судью, — с усмешкой констатировал он. — Пообещал перевыборы или надавил на жалость? Всё рассказал, — хлестнул он, как пощёчиной, — или кое о чём твоя гордость говорить не позволила? — Милки… — Заткнись, немедленно заткнись, — с едкой лаской оборвал парень. — Избавь меня от оправданий. Он стиснул разделяющие их металлические прутья до побелевших костяшек, взбешённо встряхнул, словно надеялся вырвать их вместе с бетонным полом, освободиться из плена ради мести и крови, ради утоления боли. Выражение лица его стремительно сменяло окраску от тусклой депрессии до багряной фанатичности, и из-под век по бледной скуле к полным губам скатилась слеза, перечеркнув щёку кислотным ожогом. Джей помотал головой, загнал соль обратно, под слипшиеся ресницы. — Убирайся, — властно приказал он и прильнул спиной к противоположной стене. — Послушай, Джеймс… «Новак», — с горькой иронией вымолвил Гэбриэль и проигнорировал очередную неприкрытую грубость, ибо успел постичь, что услышанное вовсе не предел способностей этого зверёныша. Смотрел на него и ужасался тому, во что превратился милый ребёнок – когда-то домочадцы называли его МилкиУэй из-за бледной, почти прозрачной кожи и чёрных как вороново крыло волос. Как много лет истлело, помоги ему бог, и с каждым днём, с каждой такой навязанной встречей, вырванной у Джея буквально с боем, он всё отчётливее ощущал собственную ничтожность. Ему никогда не вымолить прощения. Гэбриэль скинул ноутбук на пол, наплевав на разбившийся жидкокристаллический монитор, грузно опустился на стул, взвизгнувший под весом здорового мужчины, как побитый щенок. Нерешительно мялся, скрупулёзно взвешивая то, что собирался озвучить, и изламывал пальцы до хруста суставов. — Ты прав. Собески не по доброте душевной отправил тебя в Норт Хироу. — Боялся, я окончательно опорочу тебе репутацию? — Как? — невесело усмехнулся Гейб. — Ты неплохо постарался, сжигая мосты, Милки. Ничего больше не связывает тебя с фамилией Энджелис. — Тогда откуда ты узнал, где я?! — Я всегда знал, где ты. Потому что ты мой брат. — У меня нет братьев. Нет родителей и нет дома, — отчеканил Джей. Вкрадчивыми пластичными шагами вернулся к решётке и повис на ней, цепляясь сильными руками за верхнюю перекладину, вжался бёдрами между прутьев, гибко прогнулся назад. Знал, насколько соблазнительным умеет быть, насколько порочным, знал, как двусмысленно выглядит и какие страдания причиняет своей растленной пластикой главе династии, заливающемуся лихорадочным стыдом, и во взоре его мстительно читал самоуничижительное омерзение. — Мы твоя семья, — сдавленно выдохнул Гэбриэль и отвернулся. — Семья… — эхом откликнулся Джеймс. Оттолкнулся от решётки и двинулся назад, в тёмный угол камеры. — Да как ты смеешь произносить при мне это слово? — разочарованно спросил он. — Всё веселье испортил, как обычно. Семья, — с истерическим смешком повторил он. — Семья! — в голос рявкнул парень. — Какого хрена это должно значить теперь – для меня?! — сорвался на крик он. — Где ты был, брат, — передёрнув плечами, подчеркнул Джеймс, — напомни?! Гэбриэль сжался в комочек, как от удара хлыста, словно уменьшился в комплекции, сдулся вчерашним шариком. Молчал, потому что не мог возразить, и они оба знали, что ответить ему нечего – он виноват, и Джей никогда его не простит, он даже надежды на покаяние ему не оставит, в ранах своих жестокий до садизма. Джеймс бил по болевым точкам, нещадно уничтожал личность взрослого независимого мужчины, вынуждал кипеть отвращением к самому себе, рассыпал крохи воссозданного из пепла уважения. Энджелис внимательно следил за изломанными жестами и кривой мимикой брата, не смея остановить того, кого до сих пор считал ребёнком, требующим защиты. — Где ты был, когда я нуждался в тебе?! — вторили отголосками каменные коридоры. — Сгори в аду теперь, ублюдок, сгори там вместе со своей грёбаной семьёй!.. По худым конечностям стегнула остервенелая конвульсия, превращая мечущегося в гневе хищника в сломанный манекен. Гэбриэль подскочил к прутьям, но не успел: частые судороги, одна за другой, уродливые и неистовые, сотрясали измождённое стимуляторами, стрессом и бессонницей тело, выкручивали его в гнусной пляске, били о холодный пол, заливая серый бетон частой дробью хлынувшей носом крови. Джей уже не спорил, не кричал и не истязал заслуженными обвинениями, справедливыми и полновесными – он вылетел в небытие, в сладкое беспамятство, оставив старшего брата в суровой реальности, вновь неспособного помочь своему обожаемому Милки. — Охрана! — крикнул Гейб и, подхватив ноутбук, побежал к выходу. Он желал выколоть себе глаза за то, что они видели.