Чёртова прямая

— Чё это? — Соня берёт с подоконника смятые листы, на них — карандашные строчки в покосившихся столбиках. — Та хуйня, — Аня хмурит брови, скручивая косяк. — Стихи мои, в основном. Разобрать чужой узкий и витиеватый почерк сложно, но она всё равно пытается. Обычно не страдает такой хуйней: заценивать творчество друзей означает разочароваться в их личности в 99% случаев, но вот Анечкино почитать хочется. Соня всё пытается её образ у себя в голове собрать, задекодить личность. С каждым днём узнаёт что-то новое. Что Анечка кошек любит, что пьяной она в сто раз прикольнее, чем объебанной, что поступать будет в СПбГУ, что от языка она кончает ярче всего. И стихотворения её — ещё одна деталька, ещё один ключик к тому, почему Соня с ней чувствует себя как дома. Ждёт что-то в стиле Янки Дягилевой, наверное. Получает грязные и философские образы с нескладным ритмом — на стихотворения походит слабо, больше на вичню какую-нибудь, на абстрактность в чистом виде, формой — на рэп с независимых баттлов. — Бля. Охуенно же. — Хуйня, — железно отрезает Анечка. Поджигает косяк, первые две тяги — ей, потом отдаёт Соне. Дым приятно вяжет, тёрпкой сладостью оседает на языке. Вытяжка привычно шумит. — Ну что, мать, готова смотреть результаты по русскому? Вместо ответа Соня выдыхает дым ей в губы, и цыганочка переходит в ленивый и влажный поцелуй. Перед тем как уйти, забирает с собой тихо пару листков из внушительной стопки на выкид.

***

«Две паршивые лесбухи» — так их на районе называют почти с любовью. Хоть Сонины друзья — фанаты футбола, неонацисты из глубинки, русские панки. Соню тут любят — своя в доску, язвительная панкуха, на девочку никак не похожая. Ёжик отрос до короткой пацанской стрижки, вещи носит всё более и более мешковатые, а рост остался таким же неженским. Аню — считают по-веселому ебнутой. Недавно спиздили из магаза блок сигарет «Кент», а потом ржали, что «Кент» — для кентов. Моча, патрули, пьяная Аня смеялась пиздец и подначивала. Так и доказала свою трушность. Вот так лето и проводят, то в компании, то вдвоём. То поют песенки на Амурском бульваре под три аккорда, собирая копейки на алкашку, то встречают рассвет на крыше заброшки. Там было как-то так уютно до дрожи, хоть ветер шумел и мешал разговаривать. Они с Анечкой — на одной волне. Фристайлят на Мёртвых Фонтанах, слушают Ленина Пакет, Многоточие, баттловые треки Бабангиды, читают «Это я, Эдичка» и раннего Пелевина, часами спорят о «Чапаеве и Пустоте». Соня тогда не будет понимать, конечно, что так и ощущается первая влюблённость, но когда-нибудь до неё дойдёт. Даже когда под «Выдыхай» Нойза вспоминает задумчиво курящую Анечку на подоконнике её квартиры — не понимает, хоть морщится от слащавости и мысли эти гонит. — Можно, ну, стопочку для храбрости, а? — просит Соня не совсем серьёзно. На самом деле не страшно, а прикольненько и интересно. Джинсы спущены до колен, трусы думали сначала тоже спустить, но оказалось ненужным. Лежит на полу, кровать боятся засрать. Аня говорят невнятно, зубами зажав иглу и пытаясь краску нормально налить: — Нельзя, мать, поплывёт всё к хуям. Непонятно, где краску и иглу надыбала, но тренироваться бить татушки, естественно, решила на Соне. А Соня чё? А Соня хочет слово хуй над подвоздошной косточкой. Ну, чтобы слать можно было полноправно. Пизда — тоже эффектно, но не так весомо звучит. Изначально вообще хотела татушку на лобке, а потом попытка побриться закончилась кровопролитием и раздражением. — А дунуть? — тянет, когда Анечка уже иглу к коже подносит. — Закончим — дунем, а щас — лежи. Это практически не больно — неприятно, скорее. Аня бьёт быстро для первого раза, точечно по линиям от обычной ручки на коже. Для устойчивости руку держит на Сонином бедре, чуть сжимает. Даже от такого лёгкого прикосновения пробирает. И от боли так, ну… жарко становится, ебало горит. Соня чуть дёргается, и её буквально вдавливают обратно: — Стой, — Анечка почти рычит. — Ещё немного осталось. Выступает кровь. Она её смазывает салфеткой в перекиси. Смотрит с гордостью, улыбается ехидно: — Ну, вот. Натуральный хуй, — и ржёт. Пальцами обводит выступающую косточку, случайно цепляет кромку трусов. — Ты дрыщавая такая, пиздец. Соня подаётся бёдрами навстречу. Дышит тяжело. — Может, дунем?.. — тихо и хрипло спрашивает Анечка, её хорошая и красивая Анечка. Вместо ответа Соня притягивает её к себе и мокро, по-собачьи целует. Джинсы с неё стягивают в три руки — одной Соня цепко за Анино плечо держится, к себе тянет. Ярко, крышесносно даже через трусы. Соня даже не дрочила уже месяцев пять, и поэтому сейчас срывает её основательно. Ноги сводит, чтобы ещё ближе, запусти руку мне в… да, вот так. Глаза не закрывает. Смотрит, как Аня по-кошачьи изгибается над ней, в лицо заглядывает. И в её глазах кроме душного возбуждения — лёгкая тень волнения, заботы; от этого заводит ещё сильнее. От доверия ведёт; когда пальцы скользят ниже, Соня шипит: — Не внутрь. Я так не люблю. Кончает быстро. Дрожат напряжённые бёдра и ноги — секс на полу нихуя не удобный. Анечка потешно разминает затёкшую руку. Соня уже знает, что отлижет ей сейчас так, чтобы и за татуировку, и за секс рассчитаться.

***

Они лежат вдвоём на Аниной кровати. У них уикенд, родители Анины свалили, можно было весь день провести вместе. Готовили вместе еду, досмотрели «Аварию — дочь мента». Соня аккуратно гладит её по волосам своими долговязыми пальцами. За окном уже темнеет, последние лучи заката подсвечивают пыльный ковёр на полу, рабочий стол с компьютером, край постели. Аня ворочается, пытается лечь удобно. Затихнув на минуту, спрашивает серьёзно и грустно как-то: — Сонь? — А? — А что будет дальше? Соня выворачивает шею, чтобы ей в лицо заглянуть. Аня выглядит уставшей, под глазами залегла тень, уголки губ опущены. — Жизнь, наверное, будет, — натужно смеётся Соня. — Ань, ты чего вообще? Она переворачивается на спину, с усилием глаза трёт: — Да нет, ничего. Забей, короче. И идёт одна курить на кухню.

***

Поступление делает жизнь сложной и скучной. Соня чувствует, как по колени, словно в сугробе, увязает в этом городе, когда документы в местный вуз подаёт. Хотела в Питер, но зассала. Чужой город, другой край страны, девять тысяч ёбаных километров, мать останется одна — сестра-то уже давно съебала. Но Соня звёзд хватать и не хочет. Ей хватит и того, что есть. А Анечка укатывает. У Анечки в этом плане жизнь расписана. Прощаются как-то неловко. Пьют вдвоём на качелях, играют в лесенку: у пива вкус мочи, а у сигарет — проёбанности. Она уверяет, что приезжать будет после сессий, а Соня даже не знает, радоваться этому или нет. Хочется уже связь эту перерезать, как пуповину — сепарация необходима в подростковом возрасте, чтобы потом на всю жизнь не сплелось. Поэтому прощаются скомкано. Соня лишь обнимает её так крепко, как может, вкладывая в это и «спасибо», и «прости». Её дальнейшая жизнь — Хабаровск, а Ани в этом городе больше нет. С осенью приходит ахуй. От учёбы, от новых ребят, от количества пиздостраданий. Месяц летит за месяцем, приправленные солью и порохом, крутится волчок жизни. Они изредка списываются в ВК: обсуждают «Сталкера» Тарковского. На этом, пока, всё. На очередной тусне в бэдтрипе Соня своё имя чуть не забывает, но зато повторяет бесконечно, запустив руку в волосы: «Аня, Анечка, Ань». Через пипетку курится странно. Кодить на питоне — скучно и бесполезно. Хочется выть: «я скучаю», но вместо этого идут пьянки-гулянки, и в мозгу выцветает чужой образ. Как назло, остаётся только хорошее. Как Аню пытались загрести на детской площадке за курение, а Соня вписалась. Знакомая — прям до слёз практически — женщина из детской комнаты милиции назвала её полным именем, и со вселенской усталостью попросила: — Больше чтобы тут не появлялись. Тут дети играют. Вам, дылдам великовозрастным, негде покурить? Аня потом скажет с осторожной вопросительной интонацией: — Я не знала, что тебя Слава зовут. — Имя это не очень люблю, — безразлично пожмёт плечами. — Хорошо, Сонь. Зимой Аня правда приезжает. Они трахаются пару раз, курят отборную питерскую дурь и не видятся потом. Соне кажется, что это потому, что после посткоитального «Сонь, я в Питере поняла, что люблю тебя пиздец» она не ответила ничего. Обрывается прямая подростковой любви. Соня находит себя в мелочных подработках и написании хуевых тречков.