Наедине с собой

Устало плюхаюсь на спину, напротив тебя. Всё тело ломит, словно вывернули наизнанку. В прочем, это же была моя умная идея — начистить тебе морду. То, что пострадала и моя — вполне ожидаемо. Натужно выдохнув, из последних сил приподнимаюсь, опираясь о пол локтями, и неприкрыто изучаю тебя: рассечены обе скулы, из носа — кровь, порванная ветровка, чёткие укусы на руках… — Красавец? — щеришься, и кровь, стекая по лицу, попадает в рот, отчего выглядишь ошалело, почти безумно. Уверена, мой вид не лучше, хоть и все раны — не на лице. Это такая извращённая вежливость? Тоже с генами и социальным молоком вливается с детства? Не смешная шутка — мне чертовски смешно. Не торопишь. Ждешь, пока со смехом — поначалу тихим и горьким, затем — истерическим и отчаянным, наконец — злобным и презрительным — выйдет всё, что разъедает меня последние несколько лет. Хотя, так быстро не выйдет, конечно. Но даёшь бесполезный шанс. — Так, объединимся? Снова повисает молчание, и каждый — в своих-наших — мыслях. Очередная перепалка, где на твои рациональные аргументы приходится с десяток хаотичных моих. Мир — не наша стезя. Созидание, смирение, принятие — за ними ничего не стоит не в нашем случае. Гнев — моё всё, и так страшно от него избавиться, что закрыться в себе — проще, ввязаться в драку — проще, всё, что угодно — проще, чем отпустить гнев. Бросаю взгляд на его руки: сквозь свежие следы от зубов проглядываются белые полосы. Некоторые — почти неразличимые, некоторые едва ли получится замазать даже тональником, да и сквозь татуировки — очевидны. — Я не предлагаю тебе мира. Ты права, он не для нас, — звучит иронично, слишком привычно. Наверное, именно поэтому не хочется отталкивать протянутую руку. — Мы уже доказали, что ничего с тобой по отдельности не стоим. Почему бы не сделать то, что не нравится нам обоим? — Жениться? Ты выразительно поднимаешь бровь. Не смешная шутка — мне чертовски смешно. — Хорошо, — неохотно соглашаюсь. — Но оставь мне шанс на бегство.