Наедине с собой

Пламя свечи колеблется, пока держу над ним ладонь. Слишком далеко, чтобы почувствовать боль, но подсознание участливо подкидывает картинки с обугленной плотью, покрасневшей и покрывшейся редкими маслянистыми пузырями кожей. Рука так и подрагивает, когда я опускаю её на сантиметр ниже, ощущая слишком явный жар. Страха — нет, но рефлексы не отменить, и это заставляет меня нахмуриться. Впервые осознанно касаюсь границы между осознанным «пугает» и естественным «не кончится ничем хорошим», которые подавить куда сложнее всех остальных привычных чувств. — Это какой-то из перфомансов Павлова? — Скорее, Уотсона, — улыбаюсь. Держать руку над пламенем, пусть и на ощутимом расстоянии в пятнадцать сантиметров уже невозможно. — Для бедных. На самом деле никакого эксперимента нет. Как и наивного желания найти хоть что-то, что меня напугает. Как показала жизнь, она сама с радостью подкинет тебе пару ужасов, стоит только увериться в собственной неуязвимости, так что тестировать себя чем-то настолько примитивным — сродни пистолету у виска обречённого на смерть. — И его цель? Тяжело вздыхаю. Всё чаще ощущаю в груди пустоту. Такое банальное чувство, словно из грудины вырвали сердце, и теперь всё, что остаётся — это бессмысленно слоняться между терапией, пьяными вечерами и работой строго с семи-тридцати до четырёх-ноль-ноль. — Стать немного человечнее? — ложь даётся, как никогда легко, но она — не потому, что сложно сказать правду. Смутно осознаю, что не понимаю собственных эмоций и мыслей, подлинной кажется только боль в отдёрнутой, покрасневшей руке. У меня не получается даже скупого и неуместного «устала», только лицемерное «я в порядке» — от которого всего на миг легче дышать. Кажется, что легче. — Но я рада, что ты вернулся, — запоздалая на пару недель фраза звучит бесцветно, невольно улыбаюсь снова. — Всё же я буду рада поменяться. У меня с собой выходит ещё хуже, чем когда-то у тебя. — Тут нет «лучше» и «хуже», ты же понимаешь? — Нет, — тяну, качая головой. — Покажи.