Фата-моргана

Наше общее благополучие должно стоять на первом месте. Личное выздоровление зависит от единства АН. Джей проснулся на заднем сидении покачивающегося на кочках пикапа, заботливо завёрнутый в чью-то безразмерную куртку из потёртой и потасканной кожи коричневого цвета. Запястья вновь обвиты наручниками, правда, не настолько варварски, как утром, и, судя по сумеркам за окном, давно наступил глубокий вечер, хотя кто знает точно – в Вермонте рано темнеет весной. Парень попробовал подтянуться и сесть, но каждый мускул взорвался жестокой болью, словно его пару лет подвешивали на дыбе – во время припадка тело сворачивало дугами, чудовищное напряжение впрыскивалось в вены, ломало кости и рвало сухожилия. Следующая попытка пошевелиться выпихнула из его груди непроглоченный стон. Джеймс зажмурился и скривился от досады – привлекать к себе внимание в таком состоянии он не стремился; он ненавидел собственный организм за столь рафинированный отклик на стресс, ненавидел диагноз, некогда поставленный хмурым доктором, бросавшим на присутствующего в спальне Гэбриэля тяжёлые испепеляющие взгляды. Ненавидел слабость, вносимую в жизнь «травматической истерией»… и ненавидел мужчину на переднем пассажирском кресле, что, заслышав возню, повернулся и пробасил: — Очухался? — парень покосился на него, изучая смазанные полумраком черты: короткую опрятную бородку, тёмные волосы и глаза, широченные плечи. — Допустим, — нахально буркнул он. В ответ мужик рассмеялся и протянул кисть в приветственном жесте: — Джон, — представился он. Джеймс снисходительно фыркнул и побренчал наручниками. Джон немедленно цыкнул и убрал руку. — Извини, не сообразил. Под конвоем к нам пациентов обычно не привозят, — с улыбкой объяснил новый знакомый. Джей нахмурился и презрительно поджал губы. Подумав несколько минут, пришёл к неутешительному выводу, что положение категорически не способствует желанному побегу – даже если ему каким-то чудом удастся убедить водителя где-нибудь остановиться, он не пробежит и ста ярдов, судорогами в тугую спираль скрученный. И, как ни претило ему навязанное общение, он вынужден был признать, что терпеть придётся. — Как самочувствие? — Прекрасно! — Да ладно тебе кусаться, — с иронией протянул тот. — Джон, — вполголоса окликнул водитель. — Не сейчас. — И правда, — кивнул Джон. — Поспи, — добавил он, обращаясь к Джею. — До дома ещё минут сорок. Последние слова Джона взбесили Джея до холодных мурашек. Дом – стёртое из его души и памяти понятие, и он отвергал любое жилище, которое вписывалось бы в рамки дома, ибо это основополагающая веха жизни. Он ночевал в салонах автомобилей, в мотельных номерах, на квартирах сучек, готовых раздвинуть ноги за дозу, где угодно и везде сразу, не задерживаясь на одном месте дольше пары ночей. В носу защипало, с уголка век по виску стекла слезинка, и Джей поспешно оттёр её рукавом ветровки. Очевидно, что синдром его таки имеет – излишняя темпераментность, и без того ежеминутно доставляющая ему кучу проблем, на отмене превращалась в сущее проклятье. Он оглушительно хохотал, впадал в плаксивую депрессию, гневался и вновь хохотал до колик. В блоке предварительного заключения, где головной боли хватает и без ломки, неприятные последствия употребления не так заметны, как сейчас, в тёплом салоне под чьей-то кожаной курткой, пропитанной приятным ароматом кедра и тонки… и машинного масла. Джей несколько раз вдохнул, с усилием впихивая воздух глубоко в лёгкие, прикрыл глаза и очень медленно выдохнул: иногда помогало справляться со шквалом точащих мозг эмоций, перебороть их, утрамбовать обратно в ящик Пандоры, коим являлась туманная зона сознания, запечатанная с максимальным тщанием. Сектор, заволочённый наркотическим делирием, кластер, хранящий в себе рваные аккорды несвязных воплей и рыданий. Как хотел бы он взять клеймо и выжечь из внутренних долей чёртов гиппокамп, собирающий нейронами дерьмо, что он отчаянно силился забыть, сделать хоть что-нибудь, чтобы голоса наконец утихли, а картинки истаяли, чтобы осталось лишь непреложное умиротворение прихода, обнимавшего мягко и нежно, просачивавшегося до цепочек генома, ласково токавшего по затылку и – вниз, к ногам, раскатывая их в вату. Ему нужен седативный шёпот опиатов, чтобы прогнать безумие. Нужна незаменимая интеллектуальная анестезия, лекарство, высветляющее мрачные тени в уголках его сущности, вскрывающее печати, наложенные на способность любить. Оно позволяет ему проникнуться чужими тревогами, сострадать и понимать. Познать когда-то убитую эмпатию, ненадолго, но целиком и без остатка, не тая обрывков тела и души, отдаться короткой связи, вспышке секса, погрязнуть в ней так глубоко, как только в сказках бывает. Ему нужен взрывной импульс стима, чтобы улыбаться. Исключительно эффективная фантастическая терапия, и без неё он ненормален и неправилен. Слишком откровенен, слишком отзывчив, слишком доступен. Кислота выжигает из него недостатки и иллюзии, испепеляет страхи и нерешительность. Сквозь голубовато-сизый дым она вталкивает в артерии азарт и жажду риска, умение торжествовать в превосходстве, его пытливый коварный ум обрамляет оправой холодной расчётливости и неисчерпаемой энергией выбрасывает из-под лопаток крылья. Пока есть доза, он живёт, и умирает без белоснежной дорожки на гладком стекле столешницы. Мысли об эйфории неожиданно успокоили его, и Джей начал засыпать, как и советовал его шкафоподобный эскорт. Он неспешно погружался в дремотное оцепенение, и даже лёгкое покачивание стоек, время от времени встряхивавшее кузов пикапа, не мешало издёрганному нервотрёпкой последних дней пассажиру поддаваться блаженным грёзам. Попутчики не разговаривали – пару раз Джон открывал бардачок, чем-то там шурша, шины, нашёптывая, целовали асфальтное полотно. Лучшая колыбельная для человека, зависшего в центре вселенной и наблюдавшего, как мимо проносятся звезды, и планеты, и секунды его краткосрочного существования; как крупицы песочных часов неумолимо падают, мгновение за мгновением отсекая нечто важное, что могло бы быть, не затяни его рассудок огромной чёрной дырой. Он чужой, выкинутый родным измерением во враждебное ничто, до конца веков оставленный в пустоте уходящим ввысь караваном. Лишний там, и здесь лишний тоже. Один в поле против тысячи копий – сражается, и с каждым ударом слабеет, догадывается о нанесённой смертельной ране, но крови нет, хотя он ощущает, как она вслед за ритмом сердца покидает его сущность. Он стоит. Держит меч. Поле боя плывёт в багряном тумане, но ярость не позволит ему упасть. Он знал, что выдержит и обязательно справится. Нужно лишь немного поспать… Хлопнула правая передняя дверца, следом за ней открылась вторая, но прильнула к уплотнителю аккуратно и мягко. Джей, балансируя на хрупкой грани между сном и бодрствованием, услышал: — Поднимай его и идём. Я вымотался, — пробасил Джон. — Да и тебе надо отдохнуть… — Отец, — вкрадчиво, с оттенком властности перебил тихий баритон. — Иди, ложись. Я дождусь рассвета. — Ты за рулём целый день просидел. — Переживу. Ещё слишком рано. Видимо, они пришли к какому-то соглашению, потому что воцарилась тишина. Парень, не раскрывая глаз, подтянул импровизированное одеяло вверх за воротник – стало прохладно. Джей не видел снов и радовался тому, ведь ему, вместо приятных ералашных путаниц, как нормальным людям, виделись самые мерзкие, самые гнусные эпизоды прошлого. Вязкие, ворочающиеся тени, бесконечно-длинный коридор, виляющий поворотами, не спрячешься. От кошмаров он вскакивал в липком поту и немедленно закидывался всем, что имелось, иначе не мог перестать трястись и, конечно, не мог вновь уснуть. Благо ещё окончательно не испортил перегородку в носу и вены, не приходилось, как Джейку, предварительно греться под душем, чтобы хотя бы капилляры поднялись, жуть во мраке. Впрочем, Джейк сам виноват – какой он только дряни в себя не вливал, неудивительно, что кровеносная система накрылась медным тазом. Для Джея то, что он никогда не умолял барыг и не употреблял суррогаты, являлось отдельным пунктиком сохранения собственного достоинства. Он достаточно умён и сметлив, чтобы самому себе быть дилером, чародеем с персональной волшебной пылью. Самые заветные мечты сбывались: люди, которым он сталкивал товар, платили хорошо и не якшались с копами, картель регулярно поставлял новые партии и, фактически, самым напряжённым моментом было получить товар и перевезти на место фасовки. Единственный вариант нарваться на неприятности. И не запори сиамские близнецы сделку, Джей сейчас не спал бы на мягком, но коротком сидении пикапа, вдыхая пропитавший куртку запах парфюма и дыма. — Эй, ковбой! — потрепали его по плечу. Джеймс вскочил и неосознанно стиснул кулаки от неожиданности. — Тише, — услышал он. Зажмурился на краткий миг, а когда распахнул глаза, наткнулся на кудрявую темнокожую девчонку лет двадцати трёх. — Не дёргайся так. — Ты кто? — свёл брови Джей, выбираясь из салона, и попутно выяснил, что наручники с него успели снять. При более детальном рассмотрении его поразил раскинувшийся пейзаж, если не выразиться, едва не сбил с ног. Он не любитель природы и всей сопутствующей ей чепухи, но невольно затаил дыхание, окидывая центр и прилегающие к нему территории заворожённым взором, и не смел бы отрицать, что здесь чертовски красиво. Вокруг большого, на два крыла двухэтажного кирпичного коттеджа раскинулся просторный двор, обнесённый невысоким, без колючей проволоки или электрических цепей забором. К пристройке примыкал вольер с собаками, что игриво припадали на передние лапы, выпрашивая внимания у недавно проснувшихся обитателей. Кедровый лес, густой и ароматный, описывал клинику насыщенными оттенками зелёного, небольшие поля, раскинувшиеся в узкой просеке, чернели свежей жирной землёй, а из амбара доносилось бойкое кудахтанье кур и неясное ржание одной или пары лошадей. Не… таким он представлял это заведение. Он бы и сам не описал точно, в чём разница, но от Норт Хироу не веяло ни напускным выхолощенным комфортом психиатрических лечебниц, ни утрированно-варварской самобытностью эко-коммун. — Я Кассандра, — представилась девица. — Лучше просто Кэсси. — Очень приятно… вроде. — Не говори пока ничего, — тряхнула кудряшками Кэсси. — Сейчас компания умоется и соберётся на утреннее собрание. Там ты расскажешь о себе то, что сочтёшь нужным. — Кэсси! — строго проронил знакомый баритон. Джей обернулся и увидел, как какой-то светловолосый парень, молодой, лет двадцати семи, вынимает с заднего сиденья приснопамятную куртку, что в дороге служила Джею одеялом, и степенно накидывает её на свои широченные плечи. — Опять за старое? — Нет! — воскликнула она нарочито обиженным тоном. — Папа Джон велел нам разбудить новенького. Он, — девушка кивнула в сторону Новака, — принудительный? — Точно, — подтвердил тот, зябко вжикнув молнией на застёжке. — Насильник-извращенец и вообще тёмная личность, так что тебе, милая, лучше держаться подальше. Увижу, что ты с ним флиртуешь – медитировать отправлю, — пригрозил блондин, но в голосе его отчётливо переливалась ирония. Он вдруг повернулся к Новаку, смерил его нечитаемо-долгим и неуютным взором. Пренебрежительно покривился. — Такие, как он, сами в центр не приезжают, Кэс. Посмотри, он же сейчас на меня бросится, зверёныш. — Я вообще-то здесь! — вспылил Джей. Мало того, что какой-то излишне дерзкий тип и не подумал назваться, так ещё и беседа о нём в третьем лице не сильно способствовала душевному равновесию. Джей старался. Бог свидетель, он пытался игнорировать, но позволять смазливому, как манекенщица, хлыщу трепать о себе языком в намерения не входило. Новак никогда не нарывался на драку, предпочитая решать вопросы с помощью хитрости и манипуляций – не потому что боялся, ловкости и опыта в стычках у него достаточно, а потому что, невзирая на взрывной характер, считал ниже собственного достоинства махать кулаками, особенно перед всякими засранцами. Незнакомец на выпад никак не отреагировал, продолжал смотреть на Кэсси, почему-то упорно прячущую улыбку в уголках губ. — Я заметил, — наконец снизошёл он. — Присмотри за ним, Кэсси. Отведи в душ, выдай всё, что требуется. Попытается с кем-нибудь сцепиться – выруби. И сообщи Тайзеру, что теперь у него есть младший брат. — Всё для тебя, — хихикнула Кэсси. Она дёрнула Джея, озверевшего от такой наглости, за рукав джинсовки, и он с трудом заставил себя сдвинуться с места. «Спрингфилд Призон, Спрингфилд Призон, Спрингфилд Призон», — мысленно повторял он, как мантру, в попытке согнать ядовитую ненависть, охватившую его от кончиков пальцев на ногах до корней волос. Он кипел, плавился и рассыпался пеплом, чтобы собраться воедино и вновь ненавидеть. Первый день. Первые, проклятье, несколько часов, а какая-то холёная блядь уже пытается его строить, да только Джей Новак не ходит строем и не целует ничьих задниц. — Идём, — повторила Кэсси. — Рада, что у Тайзера появился младший брат, — добавила она. — У меня нет братьев, — сквозь зубы отрезал он, осязая, как гнев накрывает его бордовым маревом. — Все люди – братья! — догнал вибрирующий баритон. Сука. Девушка молчала, Джей, по вполне понятным причинам, тоже не стремился продолжать беседу. Реабилитация успела досадить новоиспечённому пациенту одним фактом того, что в радиусе нескольких футов от него будет постоянно вращаться подобный тип, и естественно, что его мысли, и прежде не отличавшиеся позитивом, теперь окончательно сосредоточились на поиске первого же шанса на побег. Он не привык совать нос в чужие заморочки и считал, что ждать этого по отношению к себе более чем справедливо. Он вышагивал за девчонкой по холлу и лестнице, поднимался на второй этаж, к спальням, пытался привнести порядок во взбешённый разум. Утешался тем, что ненадолго здесь, и имел основания: охраны никакой, свалить проще простого. Конечно, отдалённость и территориальное расположение усложняли процесс перемещения в сторону ближайшего населённого пункта, плюс мост, соединяющий Норт Хироу с материком, ловушка в чистом виде – там его непременно вычислят копы, и тогда ему точно от Спрингфилд не отвертеться, но и при самом невыносимом раскладе, сколько, в конце концов, длится процесс «исцеления»? Месяца три с натяжкой, дольше ни одна клиника не станет держать бесплатного пациента, да ещё и настолько роскошная, и это значит, что нужно стиснуть зубы и терпеть. Гасить волну раскалённых эмоций и кивать, улыбаться, делать вид, что ему чудесно и радостно, что поправляется и больше никогда ни за что не станет употреблять химию, что раскаялся, исправился, влился в социум. Нелегко и совсем непросто. Джей за тридцать секунд способен взломать дверной замок, пробежать паркуром четырнадцать кварталов от догоняющих конкурентов, на глаз определить вес, а на вкус – качество товара, но контролировать чувства, названий которым он и не пытался искать, не умел и не стремился уметь. Ради чего, если вспышки гнева прекрасно лечатся беспощадным погромом, тоска и депрессия рваными басами габбера, а истеричная эйфория жёстким сексом? Дело другое, что здесь ему недоступны испытанные средства борьбы со стрессом, и вместе с тем, целый, мать его, список поводов для буйства. Дьявол, в перспективе ежедневно цепляться с тем напыщенным ублюдком и не иметь возможности слегка подкорректировать его излишне красивую для парня мордашку, Спрингфилд Призон невольно покажется не настолько отталкивающей. В коридоре Кэсси показала ему, где расположены душевые и спальня, в которой новенькому выделили кровать. Джей не без удовольствия сбросил пропахшие полицейским участком шмотки и вымылся, с ностальгической грустинкой переоделся в благоухающие блаженным ароматом прежней жизни джинсы и пуловер, сунул ноги в кроссовки – насколько он успел понять, casual здесь наиболее оптимальный вариант – и вернулся обратно в коридор, выяснив, что девушка караулила на узком диванчике за дверью, дожидаясь, пока он закончит. Сумасшедший дом, честное слово; будто бы он не избавился бы от неё, взбреди ему в голову такая дичь. Кэсси радушно улыбнулась, заявила, что он чудесно выглядит, и сбежала вниз по лестнице – в просторную гостиную. Там, рассевшись по креслам и диванчикам, собрались около тридцати человек – разных рас, возрастов и полов. Девушек поменьше, чем мужчин, возможно, потому что девки интуитивно ощущали полную бессмысленность реабилитаций и чудодейственных методик излечения не-болезни и прочей херни, вроде гипноза и кодирования, поданной под заманчивыми обещаниями лёгкой и свободной от наркотиков бытности. По факту, единственное, в чём реально способствуют клиники или терапия, это временный детокс. В палате снимают с разогнанной дозы, помогают более или менее поправить здоровье, очищают организм от затяжного штопора рейв-вечеринок, чтобы в первый же вечер после выписки пациент вылетел в астрал до Кассиопеи и протянул ещё год-другой, если повезёт. — Присаживайся в центр, — подсказала Кэсси. Он пожал плечами и опустился в кресло, расположенное так, чтобы занимающий его видел всех и все видели того, кто в нём сидит. Вот и на Джеймса теперь таращились тридцать грёбаных зомби, пристально изучали, ощупывали любопытством, самые смелые, в основном, девчонки, перешёптывались и типа сдерживали дурацкое хихиканье, на деле и не стараясь скрыть, что источником их веселья является хмурый и раздражённый, со злыми колючими глазами парень. Он долго подбирал термин, чтобы выразить своё впечатление от пёстрого сборища, и наконец нашёл – перепрограммированные. Мнилось, им всем в череп сунули охрененно длинную отвёртку, подкрутили какой-то неведомый шурупчик, и они дружно принялись улыбаться. Видимо, шеф любит идиотов. — Ну, и чё мне делать-то? — развязно спросил Джеймс. — Куратора подождём, — объяснила Кассандра. Кэсси вклинилась на диване напротив, рядом с рослым жилистым парнем с высокими залысинами. Когда тот вскидывал брови, на лбу его собирались три глубокие морщины, от чего тот казался старше лет на десять. Джей заметил, что не определил бы даже примерных возрастных рамок «выздоравливающих»: одна девочка, например – иначе и не скажешь, принимая во внимание её невинный вид – кажется вчерашним подростком, лет семнадцати-восемнадцати. «Хороша соска», — мелькнуло в Джее под хищный прищур, он знавал таких, благодаря приятной внешности и ореолу непорочности из года в год кочующих с одной постели в другую, пока какой-нибудь дилер не продаст их, окончательно опустившихся, уличному сутенёру. Солидный, похожий на офис-менеджера чудак у арочного проёма точно разменял сорок или, не исключено, сорок пять. Внушительный разброс, но, в целом, его окружали ровесники, от двадцати до тридцати; группа риска, как их называли психоаналитики и специалисты по химической зависимости. По ступеням, отвлекая Джеймса от ментального знакомства, дробно застучали подошвы – в гостиную бодро влетел и плюхнулся в кресло Джон, и судя по чуть помятому виду его, короткий сон не пошёл ему на пользу. Посмотрев на Джея, Джон ему зачем-то подмигнул и вскинул сжатые кулаки, будто «Red Sox» мяч в корзину закинули – поддерживал, типа, мудак этакий, и ещё несколько минут группа провела в оживлённой тишине, занимательном, мать его, атмосферном явлении, когда вроде бы тихо, и на кого ни глянь, рот закрыт, но по толпе волнами расплывается шорох голосов. Белый шум, ни дать ни взять. — Доброе утро, — сдержанно поприветствовал тот самый тип, что дерзостью вывел Джея из себя во дворе. Он стоял в двустворчатых дверях, в левой руке держа большую глиняную кружку с логотипом NA, ладонь правой сунув подмышку, и то и дело зябко ёжился, вопреки толстому, грубой вязки свитеру с высоким горлом. В гостиной молниеносно воцарилась тишина, а Джеймс с трудом подавил порыв размозжить голову о ближайший косяк. Из непрерывного тарахтения Кэсси он однозначно уловил лишь то, что прайд с замиранием сердца ждал консультирующего куратора, из чего в свою очередь напрашивалось логическое заключение, что под званием куратора в местном зомбоапокалипсисе скрывался ведущий альфа-самец. И, так как следом за приветствием последовало невозмутимо-вежливое: — Прощу прощения за опоздание, — произнесённое с потрясающе-августейшей надменностью, последовать мог только один вывод: этот зарвавшийся наглый хрен и занимает тут лидирующие позиции. — Линда, зачитай преамбулу. Линда раскрыла какую-то папку и начала монотонно читать распечатанный текст. Джей перестал слушать в миг, как его мозг из общего потока слов выхватил название «Анонимные Наркоманы», потому что был знаком с положениями и принципами этого сообщества по собственному опыту, ведь он тоже не сразу стал прожжённым и неуловимым, и поначалу его всё пытались и пытались спасать. Он попадал в клиники с программой «12 шагов», пару раз бывал на сходках, куда, разумеется, больше не возвращался, потому что основная масса участников программы – проколовшийся на дури молодняк, вместо вполне заслуженного тюремного срока отправленный на спасение и исцеление. Исходя из наглядного количества повторных приводов, эффект от этой коляски стремится к нулю, умноженному на бесконечность, да Джеймс никогда, даже в самых дерьмовых обстоятельствах, и не интересовался ни лечением, ни детоксами, ни прочими средствами сохранения своей шкурки – потому что никогда не жаловался на наркотики. Он действительно не был в состоянии припомнить хоть одно мгновение, когда всерьёз счёл бы, что в его жизни что-то не так из-за наркотиков. Напротив, из-за наркотиков в его жизни появился относительный покой, умиротворённость, какой он с раннего детства не мог достичь, безмятежность крепкого сна. С какой стати ему отказываться от этого? Только потому, что социум не устраивают его методы решения проблем – так не он придумал и воплощал в реальность последствия простых решений, всегда будет тот, кто изготовит дурь, и тот, кто её продаст. Так почему не Джей? И почему он обязан, мать их поездом, соответствовать ожиданиям общества? — Начнём… — произнёс куратор, как только чтение закончилось, но осёкся. Поднял кружку и отпил глоток, заметно морщась. — Пожалуй, начнём со знакомства, — продолжил он. — Возражения имеются? — по гостиной прокатился отрицающий рокот. Он блёкло улыбнулся и кивнул. — Моё имя Дин, и я зависимый, — озвучил тот, заставив Джея с недоверием нахмуриться. Непохожа эта холеная сучка на торчка. — Мне двадцать девять, из них шесть употреблял все доступные виды наркотиков. Начал… — тут они с Джоном словно неосознанно переглянулись, и Джон виновато потупил очи, — ещё подростком, в пятнадцать. Попал в сообщество АН в двадцать один, с тех пор выстраивал свою жизнь в соответствии с принципами двенадцати шагов. Дважды срывался, — обыденно сообщил он, вновь отпив из кружки. — В трезвости шесть чистых лет. Курирую центр Норт Хироу последние три года. Рад видеть тебя на нашем собрании. «Да хера ты лысого рад». — Привет, меня зовут Джон, и я зависимый, — пробасил уже знакомый Джею бородач. — Мне пятьдесят шесть лет. Из них двадцать активно употреблял алкоголь, иногда курил марихуану. Начал лет в семнадцать, но конкретно дорвался, гм… — он заметно помрачнел и замолчал, чтобы продолжить после звенящей беззвучием паузы. — В тридцать. В сообщество попал в пятьдесят, жалею, что не попал раньше. Пять чистых лет. Два последних года консультирую центр. Рад видеть и, ну, ты понял, — отмахнулся он. И имена, имена, имена – они все зачем-то рассказывали Джею, кто такие. Ни фамилий, ни местожительства, ни причин, только сроки употребления, а Джей хотел бы спросить, почему они решили завязать. Когда именно и по каким признакам поняли, что хватит? Не справились, испугавшись, или не хватило денег; здоровье подкачало? Заставили родственники, возможно – подобные повороты ему известны… Он выпал из ритуала знакомства. В конце концов, потом не раз переспросит, память на лица у него хреновая, кроме того, никакой привязки к окружающим он абсолютно не испытывал, не видел общего, не улавливал схожего. Он не соглашался с ними вплоть до определений. Он не наркоман и никогда им не был. Не зависимый. Он любит колоться, ему нравится кайф, но и переломаться для него не сложнее, чем отлить, бывало и такое: несколько длительных, подчас по полгода, перерывов, вынужденное затишье, придонная бытность, игра в добропорядочного гражданина. Тогда к нему возвращались самые мерзкие его кошмары, но он держался, потому что так было надо для дела. Он отвратительно спал, скидывал с десяток фунтов и порой сходил с ума на навязчивой идее, но всегда себя останавливал, и разве не это главное отличие дешёвого торчка от человека, в химической карусели находящего примитивное удовольствие? Его красивые глаза неоднократно смотрели на тварей, опустившихся и готовых пойти на что угодно ради пары точек, и он неоднократно потешался над ними, неспособными управлять собственным мозгом ради собственного спокойствия. И смешивать себя с теми, кто сломался, Джей не намерен – у него всегда всё было под контролем, и здесь он лишь потому… да не важно. Он не собирался говорить с ними хоть в мелочах откровенно. Выплёскивать то, что, напротив, старается задавить. Жаловаться на несчастную судьбу и тяжёлое детство, обнажать душу, покрытую длинными уродливыми рубцами, что от воспоминаний начинают вновь воспаляться. — Эмм… привет. Я Кастиэль, мне двадцать пять. Употребляю всё и давно, около… — он задумался, якобы припоминая, хотя дата, облегчившая ему дыхание, позволившая впервые после долгой ментальной комы взирать на мир без истерического припадка, сияла в сознании неоновой вывеской. Тот день благословили боги, не меньше. — С семнадцати лет, — неуверенно вымолвил Джей. — Была пара перерывов, но я не бросал… — Как это понимать? — перебил куратор, томно взмахнув густыми ресницами. Джей насторожился и пересел удобнее: откинулся назад, чуть шире расставил ноги, а руки сцепил в замок и уложил поверх ширинки джинсов. Мастерски провоцировал собеседника, будучи в психологических манипуляциях, вполне вероятно, искушённее любого из присутствующих. — Я собирался сорвать куш и не мог позволить себе попасться на положительном анализе на опиаты, — хамовато проронил он с ухмылкой, — но всегда знал, что, как только закончу с делом, от души оттянусь. Четыре месяца в полной завязке, переломался всухую. Оно того стоило. — Четыре месяца чистого срока, и ты спустил их в унитаз? — невозмутимо уточнил Дин. — Какое скудоумие. — А почему нет? Трезвость, на которую вы дружно молитесь, ваша мечта, не моя. — И какова же твоя мечта, в таком случае? — в бархатистом баритоне недвусмысленно звенело высокомерие. — Это не твоё дело, — отрезал Джей. — Всё, что происходит в центре, моё дело, — воцарилась гнетущая пауза, в течение которой Джей успел осознать, что в попытке вывести раздражающего субъекта на эмоции потерпел тотальный крах, и если кто здесь и фонтанирует эмоциями, то только он сам – от ярости у него кончики пальцев парестезией покалывало. — Кэс, — продолжил Дин. — Отправляйтесь завтракать, после распределим обязанности. Кастиэль присоединится к вам чуть позже, — и, повернувшись к Джею, но глядя будто сквозь него, добавил: — Ступай за мной. Джей порывисто встал и направился вслед за Дином на просторное, в три ступени крыльцо. Несколько минут они стояли в полной тишине, пока куратор, снова морщась, не отпил из кружки, шмыгнув носом. Лишь теперь, остыв под сырым озёрным ветром, парень поёжился от холода и отметил едва уловимый аромат малинового листа, распространяемого напитком в кружке, толщину серого свитера, странную с учётом уместного для весны тепла внутри дома. И ещё лихорадочный блеск в насыщенно-зелёных, на фоне покрасневших век малахитовых глазах и болезненный румянец, вспыхивающий на скулах. Простыл в дороге? От Бёрлингтона до Норт Хироу добираться всего ничего, не больше часа, но Джеймс слышал, как Джон говорил, что они весь день провели в салоне пикапа. Хотя, немедленно опомнился он, не плевать ли? Меньше вариантов пересечься и поцапаться. Дин то ли с первого мгновения воспылал к нему «дружеской» симпатией, то ли реально настолько редкостный мудак, каким кажется, но буквально звука его уверенного тихого голоса, вкрадчивых интонаций, сканирующего взгляда достаточно, чтобы Джеймс вскипал. Сжимал кулаки, преодолевая порыв стиснуть пальцы на закрытой горловиной свитера шее. Он жаждал поставить этого ублюдка на место, заставить считаться с собой и с тем, что существует мнение, отличное от его, с тем, что, как бы тот ни старался, как бы ни силился доказывать обратное, Джея ему не переделать, ибо Джей когда-то титаническим усилием воли создал себя самостоятельно. — В досье написано, что ты Джеймс Новак, — отрешённо произнёс Дин и, прикрыв веки, с утомлением привалился к дверному косяку. — Почему Кастиэль? Авто подмигнуло стоп-сигналами и скрылось за поворотом. На голову, скрывая густые черные волосы, легла бейсболка, на переносицу солнцезащитные очки. Он улизнул с места встречи извилистыми улочками, минуя выхваченные видеокамерами участки города. Агенты Большого брата понатыкали видеонаблюдение на каждом втором столбу, но он не был бы собой, не умей он прятаться на виду и избегать столь примитивных уловок. Он вообще странный, уникум для подобного бизнеса, это признавали все, кто знал его лично и, в первую очередь, его поставщики, поначалу не воспринимавшие всерьёз совсем зелёного оболтуса, заявлявшего, что предоставит им стабильный канал сбыта. Он никогда не работал с азиатской диаспорой. Отшучивался, что патриот, но на деле с кубинцами и мексиканцами меньше риска – хотя бы потому, что интеллектуальный потенциал их крайне невысок, а их методы убеждения, в основном, крутятся вокруг банальной поножовщины. Да, их дурь на пару пунктов уступает китайской, но не тащит за собой возни с вылизыванием всех значительных в иерархии задниц, что он искони ценил выше качества и денег. А уж после того, как он, сдержав обещание, организовал картелю чистый и бесперебойно приносящий прибыль сбыт, к нему относились с безусловным уважением. Прямо сейчас по Бруклину движется фургон Федеральной почтовой службы, в нужных местах собирает деньги, в нужные тайнички раскладывает рождественские подарки. Хрен бы с ним, что на дворе май. — Слушаю, — отрывисто рявкнул он, на ходу принимая входящий вызов. — Кастиэль? — Папа Римский, нахуй, вместо автоответчика подрабатываю, — съязвил он. — Не богохульствуй. В четверг? — А когда-то было иначе? Детишки получали подарки только по четвергам. Не в двадцать три пятьдесят пять среды, не в пять минут первого пятницы – только в четверг и точка, послаблений и исключений не предоставляется. Не в сантиментах дело, лишь в логике и трезвом расчёте: первая половина недели окончена, народ, в том числе и легавые, расслабляются в предвкушении пятничной смены без галстука и раннего обеда по клубам-ресторанам. Во второй половине недели расслабляются и свои, и в три часа пятницы торчки от самой низкой до эксклюзивной марки выходят на променады, сбиваются в тусовки и планируют оргиастические уик-энды. Четверг идеальный день для фасовки и перевозки, его заточенный под образование финансового аналитика мозг работал как часики, и потому быстро просёк фишку, но одна присоска из элитных, которую он периодически имел, считала, что в его скрупулёзности имеется доля романтики. Сначала она, а после с её лёгкой руки и все остальные начали называть его Кастиэлем, ангелом четверга. Он не особенно возражал. — Для анонимности ты слишком много обо мне знаешь, — огрызнулся он. — Ты принудительный, — терпеливо объяснил Дин. — Я твой куратор, обязан приложить максимум усилий, чтобы помочь тебе справиться с зависимостью. В конце концов, если тебе полегчает, моё второе имя Винчестер, а Джон… — Твой отец. Не считай меня идиотом только потому, что я согласился участвовать в этом шоу! — не оценил откровенности Джеймс и молниеносно о том пожалел, потому что расслабленный и усталый консультант вдруг подобрался, сверкнул пренебрежением в глубине темнеющих зрачков и ответил: — Не думай, что представляешь из себя хоть что-то, помимо зацикленного на чувстве собственной важности наркомана, сосунок. Я видел твои руки, видел твои вены, — едко процедил он, — и они ничем не отличаются от моих. Твоя жизнь капает с кончика иглы, ты понятия не имеешь, что с ней делать, и потому единственное движение в ней создаёт поршень шприца. Ты не видишь этого, конечно, но так забавно доказываешь окружающим, что якобы лучше их. Может, твой мир и крутился вокруг тебя – там, за пределами острова, но здесь весь твой мир, — он холодно улыбнулся, — это я, а я ни на чьей орбите не вращаюсь. Приятно было пообщаться.