Немое кино

Андрей чувствовал себя так, будто попал в немое кино. Это уже давно был не он сам, а его герой, вымышленный персонаж, в шкуру которого он так старательно лез, повторяя его след в след каждый шаг, даже понимая, что следующий низвергнет его в пропасть. Это чувство, когда срываешься с твёрдой опоры, желудок сжимает ледяной рукой, а к горлу подкатывает комок. И вот там, в самом низу, он окончательно им стал — игроком Германом из чёрно-белого допотопного фильма какого-нибудь Эйзенштейна. По бесконечной лестнице катится детская коляска. Немого кино, в котором он всё время молчал, а когда говорил, из его открытого рта вылетал только едва слышный шёпот, на который всё равно никто не обращал внимания. У его виска также немо выстреливал пистолет. Где-то на подкорке играла далёкая фортепьянная музыка. Он снова сидел за игорным столом, изломанный своим падением, разбитый и склеенный, чтобы было не жалко разбить снова. В тот раз ему выпала странная карта. Германа привезли с очередных подпольных игрищ. Он уже давно не отличал одни от других. Так же, как не отличал места своих существований между играми. Его держали в какой-нибудь комнатушке, или в подвале, или в гараже, или любой другой конуре, где он мог поспать, поесть, иногда вымыться или переодеться, стараясь не думать о том, как в последний раз услышит выстрел в своей голове. А после снова ехал со своим конвоем на очередной заброшенный завод или склад, чтобы выиграть для своих хозяев кучи денег, которые для него уже давно ничего не значили. Герман и за жизнь-то свою давно не держался. Кто-то из его хозяев говорил, что в этом его сила, секрет его успеха в русской рулетке. Но Герман-то знал, что дело было совсем не в этом. Сколько прошло дней? Месяцев? Лет? Веков? В тот день его хозяева что-то праздновали. Его как раз вели в очередную безликую комнатушку, когда всюду начали взрываться кровавые салюты. Будто на очередной игре все зрители разом решили поиздеваться над ним и дружно застрелились, а ему, как издёвку, оставили револьвер с пустым барабаном.

***

Этот налёт мало чем отличался от всех тех, в каких раньше приходилось участвовать Лёхе. Правда, ему не предшествовало никаких нудных разборок с разговорами, которые теперь казались почти ламповыми междусобойчиками. Всё равно что грызня между родственниками за имущество покойной страны. Проклятый маслозавод был давно погребён под грудой тел. Крёстный подбирался ближе к столице. Устраивался на новом месте, расчищал для себя владения. Самое главное — успел обзавестись новыми связями. Но чтобы их поддерживать до поры до времени, нужно было выполнять договорённости. А тут сам губернатор просил Крёстного, чтобы он прищучил зажравшихся чурок. Мол, делишки свои мутные проворачивают, беспределят, а платить за это жлобятся, ни ментов, ни местных братков не боятся. Нехорошо. Вот Крёстный и разобрался. Ночью к загородному самострою, где после заката, не затыкаясь, орали восточными мотивами колонки, а им вторили крики празднующих джигитов, подъехало несколько джипов, из которых лёгкими походками вышли парни в спортивных костюмах. Всё прошло не так гладко, как надеялись поначалу. Слаженной парой автоматных очередей положило не всех. Из дома высыпались, как чечевица из дырявого мешка, оставшиеся джигиты. Завязалась перестрелка. Двоих новеньких, которые пришли в банду недавно, положили почти сразу, но старички сработали ровно, убирая всех чурок одного за другим, уверенно пробираясь в дом. Тех, что ещё могли выжить, добили следом. Только в одной из комнат возникла маленькая проблемка. Последний выживший горец прикрывался тощим пареньком вполне славянской наружности, который вообще непонятно для чего там присутствовал. Саня уже хотел, не разбираясь, шмальнуть в него, потому что было приказано просто и доходчиво — валить всех, кто окажется в доме. И девок по вызову, и всех домашних, и прочих гостей. Это их проблемы, если связались с чурками. Саня успел выстрелить только раз, прежде чем его остановил Лёха. Пуля прошила штанину задохлика, но тот даже не вздрогнул. На его тощей физиономии не промелькнуло ни испуга, ни даже интереса к происходящему. Он просто разглядывал их с Саней влажными тёмными глазами, но обдолбанным вроде не был. Он выглядел как мертвец. Наверное, нужно было позволить Сане ещё раз в него стрельнуть. Так, чисто чтобы стереть это наваждение, но остановило что-то. Мордашка у парня была больно примечательной. Смазливенький такой, невысокий и стройный, хоть и измождённый. Да ещё чурка, что прятался за ним, едва понятно с этим его сраным акцентом заблеял, что вот этот парень с забинтованным горлом — какой-то пиздецки ценный, и, если они его пощадят, то мага поделится с ними этой важной информацией. Единолично принимать такие решения было никак нельзя. — Крёстный, глянешь? — позвал Лёха, уже предчувствуя, чем всё это может обернуться. — Ну, говори, джигит, — велел шеф, ничего не обещая. И чурка, конечно же, выложил про этого парня всё, что знал. Что кличут его Герман, потому что он раньше вроде бы в опере пел, пока голоса не лишился. Что к бандитам он попал за долги. Взял миллион и всё в раз проиграл в подпольном казино. Что он лучший игрок в русскую рулетку. Звучит, как бред, но это действительно так. Что долг Герман как бы давно отработал, но не отпускать же такой самородок. То, что он до сих пор жив — это его дар. Он один выжил под обстрелом ребят Крёстного, а горец выжил только потому, что стоял за ним. И если Крёстному захочется срубить лёгких денег, то он может выставить Германа как своего игрока и озолотиться. — Спасибо. Действительно интересная информация, — кивнул, дослушав до конца Крёстный, после чего одним выстрелом убрал оратора. Даже надежда не успела умереть. — Этого Германа в машину. Разберёмся… что за Кощей бессмертный. Наверняка большая часть парней подумала, что Крёстный решил устроить парню краш-тест. Так сказать, проверить его живучесть на прочность, как корпус ударопрочных часов. Просто везучий. В скольких там играх он выжил? А зная чурок, наверняка ведь жульничали с патронами. Если его ножичком потыкать, это хвалёное бессмертие на том и закончится. Лёха не обольщался по поводу будущего этого Германа. Потому что Лёха знал, и за это знание получал чуть побольше, чем остальные парни в банде. Дело было не в том, что Герман был каким-то там одарённым, а потому что оказался на мордашку смазливым. А Крёстному такие нравились. Нет, Крёстный не был «из таких». А может, и был. По мнению Лёхи, он был нормальным мужиком. Никакой женоподобной хуйни. У Крёстного была красотка-жена. Любая понравившаяся бабёнка или девка, какую захочет, не посмеет ему отказать. Сменялись только так. Но порой Крёстный примечал вот таких пареньков, когда попадались на глаза. Не часто. Последний вроде в прошлом октябре был. Так, маленькая слабость, которую следовало держать в секрете, ведь, как известно, репутация создаётся всю жизнь, а рушится за одно мгновение. В этом и заключалась работа Лёхи — заботиться, чтобы после рандеву эти любовнички не трепали языком. Впрочем, Лёхе до вкусов Крёстного не было дела. Лет через десять Лёху бы назвали толерантным. Пока он таких слов не слышал. Ну, поёбывает Крёстный мальчиков. После отсидки у многих знакомых Лёхи оставались старые привычки, когда на безрыбье и петух — любовница, хотя Крёстный никогда не сидел. Да и хуй с ним. После Андрюхи Лёха был вторым доверенным лицом Крёстного, а уж после того, как Андрюха свалил, и вовсе конкурентов среди других туповатых спортсменов не осталось. Лёха подхватил парня за шиворот и потащил к машине шефа.

***

Германа снова куда-то везли. Впервые за долгое время кончики пальцев покалывало от волнения, как перед первой смертельной игрой. Рядом с ним на заднем сидел парень, которого называли Лёхой, а за рулём, как он понял, его новый хозяин — Крёстный. Он коротко и чётко давал указания Лёхе. — Этого накормите и спать. Приведёте его в порядок, а то смотреть больно. Завтра вечером приеду. Николашке отчитаться надо… И ещё одно, — Крёстный глянул на него в зеркало заднего вида и для верности окликнул. — Герман! Чурки тебя насиловали? Герман равнодушно мотнул головой, всё ещё находясь будто не здесь. Будто снова ехал на очередную игру. — Да ладно. И за щёку не совали? — поддел уже Лёха, гнусно ухмыляясь. Посмотрев на него, как на призрака, Герман снова отрицательно покачал головой. Какие странные попутчики ему достались. Зачем они задавали ему такие вопросы? — А говорить совсем не можешь? — снова спросил Крёстный. — Могу, — ответил он хрипло и так тихо, что за рокотом мотора было и не разобрать. Разве, что прочитать по губам. — Ну, уже неплохо, — подмигнули ему в зеркале заднего вида. Уже ближе к рассвету Германа привезли в загородный дом и передали пожилой женщине, видимо, домработнице. Сонно потирая глаза, и повторяя, что ночь-полночь на дворе, а они разъезжают, дела какие-то проворачивают, а надо спать, она засуетилась на кухне. Лёха усадил Германа за обеденный стол и сел рядом. Крёстный с ними не пошёл. Как и предупреждал, поехал доделывать свои дела. Домработница поставила перед Германом и Лёхой по тарелке с разогретым супом, ложки и хлеб. — Меня Вера Андревна зови, — села она перед ним, подперев рукой подбородок, как рассказчица из детской сказки, перекинув через плечо тощую седую косичку. — А это Герман у нас, — представил его Лёха. — Правда? Как у Пушкина прям, — заулыбалась Вера Андревна, тут же погружаясь в воспоминания далёкой молодости. — В нашем театре однажды ставили «Пиковую даму». Я тогда только театральную студию окончила. Как я хотела Лизу играть! А роль отдали нашей сорокалетней приме… потому что она спала с режиссёром. — Так и не сыграли? — с жутким хрипом спросил Герман, закашлявшись. — Нет. Через пару лет наш театр закрыли, и я на фабрику ушла работать. Потом замуж вышла, ребёнка родила… Герман поморщился, не скрывая отвращения. Отчего-то ему казалось диким бросать то, чему посвятил себя и заниматься совершенно не связанной со своим делом, работой. Закрылся один театр, он бы переехал в другой город, в другой театр. Добился бы своего и ни за что не отказался от своей мечты. Только не было у него уже мечты, а значит, и отказываться было уже не от чего. После полночного обеда его завели в одну из комнат и велели отсыпаться. За шторами уже занимался рассвет. После непривычно сытной еды и разговора с домработницей сон не шёл. Медленно приходило осознание того, что его старых хозяев убили. Но какова его роль в этом новом кино? В голове роились мысли. Он мог бы попытаться сбежать, но было любопытно, зачем его привезли на бандитскую дачу. Будь что будет. Это очередная игра, исход которой от него не зависел. На всякий случай Герман всё же подёргал запертую дверь и выглянул в окно, заметив курящего в беседке Лёху. Осмотрел комнату и в одном из ящиков стола нашёл пистолет. Как всё же неосмотрительны были его новые хозяева. Пистолет оказался заряжен. Герман поднёс дуло к виску, но на курок не нажал. Нужно было приберечь его на крайний случай. Будь что будет. Герман перепрятал пистолет за рамку с фотографией какой-то рыжей девчонки на тумбочке у дверей, потому что она была больше других. Спрятал, чтобы его можно было быстро достать и воспользоваться. И только после этого, свернувшись в кресле, смог заснуть тяжёлым глубоким сном и проспал весь день до самого вечера. Его разбудил Лёха. — Давай, подъём. Крёстный приехал. Прихорошить тебя надо… Германа привели в уборную, велели раздеться. Вера Андревна всё повторяла, чтобы он не боялся и что всё будет хорошо. От её жалостливых увещеваний Герману делалось всё неспокойней. Почему он должен был бояться? Под душем он вымылся сам. Лёха брил синим станком русую щетину на его впалых щеках, а Вера Андревна подстригала отросшие волосы. Почистить зубы позволили самому, а потом вручили в руки маленькую красную спринцовку для промывания, и до Германа дошло. Что-то новенькое. Старых хозяев его задница не интересовала. За пределами подпольных игр он для них будто переставал существовать. И, в целом, это казалось даже приемлемым. Герману было противна компания этих людей. Но вот эта роль была чем-то новым, и от того пугающим. Ещё эта бабка всё повторяла, чтобы он ничего не боялся, что Крёстный не мучитель, напротив — ласков, главное не перечить ему. Ожидавший всё это время Лёха только посмеивался. Вера Андревна была в своём репертуаре. Сердобольная тётка, которая уже давно работала у Крёстного, как семейный дворецкий у каких-нибудь англичан. Она тоже была в курсе всех причуд хозяина и относилась к ним с редким спокойствием. Наверное, театральное прошлое сказывалось. К тому же у многих и такой работы не было. Рынок порешал. — Пошли, Герман. Германа завели в ту же комнату, но теперь в ней горели лампы ночников, а постель была расстелена. Дверь за спиной закрылась. Крёстный вышел к нему откуда-то справа из полумрака комнаты. В тёмном халате ещё более огромный и жуткий. Оглядел Германа сверху вниз, будто прицениваясь, и сдёрнул то крошечное полотенце, в которое ему позволили обернуть бедра. Против воли внутри всё сжалось от страха в противный холодный комок. Под ногами вновь исчезла опора. А он-то думал, что за то время, что так легко нажимал на курок, уже и забыл это чувство. Пистолет. Точно. Столик с портретом в рамке, где он спрятал оружие, оказался в каком-то шаге, даже идти не надо — руку протяни, но собственное тело стало непослушным и тяжёлым. Он только скользнул взглядом в сторону тумбочки и снова уставился на Крёстного. Будь что будет. Крёстный шагнул к нему медленно и спокойно, приобняв за плечо, повёл к постели. Сел сам и усадил Германа к себе на колени лицом к себе так, что пришлось раздвинуть ноги, открыться, коснувшись пахом чужого обтянутого халатом живота. Прижиматься теснее было неловко, но сохранять эту дистанцию в миллиметр было ещё сложнее. Герман двигался скованно, движения выходили ломаными, как у деревянной куклы. Сколько он ещё сможет балансировать на этой тонкой грани? Его чуть подбросило на коленях. Герман глухо охнул и чуть не свалился, ухватившись за чужое плечо. Крёстный придержал его за поясницу и улыбнулся, лукаво так, насмешливо, так что хотелось улыбнуться в ответ, но Герман не помнил, как это делать. Но после этого сидеть вот так в чужих объятиях стало вполне мягко, даже удобно. Герман всё ждал, что ему что-нибудь скажут. Какую-нибудь банальную пошлость, или назовут милым унизительным прозвищем, вроде «малыш» или «детка», но Крёстный ничего не говорил, ничего не спрашивал. Даже если бы к Герману вернулся голос, он и сам бы помалкивал. Всё дальнейшее происходило без слов. Как будто они оба были немы. Будто слов и не нужно было. Крёстный только провёл большим пальцем по шраму на шее, как будто хотел стереть эту немую улыбку, и перешёл к делу. Домработница не обманула. Ласков был его новый хозяин. Целовал под челюстью, ключицы, соски. Чуть прикусывая, едва прихватывая губами. Щекотно царапая короткой бородой. Не торопясь. Ощутимо стиснул большими горячими ладонями подрагивающие от страха рёбра, огладил спину от поясницы до лопаток. Перехватил всё ещё не находившие себе места руки Германа то висевшие плетьми, то норовящие ухватиться за плечи, и положил на свой затылок. Герман несмело погладил его шею и спину под воротом халата. Трогал и ощупывал, пытаясь понять правила этой новой игры. С мужчиной всё это было непривычно. Не тонкая женская шейка — бычий, бритый затылок, горячий. И весь Крёстный под ладонями был горячий, огромный. Всё ещё жуткий. Всё ещё было страшно сделать что-нибудь не так и вызвать то самое недовольство, о котором так настойчиво предупреждали и домработница, и тот бандит. Лёха, сказал: — Если выпендриваться не будешь, то Крёстный и не вспыхнет. А норов у него крутой. Герман качнулся ближе, уже забыв о своём смешном балансе, пробуя целовать непривычно широкую бычью шею, солоноватую на вкус, загорелую. Ничего общего с тонкой шейкой Софии Майер, которая умещалась в его руках, когда он душил её в гримёрке. В это время рука Крёстного легла на горло Германа, будто напоминая, что прошлое должно оставаться в прошлом. При желании Крёстный мог бы задушить его одной рукой, но только мягко отстранил, чтобы взять что-то со столика. Смазка. Уже и не нужно было объяснять, для чего. Когда отпустили, Герман прижался снова, теснее, будто хотел спрятаться в этом человеке от него же самого. Сердце бешено колотилось. Он уткнулся лицом в ворот халата, шумно дыша. Крёстный походя погладил его поясницу, будто успокаивал. Умостив колючий подбородок у Германа на плече, отвинтил крышку, зачерпывая на пальцы, и сунул меж ягодиц. Снова поцеловал в изгиб шеи, потирался носом о шрам. Андрей чувствовал пахом чужой возбуждённый член под тканью халата. Всё это было странно, непривычно, страшно, против его воли, но последнее время всё в его жизни происходило против его воли. Будь что будет. С подрезанными связками стонать в голос не выходило. Герман шумно выдыхал широко открытым ртом, каждый раз, когда крупные пальцы чувствительно касались его внутри. Кривил красивые губы и жмурился. Становилось жарко, почти душно. Этого не получалось игнорировать. Собственный член медленно и неохотно наливался кровью. Дрожь прокатывалась по телу уже не от страха, а от возбуждения. Как давно он этого не испытывал. Герман отрешился от всего стороннего. От того, что было раньше, что над ним довлела несвобода, что рядом с ним был почти незнакомый ему человек. Спасительное беспамятство. Как там советовали девочкам всякие безмозглые мудаки — расслабься и получай удовольствие? Крёстный продолжал его растягивать, сильнее прижав себе, пришлось выгнуть поясницу, через плечо Германа любовался его отставленным тощим задом, но когда он только сумел расслабиться, Крёстный отодвинулся, заглядывая ему в лицо. Оценивающе, пристально. Герману снова делалось неловко. Пальцы этого человека прямо сейчас с хлюпаньем толкались в его заднице. Лицо горело от стыда и унижения. Зачем он смотрел на него? Продолжая глухо стонать, Герман попытался отвести взгляд, но его жёстко повернули за подбородок, вынуждая смотреть прямо в чёрные с нависшими веками глаза. Они закрылись, когда Крестный его поцеловал. Герман только беззвучно всхлипнул в его рот и зажмурился. Поцелуй был недолгим, но основательным. Пальцы убрали и так же без слов велели приподняться, чтобы после недолгой возни с халатом в него упёрся твёрдый конец. Несмотря на подготовку, только головка и вошла, дальше стало больно. Герман, не скрываясь, хрипло заскулил, до судороги сжав пальцами плечи под халатом. Крестный мог в одно движение усадить его на свой член до основания, но вместо этого снял Германа вовсе и уложил на кровать жопой кверху. Снял халат и, подтащив Германа к себе, снова вставил, толчками проникая всё глубже. Уже не так больно, терпимо. Кажется, вечность он возился с ним, растягивал, добавлял смазки, останавливался, давая передышку. К чему столько милости? Но как только всё пошло полегче, Крёстный просто навалился сверху, и это превратилось в обычный трах. Наверное, никто не смог бы терпеть дольше. Тяжёлые бедра с громкими шлепками вбивали его в койку. Крёстный больше не прерывался ни никакие ласки или поцелуи. Только хрипло постанывал и порыкивал. Нутро горело от этой долбёжки. Андрей старался отключиться, зажмурился, уткнувшись в подушку, глотая слёзы, пока движения внутри не замедлились. Крестный кончил в него, но отпускать не торопился. Отдышался и ляг рядом, совсем близко, так что липла взмокшая кожа. Лениво поглаживал худенькую бледную спину и прихватывал большой ладонью за бледную ягодицу. — Хорошо отыграл, — проговорил он, наконец, откидываясь на спину. Герман чувствовал себя опустошённым почти как после игры. Только эта шла дольше, вымотала сильнее. Ему до сих пор мерещились чужие прикосновения. Будто всё это ещё не закончилось. Ему показалось. — Это вообще твоё настоящее имя? Герман. Он не ослышался. Крёстный повернувшись на бок, снова разглядывал. Сначала Герман подумал, что этот взгляд выражает недовольство, но это просто было такое лицо. Наверное, он был бы хорошим игроком в покер. Хотя все бандиты, которых встречал Герман, смотрели так же. Бетонная стена, за которой может скрываться всё что угодно. — А у тебя, Крёстный? — спросил он, сам удивившись, как из-за тишины спальни громко прозвучал его шёпот. — Игорь. Но меня так только сестра-покойница звала. Ты тоже можешь. Когда наедине. Так кто ты будешь? — Андрей. — Андрей… — повторил он. — Ну вот и познакомились. А теперь скажи мне, Андрей, зачем пугач за фоторамку спрятал? Обороняться хотел или что? На секунду Германа прошило ледяной волной страха. Хотя на что он надеялся, пытаясь спрятать пушку хозяина в его же доме? Герман проверял, со всех ракурсов пистолет нельзя было увидеть. Но обычно фоторамки стоят без дела, их разве что протирают от пыли. А зачем Крёстному было их протирать, если у него дома есть домработница? Значит, он зачем-то брал в руки это фото. Значит, кто-то на этой фотографии был важен для Крёстного. Тогда и заметил пистолет. — На том снимке кто-то близкий вам? Дочь? — спросил он, почти сразу забыв о страхе. Ему совершенно нечего бояться. Он же мертвец. — Племянница моя. В Самару уехала прошлой осенью… Вот если бы ты положил пушку за рамку моего сына, может, у тебя бы и вышло что… что ты там задумал. Наверное, Крёстный — Игорь — всё же хотел узнать, что планировал сделать Герман, но прямого вопроса не было, а потому он снова нагло ответил встречным вопросом. — Она уехала, потому что ваша сестра умерла? — Андрей, ты суёшь свой хорошенький ломаный носик не в своё дело, — Крёстный щёлкнул его по кончику носа и хохотнул. — Отвечай. А это прозвучало уже более угрожающе, хотя голоса Игорь не повышал, но чувствовалось — Герману дают последний шанс ответить нормально, а потом последуют санкции. — Я хотел узнать, чего от Вас ждать, а потом застрелиться. — Больше не хочешь. Понял меня? Герман улыбнулся ему одними губами и прикрыл глаза, надеясь уйти хотя бы от этого вопроса, но Крёстный подволок его за загривок ближе к себе и на этот раз совершенно точно выглядел угрожающе. — Понял? — повторно спросил он, требовательно глядя в глаза. — Как скажете, — ответил Андрей.