Наедине с собой

Я с сожалением рассматриваю болезненно жёлтые обои, потёртые у двери, бледно пшеничный тюль, истрепавшийся по нижней кайме, две, стоящие в метре друг от друга советского вида кровати, аккуратно застеленные синими шерстяными — подобно тем, что были у меня ещё в детском саду — покрывалами с причудливым белым рисунком. От каждой детали веет обречённостью. Едва ли дело в заунывном виде и затхлом запахе, а вот твоя некогда презрительная улыбка, нескрываемое отвращение во взгляде до сих пор стоят перед глазами, отчего и мне самой от присутствия здесь становится не по себе. За окном картина не лучше — серая грязная улица с безликими многоэтажками, среди которых и затесалось ничем невыдающееся общежитие. — Наслаждаешься? Ты не был здесь много лет. Место, которое никогда не называл домом, совсем не изменилось, но мне становится немного легче, когда вместо ожидаемого раздражения вижу абсолютное спокойствие. — Если только чуть-чуть. Губы дрогнули в улыбке — ответ тебя забавляет, и в нём вижу куда большую благодарность, чем десять лет назад заносчивое, но вполне справедливое: «Что ты обо мне знаешь?!». Ты готов и вслух признать собственную неправоту, только для меня такая осознанность слишком непривычна. Отрицательно качаю головой — молчишь, на мгновение невесомо касаясь пальцами моей раскрытой ладони, а затем направляешься к выходу. Привыкну. Чуть позже. — Знаешь, мы можем к ней зайти? — тихо говорю, останавливая у двери. — Не думаю, что готов. Да и она не будет рада. Столь привычное «эта женщина» не звучит, да и в самом тоне больше раскаяния и грусти. Такой ты, вправду — в новинку. Сможешь когда-нибудь дорасти и до более уважительного? Например, «мама»? Впрочем, шутить совсем не хочется, и вместо ехидства — ожидаемая пауза. Проскальзываю в коридор, крепко хватая за руку и таща прочь. Хватит на сегодня самоуничижения. — Ну всё-всё, сегодня у нас много дел. Например… — Когда-нибудь мы из этого выберемся, — отзываешься глухо, перегоняя. — Обещаю.