5. где были лишь рэп и курёха
10 декабря 2021 г., 02:20
Ласковая как кошка Оксана ластится к рукам, когда Соня в полусне её по бедру гладит. В яйце на омлет сегодня оказалось два желтка, в интернете все бурно обсуждают «Горгород», номинируют на премии, сравнивают с Сорокиным. Мелкий, но частый снег стучится об окна. Всё хорошо.
Настолько хорошо, что аж не знаешь, что с этим делать.
Соня притащила с улицы котёнка, назвали Кохой, она ссытся мимо лотка и бродит по полкам, но они даже не ругаются. Соня тряпкой, сделанной из своей футболки, вытирает мочу, Оксана убирает все статуэтки и хрупкие вещи подальше. Коха тоже ласковая. Как Оксана.
Даже Рудбой, когда захаживает к ним в гости, смотрит с непониманием, а не с неодобрением. Сам предлагает пофотографировать Соню — фотки выходят ахуенские, она там улыбается и щурится внезапному декабрьскому солнцу.
А ещё они чистые и трезвые уже почти месяц. Сами решили, что пора стопануться, а если хотят отношения — начинать надо без этого. Впереди новый год, там можно будет, а потом и Оксана на таблетках своих, которые с алкоголем мешать нельзя, и Соня познает радости трезвой жизни.
Оксана постоянно дарит ей подарки. Из последнего — платье чёрное, которое сидит ахуительно, и Соня впервые за долгое время нравится её женственность. Всё для кошки покупает, лоток, корм, игрушки, шампуни-маски какие-то. Уличная Коха в ахуе. Соня прекрасно представляет, что она чувствует. Сама приносит Оксане сухоцветы — она их любит очень, делает смешную нарезку из её интервью Урганту, дарит «Убийственную шутку», едва найдя её в комиксном.
На фоне того, что всё так замечательно, всё так ахуительно, становится ещё более стыдно за ту, ну, первую попытку. За Аню.
Поэтому сейчас она сидит за маленьким круглым столиком в кофейне у метро. Мешает нервно свой каппучино. Не знает, что сейчас говорить, о чём общаться.
Звенит колокольчик на двери, и Аня заходит внутрь — на ней смешная куртка, парка, кажется, с капюшона на коврик перед входом сыпется снег, лицо красное, очки запотевают в мгновением. Видит Соню, щурится, а потом машет ручкой. Привет. Давно не виделись.
Берёт какао и присаживается к ней. Сразу болтать начинает:
— Бля, а я тебя когда у Мишки увидела, думала, обозналась: чё за каре, чё за шмотки, а это реально ты была, пипец.
Сонечка улыбается криво, взгляд опустив в стол:
— Прости, что не поздоровалась. Спешила.
Аня улыбается солнечно; на ней тёплый зелёный свитер, она выглядит счастливой и спокойной:
— Та не, ничего вообще, забей, ты лучше расскажи как ты, чё ты, какими судьбами в Питере?
И она рассказывает. Про всё, только вот Про Оксану молчит. Стрёмно. Оксану нынче вся Россия знает, а ей всё ещё стыдно даже дышать рядом с ней на публике.
— Я извиниться хотела за, ну, то, что в Хабаровске было, — как только начинает об этом говорить, так сразу запинаться начинает, предложения выходят отрывистые, скомканные. — Я надеюсь, что ты не парилась слишком из-за этого. Долбоёбкой была, да и период в жизни был не очень.
Анина рука внезапно мимолётно накрывает её ладонь, лежащую на столике:
— Та не переживай вообще, всё в порядке, — рука пропадает, остаётся лишь лёгкое ощущение тепла на коже. — Это такое всё подростковое было. Я сейчас уже в отношениях с девочкой, Кариной, у нас всё хорошо.
— Я тоже, — кивает Соня. — Оксана зовут.
Потом пересказывают друг другу разное, смешное из их раздельное молодости, ржут, вспоминают старые шутки и заканчивают друг за другом фразы. Тепло становится, уютно. Поэтому когда Аня предлагает взять вино и пойти погулять по городу, Соня не отказывается. Ей кажется — один шанс такой в жизни, больше не увидятся. В итоге, берут две, и Аня проводит Соне импровизированную экскурсию: показывает свои любимые дворы центра, чё-то из истории Петербурга вспоминает.
В одном из таких дворов они зависают, допив вторую бутылку. Сидят на заброшенном фонтане. Соня ногой пинает снег, Аня смотрит в звёздное небо долго смотрит. Говорит, повернув к ней в голову:
— Помнишь, у Нойза?.. «Вселенная бесконечна»? Как ты думаешь, есть вселенная, где у нас что-то получилось?
Это откровение по сердцу прям режет, хоть сказано вроде шутливо, хоть вроде давно ничего не чувствуешь. Соня смотрит ей в лицо. Огоньки из окон домов на её очках отражаются звёздами. Анечка всегда была такой красивой, но со взрослением угловатые подростковые черты ушли, она стала ещё миловиднее. Карина, интересно, ты её любишь? Для тебя же лучше будет, если любишь.
Её губы Соня находит почти наугад. Аня отвечает на поцелуй так, как будто точно знала, что так и будет. Целуются недолго, но по-взрослому; Аня её за губу кусает. Соня отстраняется, и тоже нос к небу задирает:
— Надо было гештальт закрыть, прости, — поясняет, и голос к концу тирады срываться начинает. — Столько раз думала, как наконец поцелую тебя в этом Питере ёбаном, столько представляла, что мне это даже сниться начало. Я же тебя правда любила, Ань. Я просто не умела, ну, не умела иначе.
Анечка молча её обнимает, тыкается носом в куртку. Так и сидят.
Когда Соня приходит домой, то бросает Оксане сухое «привет», и сразу идёт в душ, где час стоит под обжигающими кожу струями.
***
Их идиллия не портится, потому что Соня ничего не говорит. В жизни, блять, не собирается. Было и было, главное — прошло. С Аней видеться больше не собирается, а поэтому похуй. Оксанка не поймёт, почему Соню перёдёргивает периодически, и на балконе она курит с ебалом вселенской грусти, а потом целует Оксаночку нежно-нежно, трахает долго и трепетно, всю спину ей выцеловывает. Соня сама не поймёт. Отходить будет пару недель, всё пытаясь себя убедить, что такое бывает и ничего страшного не произошло. Новый год празднуют с размахом. Едут всем Оксановым балаганом в Москву, снимают рестик. Соня знакомится с Олежкой и Ромой, они оказываются мега клёвыми ребятами, беларусской группой, раскрутке которой помогает Оксана своей медийностью и своими деньгами — и в начале вечера, до банкета, она тусуется исключительно с ними. Рома стелит ей тонкую-тонкую дорожку чего-то, Соня благодарно нюхает. Она не хочет объебаться, но быть чуть навеселе, чуть более раскованной, более живой — самое то. Дорога Ромы длиннее и толще — жаль, что потом быстро оборвётся. Оксана гладит Соню по коленке, сидя во главе стола. Напротив неё Ваня Рудбой, рядом — Женя, Порчи, Рикка, все свои. Ей приятно, что она тут, а не среди остальных, едва знакомых ей людей. Всё хорошо. Жужжит телефон, Соня открывает вк и видит сообщение от Анечки: «смотри, это Гриша» — и фотка огромного рыжего кота, которого она на руках держит, улыбаясь скромно. Листает фотоплёнку в поисках фотки с кошкой, где она не рядом с Оксаной. Находит: «А это Коха» «надо их спарить» «прикинь, какие котята выйдут» Нам бы самим при этом не спариться, думает Соня, откладывая телефон. Перестать думать об Ане — сложно. Особенно, когда она постоянно напоминает о себе. От этих мыслей её отвлекает рука Оксаночки, которая с её колена ползёт на внутреннюю сторону бедра. От лёгкого возбуждения передёргивает. Звенят куранты, все чокаются шампанским, а Соня — яблочным соком, не хочет мешать порошок с алкоголем. Поздравления, пожелания, и ей говорят тихо на ухо: — Хочу провести весь следующий год с тобой, — и от этой приглушеной искренности по спине бегут мурашки. Соня чокается с ней и улыбается. Секс в красивом туалете оказывается совсем не противным, скорее, захватывающим — особенно когда Оксаночка дрожит в её руках после оргазма.***
«Бутербродская» и «Валя Дядька» снискивают популярность в андерграудных кругах. Соне прикольно: она то грустные песенки пишет, то весёлые. По пьяне пишет несколько гениальных текстов, где подставляет в песенки имя Окси. Интернет воспринимает это за критику, Соня только ржёт. На Дваче кто-то раскапывает фото на тапок, где они гуляют где-то в центре Питера — ей его отправляет Аня с лаконичным: «ЧЁ?» «ЭТО ТВОЯ ОКСАНА?» Соня: «:)» Её Оксана. Звучит странно. Как будто Оксана чья-угодно, только не её. Недавно ездили в Икею, словно нормальная пара. Купили плед, ароматические свечи, набор бокалов. Соня выторговала фрикадельки — было вкусно. Она практически на попечительстве Оксаны, на самом деле, её зарплата — на безделушки, как у жён богатых стариков. На сиги там, на пятку, на очередные говнарские ботинки или билет на концерт каких-то странных музыкантов. Соня не жалуется, Соне заебись. Живут на два города — Питер и Москву. Привыкают спать в апарт-отелях. В Питере начинает больше появляться в своих старых компаниях. Тусуется с Джигли и Анечкой. Даже вместе какой-то рэп пишут, иронично-подъездно, дорожно-конопляный. У хуёвого микро чувствует себя на своём месте. С Андреем Замаем душевно говорят, она ему про жидовку рассказывает — всё равно по инету разойдётся. — А ты её любишь-то? — предательски спрашивает Андрей. Приходится по-лисьи улыбнуться, глаза сощурив: — А я ебу? По опыту своей жизни остаётся лишь судить, что поймёт она это только после того, как Оксана её кинет. Ждать этого — мучительно, каждое тёплое слово, каждое прикосновение ощущается как колотая рана. Даже когда ей хуёво, она к Соне добра. Даже когда её до белого каления доводят Олежик с Ромой, злость на Соню не переносит, всё выливает на друзей. Наверное, это плохо? Ну, в горе и в радости, типа. В следующий раз Оксана едет в Москву без неё: она ссылается на загруженность на работе, хоть там никогда загруженностью не пахло.***
Они с Анечкой накуриваются, лежат в обнимочку — трава хорошая, тянет на тактильность и любовь ко всему миру. Её хата Соне очень нравится: всратая питерская съёмная квартирка со старой планировкой. Потолки высокие, окна на кухне выходят на серую стену. В обнимочку — не по любовному, чисто по-братски… или по-сестрински? Хуй знает. Мозг работать не хочет. Хочет размазаться по черепной коробке, придумывать рандомные строчки и слушать музыку. На фоне играет Бабангида, как в старые-добрые. Соня поворачивается чуток и носом утыкается в волосы Ани. Пахнет яблочным шампунем, но, самое главное, сквозь парфюмерную отдушку — Хабаровском. Родным и знакомым. Аня вся как этот город. Иногда волком смотрит, обижается непонятно на что, резковатая в высказываниях — «графоманка ебучая твоя Окси, без обид, книжка говно», но такая уютная иногда. Иногда так приласкает, успокоит, что кризис личности отступит ещё на пару месяцев, даст ещё пожить. С ней говорить приятно. — Мне с тобой так хо-ро-шо, — признаётся Аня, голову у неё на груди пристроив. — Как будто домой вернулась, понимаешь? Выйду за порог — а там знакомые многоэтажки панельные. — Мне тоже, Аня, — трава плавит мысли и достаёт наружу всё забытое. Думали ещё опустить водник. Хватило всего пары косяков, в итоге. Аня, забывшись, рассказывает об учёбе на философском, а Соня тонет в её голосе, толком не слушает. — Сонь, а чё дальше? — тянет Анечка, на ощупь находя её руку. Цепляет её, сжимает ладонь в своей. — Дальше будем всё игнорировать? — Игнорировать чё? — тревога бьёт резко, ведь понимает о чём, сердце в груди начинает стучать так, что в горле чувствуется. — То, что нас друг к другу так же тянет. Отрицай сколько хочешь, я же знаю. Соня поднимается на кровати, сбрасывая с себя руки. Анечке похуй — она подтягивается за ней, запускает руки под рубашку, считает рёбрышки. Носом трётся о шею, прикусывает загривок. Знает, что не откажет. Ловит её, блять, в этот кризис отношений. Находит нужные струны. Родное. Знакомое. Понятное. После этого Соня кидает её в ЧС и не видит пару лет.
