Усталость от этого бренного мира

— Доброе утро, храпун, — недовольно пробурчала я. Трудно быть довольной, когда тебе под ухо всю ночь храпят, а я ведь так ненавижу храп! — Доброе, — сонное ответил мне Мицуя, протирая глаза руками. Он свесил ноги с кровати пытаясь привести себя в чувство, и хотя бы немного в божеский вид. Спасибо мама родная, что он надел вчера трусы. Уж не знаю когда, может пока я мылась, но его открывшийся отельный халат проявляет обзор на белые трусы-боксеры с головой железного человека. — Иди умываться первым, я еще поваляюсь, — а точнее дам себе возможность отдохнуть от его храпа. — Ты как, нормально спала? — Прекрасно, — ответила я усталым, изнуренным голосом. Приеду домой и завалюсь в кровать. Хотя нет, надо еще к Ацуке сходить, узнать что и как там. Она за всю ночь так и не перезвонила, хотя телефон я держала на полу на своей стороне. Удивительно, как же быстро можно выйти из душевой, когда тебе не нужно накладывать себе по пятьдесят масок и нет возможности почистить зубы — вчера я совсем забыла, что этот отель не предоставляет даже зубную пасту, что уж говорить про щетку. — Ты переодеваться не будешь? — спросил Мицуя, аккуратно ставя принесенный нам завтрак на тумбу возле кровати. — После того как поем. А что такое, не нравятся мои ножки? — хитро улыбнулась я, игриво приподнимая подол халата вверх по своей волосатой ноге. Ну не бреюсь я, господи, слишком много времени это сжирает. Зато! я каждое утро мою свою шею и руки по самый локоть. Привычка еще от моего биологического отца. — Да не, мне как-то на самом деле без разницы, — пофигистично пожал он плечами и откусил тост. — Волосы растут на каждом человеке, в том числе и на девушках, так что не вижу смысла смущаться или стыдиться их. Кстати, ты поэтому никогда не подворачиваешь юбку? — Нет, — и отхлебнула уже теплого кофе. — Просто мне продувать будет, неприятно. — А, ясно, — и тепло рассмеялся. — Действительно веская причина, ничего не скажешь. После хорошего завтрака (нужно было заказать еще по кусочку нам) мы заправили постель и вышли из номера, сдав ключ девушке. Возвращаться обратно все равно нет никакого смысла, после пяти закончится время аренды, а мы к этому времени может уже вернемся к себе, в Минато. Еще раз прошлись по набережной, теперь уже при свете дня смотря на тихую гладь воды, в которой уже пожилые рыбаки добывали рыбу. Не думаю что на продажу, скорее себе на стол в качестве трофея на ужине. Один из них даже пытался нас приобщить к рыбалке, но мы смогли слинять, не обидев при этом милого дедулю. Кстати, что удивительно, даже при своем криминальном настоящем (ведь всем уже давно известно, что Токийская Свастика распространяет наркотики, а Мицу — один из командиров), он, тем не менее, очень уважительно относится к старикам, чего нельзя сказать обо мне. Не то чтобы я как-то грубо с ними обходилась, просто мое мнение состоит в том, что если человека и уважать, то исключительно за дело, а не возраст. То что они прожили на несколько десятков лет больше меня не делает им чести и не сообщает мне о их мудрости жизни. Можно и в девяносто лет считать, что бить детей — норма, абсолютно наплевав на то, что очень многие при таком воспитании заканчивают жизнь если не мгновенным самоубийством, то самым медленным и мучительным — через каждодневное распитие алкоголя. После прогулки у моря, занявшей у нас около трех часов, мы пошли в город, где надеялись отыскать достопримечательности. Денег на платные развлечения в виде океанариумов или смотровых башен у нас не было, зато поездили по храмам, где помолились каждый о своем и сходили в кафе с кроликами и котятами. Сделали несколько фотографий, в то числе и на набережной, купили сувениров (у Мицуи денег не было от слова совсем, так что я «одолжила» ему некоторую сумму, на которую еще и заправились), да вернулись на трассу, ведущую в Токио. По дороге ему позвонил всем известный Непобедимый Майки, который потребовал, чтобы тот приехал на незапланированное собрание командиров. Я, не специально, подслушала разговор и ужаснулась тому, как Майки разговаривал со своим другом. Нет, мне понятны такие понятия и разделения между боссом и подчиненным, но даже те не позволяют себе так разговаривать с нижестоящими, как Майки — с Мицуей, и это с учетом того, что те как бы давние друзья. Уж очень у меня чесался язык сказать пару язвительных замечаний о его славном «друге» Майки, про которого он рассказывал почти всю прогулку у моря, но отметив его изменившееся лицо на отстранённо-холодное, я передумала. Я не боялась, просто к чему доводить человека, который и так уже заведён пуще прежнего? — Ты знаешь где Кирошиха живет? — крикнула я. Он покивал головой. — Высади меня возле ее дома, но лучше подъезда. И вот, все так же молча как и при прошлой поездке, мы въехали не только в город, но и в префектуру Шибуя, где проживает сама Ацуки. Даже не попрощавшись, тот рванул в своем направлении, известном лишь малому количеству людей и я не вхожу в их число. Возле двери квартиры Кирошихи, где я еще не бывала, но хорошо знала адрес, я слышала женскую и мужскую ругань, которая достаточно удивительна для меня как японки. Я нажала на звонок. И молчок, длившийся точно не меньше полминуты, пока мне не открыли входную дверь. Это оказалась женщина в возрасте около сорока лет в… ночнушке? В принципе плевать, не мое дело кто и когда встает с постели. — Извините, мы вам помешали? — пригладила женщина свои взлохмаченные волосы, пытаясь придать им нормальный вид. — Эмм, нет. Я к подруге. Ацуки дома? — даже извиняться не буду. — Ох, да, конечно. Подожди секунду, хорошо? Ты ведь ее одноклассница? Кажется, тебя Сакура-чан зовут? — как удивительно с «вы» на «ты» люди переходят. Хоть бы спросила разрешения. — Да, это я, — ничего не выражающим тоном ответила я. — Она много про тебя рассказывала, — продолжала она трещать. — Ты, кажется, ей по истории и географии сильно помогаешь? Я хотела тебя поблагодарить за ее повышение оценок, только не знала как с тобой связаться. Может, ты хочешь фруктов каких? У нас яблоки и даже клуб… — Извините, — перебила ее я, — но у меня срочное дело к Ацуке. Это связано со школой, мне нужна ее помощь. — Ох, да, конечно, я совсем забылась, — неловко рассмеялась она, начиная блуждать взглядом по разным углам. Ей было очень неудобно, вот что я видела. — Только вот, ее дома сейчас нет. — Как же нет, если вы сказали, что сейчас позовете ее? — в скептическом жесте приподняла я бровь. Что же там случилось? — Ох, правда? — хватит уже охать, женщина, вы не на выставке. — Да, точно. Я забыла, что она вернулась несколько минут назад, прямо перед твоим приходом. Сейчас позову, — уж часто ты что-то забываешь… И закрыла дверь перед носом. Это тоже вызвало у меня малость подозрений. Ни одна воспитанная японка, даже я, никогда не станет хлопать дверью перед носом гостя, а попросит пройти в квартиру и постаять в прихожей. Я стояла долго. Правда, мне пришлось ждать аж целых пять минут для того, чтобы дождаться подруги, и это с учетом того, что ей даже переодевать не нужно — передо мной ведь в квартиру вернулась. Что она так долго делала там я не знаю, но волосы у нее полностью сухие, а сама стоит в домашней пижаме. — Привет, — улыбнулась я. — Спустимся вниз? — Э, нет, лучше здесь, — а сама руки вытирает о штаны. Ладони что ли вспотели? С чего бы это? — Да ладно тебе, у меня там огромные пакеты с продуктами стоят, не оставлять же их без присмотра? Минут на десять-пятнадцать спустимся, поговорим. Не виделись с пятницы ведь, — бодрым тоном сказала я, а сама взяла под локоток и повела вниз по лестнице. Не знаю что там у них стряслось, но выпрашивать это прямо перед дверью квартиры, где находятся еще и родители, я считаю абсурдом. Вдруг подслушивают, желая узнать о тайнах дочери? Нельзя ведь отрицать этого, учитывая их неадекватность со слов самой Ацуки. — Ну колись, что произошло? Чего приходила вчера ко мне? — села я на лавочку, положив пакет с сувенирами себе на колени. — Ты уж извини, но я в Иваки была. И почему не перезвонила? — Н-ничего не с-с-случилось, — не припомню, чтобы она была заикой. — Эй, все нормально, — взяла за плечи и посадила на лавку, и принялась руками тереть по спине, чтобы успокоить. У нее же сейчас истерика начнется! — Все хорошо, вокруг тебя нахожусь только я. Ты можешь мне доверять, — монотонным, успокаивающим голос тщательно выговаривая каждый звук слова говорила я. Может, у нее вообще паническая атака сейчас начнется? Я же не знаю, как в таком случае помогать человеку. Разве что дать подышать в пакет. — Никто тебе не причинит вреда, пока я нахожусь рядом, видишь? — и тут ее прорвало. Не знаю, паническая атака это или нет, но я прижала ее голову к своей шее и обхватила руками за все тело, давая возможность выплакаться. Пусть мы и знакомы не так давно, лишь несколько месяцев, но я видела как она расставалась с парнями и как после этого себя вела, так что это точно не случай ее разорванных отношений с Акифом, — или как там звали этого турка. Она буквально едва ли не кричали во все горло от всех тех чувств и эмоций, что копились внутри нее, а в это время моя футболка успела стать такой соленой, что можно в ванную ее кинуть, и будет чувство, словно в море купаешься. Точно вам говорю. — Эй, все хорошо, я рядом, — когда она чуть успокоилась, я стала чуть покачиваться из стороны в сторону, как это часто делают мамы с младенцами. Это вызывает успокаивающий эффект на любого человека. — Расскажи мне, что произошло, и я постараюсь помочь тебе. — Ты не сможешь, — шмыгнула она носом. — Не получится. — Откуда же тебе это знать, если я даже не пыталась? — тихо говорила я. — Для того, чтобы доказать или опровергнуть твои слова мне нужны объяснения, а после я могу начать действовать. — Я пыталась… Но даже у меня не получилось! Я сдалась… — и завыла мне в шею. — Ты не сдалась, у тебя просто кончились силы. Это нормально. Не существует человека, который мог быть бежать десять тысяч километров без остановки. Ты просто дала себе немного времени отдохнуть, понимаешь? Но тебе нужно передать эстафету, и это я. Помоги мне. — Не-е-ет, — хныкала она. — Я сдалась. Не остановилась. — Если бы это было так, то ты бы сдалась еще в самом начале не пройдя и четверти пути, а финиш уже не за горами. Ты долгое время соревновалась одна, без помощников, коллег и напарников, позволяя соперникам в каких-то местах обгонять тебя, но сейчас я здесь. Пора понять, что и я одета ту же форму, что и на тебе сейчас. Дай себе возможность набраться сил, пока я продвигаю нашу команду вперед. — Хорошо, — и засопела носиком. Еще минуты три мы сидели в тишине, пока она подбирала слова для разъяснений. — Это началось еще в-в средней школе, — заикалась она теперь уже не от страха, а от отпустившей ее истерике. — Я тогда с одним парнем хорошим познакомилась, мы встречаться стали. У нас все было хорошо. Он мне даже цветочки дарил, представляешь? — неловко рассмеялась она, оторвавшись от моей шеи и вытирая нос, полный соплей, внешней стороной ладони. — Но это не понравилось папе. Он считал, что я еще слишком мелкая для этого, и впервые ударил меня. Я никому об этом не говорила, люблю ведь его, — о, это что, нарушение психики, или проявление стокгольмского синдрома? Мой биологический батя пытался меня ударить в одиннадцать лет, но мое «только посмей, и отправишься в тюрягу» быстро его остановил. Все же не зря я гений, раз с пяти лет вместо вопросов о «голубом небе» я выпрашивала о законах и своих правах. Ни одному человеку в мире не позволено поднимать на меня руку. — Папа просил меня расстаться с ним, требовал этого. Грозился, что переведет в другую школу. Я поддалась уговорам, так что уже через четыре месяца мы перестали быть самой "милой" парой в школе. Потом второй парень, и папа уже ударил меня по лицу — до этого только по заднице ремнем. Пришлось прогуливать школу две недели, пока синяк полностью не сойдет. А учителям родители сказали, что я из дома в школу выходила, но, как они поняли, прогуливала. Никто из учителей даже вопросами не задавался, как послушная девочка, что никогда даже не уходила спать в медпункт, вдруг стала резко прогуливать. С тем парнем я тоже рассталась под уговорами отца. Третий, четвертый, пятый… Даже и месяца не проходила, как я под давлением или сама бросала, или со мной переставали встречаться, прознав про "легкодоступность". Типо, я со всеми уже перевстречалась, — каюсь, и за мной такой грешок есть. Взять хотя бы то, что я думала, что все одноклассники прошли через нее и ее поцелуи. — Один раз папа даже сказал, что я всю жизнь с ним проживу, даже если мама уже в могиле будет. Что нечего мне любить других мужчин, когда есть он, — и всхлипнула, спрятав лицо в ладонях своих рук. Для меня это странно. Ладно, ты считаешь свою дочь еще маленькой для такого, но… можно ведь поговорить, объяснить, что у нее еще все впереди, и таких парней будет валом. Но то что она рассказывает больше походит на помешательство, собственничество, ревность. Я, конечно, слышала о таком феномене, но он касался матерей и сыновей, но чтобы отцы к дочерям? И это отец, который и видеться то с дочерью лишь раз в день на двадцать минут? Он здоров вообще? И что значит «нельзя любить других мужчин, когда есть он»? Он воспринимает дочь как… жену? Педофил что ли? — Но все это было до Акифа. Он… идеальный, понимаешь? Понимающий, добрый, нежный. Даже говорил, что познакомит с родителями и заберет к себе, в Турцию. У него там и дом собственный есть, и у родителей со старшим братом бизнес совместный. Работа для него всегда найдётся, — стала она не то чтобы икать, а немного «подрыгивать», как это часто случается с людьми, которые пережили истерику. — У него мама приехала позавчера, я к ним домой ходила. А потом пришла и… маме рассказала. Думала, что она хотя бы здесь меня поймет, — и зарыдала пуще прежнего. — А она все заладила "им рабыня нужна, им рабыня нужна". Как будто… я только для этого и была создана, а то, что он меня полюбил по настоящему и искренне — чушь собачья. Она вчера все папе по телефону рассказала. Он сказал, что дома меня запрет и не выпустит, пока про этого гайдзина не забуду и перестану вести себя как дура. Как раз после этого и пошла к тебе, думала, может ты меня поддержишь, ну и… дашь переночевать, если честно, — стала прятать она глаза. — А дальше? Что произошло, раз ты вернулась домой? Помимо меня ведь есть и другие ребята, готовые прийти к тебе на помощь, когда это не могу сделать я. — Папа поймал. Он отпросился с работы и мы случайно встретились возле торгового центра, где он мимо проходил. С-схватил и повел домой. Я кричала, плакала, а он всем прохожим говорил, что я от рук отбилась и нахожусь в пропаже уже неделю. Он-они поверили, представляешь?! — воскликнула она, словно не до конца веря в сказанное. Не желая принимать действительность. — Только потому что у меня крашенные волосы, открытая одежда и вообще я не выгляжу скромницей, они поверили его словам! Как будто… я преступница, а моя внешность — это клеймо, — совсем тихо прошептала она убитым голосом. — Он у меня телефон отобрал, — в этом моменте я сама достала телефон и нажала пару кнопок, пока она вновь спрятала свое лицо у меня на груди, — не знаю только, поставил на зарядку или нет. Раз ты звонила, значит еще рабочий был. А меня… меня он на цепь посадил, — и задрожали у нее плечи от ужаса осознания. — Обмотал вокруг талии, не снять вообще, и прикрепил к кровати. А она у меня железная, старая, понимаешь? Даже не сдвинуть с места. И поставил тазик, чтобы я туда в туалет ходила. Словно я собака какая-то. Хотя нет, к ним даже лучше относятся. Я даже слышала, что он приказал маме кормить меня раз в день, потому что «раз она не подчиняется своему отцу, то и еды, на которую я зарабатываю один, она тоже не получит». А я пыталась устроиться на подработку. Мне даже школа разрешение выдала, подумали, что я исправляюсь, а он… он просто разорвал его на мелкие кусочки, и сказал, что женщина не должна работать. Для этого ведь есть мужчины. Я его сейчас так… ненавижу, — призналась она наконец. Мне хотелось ей сказать, что отец ее не любит, видит ее лишь как вещь. Но… не могу. Она сейчас и так не в самом лучшем психическом состоянии, это только ее или добьёт, или вызовет отторжение ко мне, а такого допустить нельзя. Придет время и в дали от «папаши» она сама все осознает и поймет. Надеюсь только, что психологи не будут сдирать с нее три шкуры за сеанс. — Я поняла. Я помогу тебе, — погладила я ее одной рукой по волосам, а другой по спине, которая после моих слов словно скинула с себя килограммов сто, перестав быть такой напряженной. — Как?! — подняла на меня она свои красные, измученные глаза. — Ничего не получится, надо смириться. Я… я и с Аки-Акифом расстанусь, только чтобы вновь не се-сесть на цепь. — Не придется. Если все получиться, то ты не только со своим парнем останешься, но даже отец перестанет требовать, чтобы ты его бросила, — максимально уверенным голосом придавала я ей сил. Что ж, если мой план не удастся, то я подключу своего папу, он то уж точно сможет повлиять на эту тварь, которая все еще, по неизвестной мне причине, населяет эту землю. Нужно только верить в собственные силы, и не дать заметить, что я волнуюсь или боюсь. — Пойдем. Пойдем, все будет хорошо, — тянула я ее за руку, готовую вновь вернуться к истерике, потому что не верит в меня. Нет веры у нее в то, что я могу что-то сделать, как-то повлиять на ее судьбу. — У нас все получится, идем. Она поддалась мне и уже вместе — я крепко держу ее за руку, пока она всем телом жалась ко мне, будто отпустит — и вся надежда на изменения тут же угаснет. Уже возле двери она стала качать головой и вторить «его не изменить, надо смириться, я всю жизнь просижу на цепи». А я в это время вновь достала телефон и нажала только одну кнопку. Постучалась в дверь вместо нажатия на звонок. Минуты три была полная тишина, пока не послышался щелчок замка и не показалась макушка той самой матери, которая уже давно должна была заметить нездоровую тягу своего мужа к их дочери. Хотя может быть заметила, только… ничего не делала? И такие случаи ведь тоже не редки. И таких я ненавижу больше всего на свете. Не люблю безразличных людей, ведь именно они — самые опасные. — Ацуки? Вы закончили говорить? Заходи домой, — а сама пыталась схватить ее за руку и втащить в квартиру, так до конца и не открыв дверь. Чтобы я не успела проскочила? Так и я не палочка или Дюймовочка. Я — танк, который идет напрямую! Схватив за ручку, резко и сильно потянула на себя, заставив женщину перестать прикрываться дверью. Перестать прикрывать свое гнилое лицо от моего праведного гнева и злости. — Где ваш муж? — Зашла в квартиру, захлопнула дверь (пусть мне и хотелось, чтобы все всё услышали и порицали эту семейку, но Ацуки еще живет с ними, нельзя портить ей репутацию), и не разуваясь прошла в гостиную. — Где он? — обернула я к даме, которая с трудом плелась за нами. Может она и сама получала удары, но ее мне не жалко. Она взрослая у которой есть собственный мозг, а Ацуки еще маленький ребенок, который видит своих родителей как богов. Все дети видят их такими, просто большая часть только до подросткового возраста, и лишь единицы как Ацуки — до старости. — Если вы сейчас же не вылезете, то эта аудиозапись пойдет вместе со мной в полицию, — и запустила запись. В удачном моменте я стала все записывать и там сразу становиться известно и про цепь, и еду и все остальное. Стоило только пару предложений услышать, и тут же из боковой двери выглядывает мужчина, выглядящий вполне себе прилично: аккуратная прическа, хорошо подобранный офисный костюм, и на лицо не дурен. И кто мог знать, что за таким лоском прячется сама тварь, пока другие люди осуждают Ацуки за внешность, но сама она чистый ангелок? Вот уж действительно, не суди книжку по обложке. — Слышали, да? — усмехнулась я его безразличным, пустым глазам. — Это запись уже на пороге полиции, пока вы сами увольняетесь с работы и готовите мыло с веревкой. Но у меня есть предложение. — Какое? — Прекратите трогать Ацуки. Она будет встречаться со своим парнем, вы не смеете поднимать на нее руки — только лишь ее жалоба, и вы уже в тюрьме, — вы не станете требовать, чтобы она его бросила. Вам все понятно? Может разъяснений каких нужно? — с вызовом посмотрела я на него. — Все… предельно ясно, — выдавил он из себя слова. Да у него даже голос красивый. Неудивительно, что эта женщина запала на него. — Тогда мы друг друга поняли. Достаточно лишь ее маленькой жалобы… — договаривать я не стала, и так друг друга поняли. — Ацуки, бери вещи, от меня завтра пойдем в школу, — повернулась я к подруге, которая все это время жалась ко мне, боясь даже поднять лицо на своего отца или мать. — Переночуешь у меня, я тебе и с домашним заданием помогу. Ты ведь его не делала? — пыталась я ее отвлечь. — Нет. — Ну вот, а у меня все готово еще с пятницы, помогу. А вечером фильм посмотрим вместе с чипсами, хорошо? — Да. Пойду собирать вещи, — и ушла к себе в комнату, дверь от которой находилась не так далеко от того самого отца. — Я надеюсь, к завтрашнему дню никакой цепи и тазика в ее комнате уже не будет? — тихим угрожающим тоном сказала я. — Если она по какой-то причине станет прогуливать уроки, не важно через день или месяц, то я все равно докопаюсь до правды, и все равно отправлю вас в тюрягу. Обоих, — и повернулась к женщине. — Вас, как соучастника, вы же это понимаете? Мне покивали и вновь спрятали свое лицо за волосами. — Кстати, что вы там говорили про яблоки и клубнику? Особенно про ягоду? Я ее жуть как обожаю, — и зажмурилась от счастья. От Кирошихи мы уходили с тремя пакетами и одной сумкой: в одной из них гостинцы, во втором школьная одежда Ацуки и нижнее белье с пижамой, а другой пакет мой — с сувенирами. Ей богу, я буду с ними весь день ходить, так и не найдя места, где можно скинуть. Кто-то может задастся вопрос — почему сразу не пошла в полицию сдавать этих тварей? Только вот никто не подумал о будущем самой Ацуки. Если их посадят — а их посадят, если дам послушать запись полицейским, — то у Ацуки сразу же пропадает возможность получить хотя бы образование за старшую школу, потому что она платная и достаточно дорогая. Во-вторых, никакой детский дом ее не заберет, и все что ей останется, это самой себе покупать еду и одежду. В третьих, пропадает медицинская страховка, потому что она тоже не бесплатная и ее нужно оплачивать постоянно. В четвертых, она с родителями живет в съемной квартире (это она упоминала один раз), а квартирка хорошая, значит — дорогая, которую сама Ацуки не потянет со своей подработки. В пятых, с репутацией «сидевших родителей» ее на вряд ли кто-то возьмет замуж, как максимум, что ее может ждать в таком случае, это бухающий муж, который будет постоянно поднимать на нее руки и насиловать против воли. Так что да, пусть живут эти твари, а дальше я уже сама попытаюсь вытащить Ацуки из этого болота. Ками-сама, дай мне сил для этого...