Наедине с собой

Сознание возвращается медленно — не спешу открывать глаза. Сложно думать: голова разрывается от боли и беспорядочных мыслей. Пахнет деревом. Холодно. Больно. Всё болит. Трудно дышать. Паникую — острая боль пронзает виски. Только усилием воли не позволяю себе очередное необдуманное — слишком поспешное движение. Осторожно. Руками — к лицу. Непроизвольно замираю, стукнувшись кистями о доску передо мной и — точно — словив пару заноз. Вместо раздражённого «чёрт» — невнятное мычание, а губы жжёт огнём. Теперь придётся открыть глаза. В кромешной темноте не могу разглядеть собственного носа — от этого чуть спокойнее. Уверена, я бы не хотела сразу узнать, насколько безвыходно моё положение. Снова — руками к лицу. Медленно. Сначала — губы. Раз, два… шесть стежков. Аккуратные, нить не толще волоса. Пытаюсь разжать губы — на пальцах кровь. Нить режет кожу не хуже лезвия. Наверное, закричать получится, только после лицо будет походить скорее на неудачную копию Лавкравтовского Ктулху. Глупая шутка — смеюсь, выравнивая дыхание. Поняла-поняла, кричать — крайний случай. Ощупываю стенку перед собой. Близко. Справа и слева — тоже стена. Похоже на гроб? Отнюдь. Больше на коробку для хомяка, которого я похоронила в детстве. Хотя ему всё устроила как надо: воспоминания о чудесно проведённом времени, плачь на гробу и небогатые, но всё же поминки. И к чему я это? — едва ли мне стало бы легче от чьих-то почтений. Скребусь ногтями о необработанное дерево. Затем — удар. Ещё один. Чуть сильнее. Крышка не трясётся, не сдвигается ни на миллиметр. Трудно дышать — спокойнее, милая, спокойнее. Не могу. Отчаянно бью руками по крышке. Колени тоже пускаю в ход, пока не начинаю задыхаться. Чёрт. Я же смотрела фильмы о спасении из-под земли. Как же там выбирались люди? — вперёд ногами. В этот раз смеюсь не дольше секунды, изо всех сил наваливаясь на крышку. Дрожу всем телом. Я не умру так, слышите, ублюдки, не умру! Тихий треск — крышка проседает под слоем земли, и я выдыхаю немного свободнее.