Наедине с собой

Хватаю воздух ртом, точно в последний раз. Затхлый запах. Тлетворный, сладковатый. Тошнит, но желудок пуст, на языке — желчь. Пытаюсь раскрыть глаза, но тут же плотно жмурюсь — в глазах песок. Не успеваю оглядеть комнату — вокруг темень. Или ослепла? Сил нет. Голова свинцовая. Невольно веду плечами, не ощущаю опоры, а руки безвольно свисают вдоль головы. — Какого…? — сдавленный хрип вместо хоть сколько-нибудь разборчивого голоса. Нет! Жмурюсь изо всех сил, и гул в ушах нарастает. — Тише-тише, чего ты испугалась? — успокаивающе тянешь ты. Ощущаю нежное прикосновение к голове. Гладишь мерно, задерживаешься на макушке, ерошишь волосы, а затем заключаешь в объятия. -Ка…ин, — получается сдавленно, с придыханием, но — плевать. Цепляюсь пальцами за толстовку, точно спасательную соломинку, да так сильно, что ткань начинает трещать. Сердце колотится, как сумасшедшее. Не могу верить чувствам: они обманывали сотни раз. Осторожно открываю глаза — облегчённо вздыхаю. Теперь — верю. Я в башне. Костяной башне без света и выхода. Там, где должна быть. Хочется смеяться, но на деле давлю глупую улыбку, смотрю восхищённо-благодарно и, конечно, плачу. — Не нужно, — медленно отстраняешься, беря лицо в ладони и вытирая выступившую на глазах влагу. — Не фальшивь. — Я не… — Не бойся. Поверь мне, — как никогда искренне. Так вкрадчиво, что, клянусь, едва ли в мире найдётся человек, способный отказать. Прикрываю глаза, ощущая смутное удовлетворение, а затем протяжно выдыхаю. — Да, вот так. Я помогу. Просыпаемся вновь — вокруг мрак. Привязаны за ноги к крюку на потолке — неплотно, можно сорваться. На удачу. Раскачиваемся, что есть сил — верёвка слетает с крюка. Наконец, на земле. — Я же говорил, что стоит попробовать довериться? А что я, по твоему, только что сделала? — тараторим подряд. Наверное, выглядит чудно, и от осознания этого тебе хочется смеяться, а я, как дура, поддаюсь нелепой шутке. — Тогда вперёд — на великие дела? Для начала давай выберемся, умник. Как скажешь, милая. Как скажешь.