Немое кино

Впервые за долгое время Герману снился сон. Но как это часто бывает во сне, он думал, что на самом деле опаздывает на собственное выступление. Улицы были завалены снегом так, что ноги проваливались по колено. Бежать по нему было вязко, медленно. Каждую ногу приходилось вечность вытаскивать из снежного заноса, чтобы провалиться в новый, а времени оставалось всё меньше. Скоро начало, открывающая сцена, нельзя опоздать. Выбеленные рёбра театральных колонн уже виднелись в морозной дымке. Но когда под толщей сугроба неожиданно треснул лёд, и он ухнул в ледяную воду в кромешную черноту, Герман проснулся. Вздрогнув под чьей-то тяжёлой рукой, он беззвучно вскрикнул, не понимая, где находится и кто рядом. Сердце колотилось как бешеное. По щекам катились слёзы, которые он тут же стёр непослушной рукой. Память тут же прокрутила содержание предыдущих сцен его немого кино. Про налёт на дом его бывших владельцев, про Крёстного и то, что было между ними прошлым вечером. Крёстный мерно похрапывал рядом. Хорошо хоть своим пробуждением не разбудил его. Стрелки больших настенных часов показывали три ночи. Герман осторожно выскользнул из постели и подошёл к окну, поморщившись от ломоты во всём теле. Как будто был деревянным мальчиком на заевших шарнирах, которого только теперь достали из коробки. Ослабевшие колени едва подрагивали, но нити кукловода удерживали на ногах. Во дворе никого не было видно. Где-то выла собака. Больше ничего не происходило. Герман потрогал холодную гладь стекла. Что он хотел там увидеть? Ничего, на самом деле. Просто нужно было убедиться, что это всё происходит наяву. Не сон, не глюки, как после тех уколов, которыми его щедро обрабатывали первое время, чтобы он чего-нибудь с собой не сделал. Всё ещё не верилось. Герман поёжился, зябко дёрнув плечом, и вернулся обратно в постель. Разглядывал тёмный профиль Крёстного, пытаясь понять, что испытывает к этому человеку. Страх? Интерес? Благодарность? Презрение? Новую привязанность? Ни к какому решению так и не пришёл, снова провалившись в сон, такой же тяжёлый и затягивающий, как снежная трясина. Утром его разбудили приятные поглаживания по спине и плечу, где было большое родимое пятно. Чужая рука бродила по коже, чуть нажимая на расслабленные мышцы и медленно обводя выступающие косточки. Заметив, что Герман проснулся, Крёстный довольно заулыбался, притягивая за поясницу ближе и буквально укладывая на себя легко, как щенка. — Ну что? Спалось как на новом месте? Жених снился? — с насмешкой спросил он, не больно, но чувствительно ущипнув за худое бедро. — Норм, — Герман пожал плечами чуть скованно, будто забыв, как вчера ничего не стесняясь, выгибался в крепких объятиях этого человека. При свете дня всё выглядело иначе. После того короткого тягучего сна ему больше ничего не снилось. Сейчас стрелки часов подсказывали, что завтрак они уже проспали. Хотя если ты хозяин своей жизни, то никто не будет указывать тебе, когда просыпаться, а когда есть. Крёстный был из тех, кто указывал сам. Вот как сейчас. — Тогда давай… Ещё раунд и завтракать. Под одеялом Крёстный уже наскоро смазал и вошёл, позволяя Герману двигаться самому — медленно и по-утреннему лениво. Быстрее он просто не смог бы. И потому что только проснулся, и потому что, пока был в плену, мало двигался и был слаб, как после болезни. Крёстный его не торопил, откровенно любуясь плавными движениями гибкого тела этого мальчика, хрипло стонущем на нём. Герману неожиданно понравилось это действо. Горячие прикосновения, поцелуи, жар чужого тела. Только цепочка на шее Крёстного холодила звеньями ключицы. Какая-то совсем крохотная малость внутри ещё противилась этой близости. Не позволяла, как прошлой ночью, сказать себе — будь что будет — и раствориться в происходящем. Хотелось найти эту досадную занозу, выцарапать и раздавить в себе в пыль. Тело требовало ускориться, но сил на это уже не оставалось. — Пожалуйста-а… — придушено просил он, наклонившись к самому уху Крёстного. Большие ладони легли на маленькую задницу, буквально насаживая на член, двигая бёдрами навстречу быстро и как надо. Когда уже никаких других ласк не требовалось. Оргазм сводил ноги судорогой, а перед глазами было темно от вспышек. Андрей немо разевал рот, выплёскивая сперму на выпуклый живот и тут же размазывая своим, чувствуя, что он тоже кончит вот-вот. Сейчас. После тело стало ещё более ленивым и тяжёлым, чем по пробуждении. Но Крёстный не позволил валяться дальше. Повёл в душ. Ради шутки окатил ледяной водой и хохотал над его испугом. Не обидно, шутка была совершенно ребяческой, и хотелось так же облить его в ответ, но было боязно. — Оклемался? — Крёстный растирал его полотенцем так, что снова становилось жарко. — Пошли. Вер Андревна наготовила там… остыло уже, наверное, всё. — У меня нет одежды, — напомнил Герман. До ванной по короткому коридору на втором этаже можно было дойти и нагишом, и только сейчас приходило понимание, что из его старых вещей, скорее всего, остались только кеды без шнурков, которые он по привычке сбросил в прихожей. Остальное выбросили. — Нечего надеть? — нахмурился Крёстный. — На, пока халат мой накинь. Потом Вера Андревна тебе что-нибудь подыщет. Нужно обговорить твоё житьё-бытьё… Впервые за долгое время Герман ел не потому, что так надо, а потому что был по-настоящему голоден, а еда казалась по-настоящему вкусной. Крёстный посмеивался, наблюдая за тем, как стуча ложкой Герман уплетает обыкновенный грибной суп. Вера Андревна и Лёха с ними не трапезничали. Домработница только накрыла на стол и вышла, чтобы не мешать грядущему разговору, который Крёстный начал после того, как шумно отхлебнул ещё горячий чай. — А теперь послушай, что скажу, Андрей. Вечно держать тебя я не собираюсь. Отблагодаришь как следует за вызволение из чеченского плена и можешь идти куда захочешь. Денег дам, чтобы было на что ходить. Одно условие, не трепать языком с кем был и чем занимался, и всё у тебя будет хорошо и спокойно. Тебе всё понятно? Герман неохотно кивнул, пока не понимая, что именно не понравилось ему в словах Крёстного, а потому поторопился заесть это чувство куском хлеба. — Да не кривись, — всё же заметил Крёстный его гримасу, но истолковав по-своему. — Долго держать не буду. Самое большое — месяц. У магомедов поди дольше торчал. Да и… тебе понравилось вроде. Глядя в глаза, Герман согласно кивнул. — Ну вот. То-то же. Ладно. Сейчас я уезжаю. Через пару дней заеду снова, — продолжил спокойно инструктировать он. — Если изменится что, тебе Лёха скажет. Если тебе что понадобится, спросишь у него же. Или у Веры Андревны. В общем, не скучай без меня, Андрей. Крёстный встал из-за стола, поправляя серый пиджак. Прежде чем уйти, повернул Германа к себе, вынуждая поднять голову. — Не балуй тут. Узнаю, что пытался сбежать или калечить себя вздумаешь… в общем, ты меня понял. Герман ничего не ответил, но он понял. Сложно было не понять, когда такой человек, как Крёстный, держит тебя за подбородок, и тёмный взгляд его в случае неповиновения не обещает ничего хорошего. Но несмотря на чувство опасности, что холодило голые пятки, всё происходящее вызывало в нём какой-то необъяснимый трепетный интерес. Заставляло оставаться и с нетерпением ждать, что же будет потом. Возможно, дело было в том, что он наконец-то выбрался из рутины смертельных игр, и теперь всё что угодно казалось новым и интересным. А может, дело было в самом Игоре. Этот Крёстный был интересен ему сам по себе. Его хотелось узнать больше. Не только в постели. После его отъезда, Герман вернулся в спальню, где Вера Андревна как раз заканчивала перестилать постельное бельё. Видя белёсые разводы на тёмной простыне, сделалось немного неловко, но Герман вовремя вспомнил, что хотел спросить об одежде. Хотя куда ему здесь ходить? Вполне можно было остаться в халате Крёстного. К тому же в нём он чувствовал себя вполне уютно. Но вопрос был уже задан. Вера Андревна завела его в соседнюю комнату, где открыла стенной шкаф и предложила выбрать что-нибудь подходящее. Странно, но почти все разномастные тряпки от трусов и штанов до футболок и рубашек пришлись Герману почти впору и были разве что совсем немного велики. Сначала Герман думал, что вещи принадлежали Крёстному, но на его громадной фигуре весь этот гардероб трещал бы по швам. — Чья это одежда? — спросил он позже Веру Андревну. — Мальчика одного. До тебя здесь был. Я пойду, стирку запустить надо, — коротко отговорилась домработница, избегая дальнейших расспросов. Герман вернулся в комнату и сел у окна, глядя на крыши соседних дачных домиков, пирамидками торчащими из уже начавшей желтеть зелени деревьев. Чем себя занять он не представлял. Снова вспомнился последний сон, в котором он провалился под лёд. Почти так же, как тогда, в далёком детстве, когда его преследовала толпа детей и друг, который другом ему тогда ещё не был. В тот раз он впервые приблизился к смерти, и тогда же услышал пение Софии Майер, увлечение которой превратилось в манию. Она была намного старше него. Злые языки сказали бы, что она годится ему в матери. Но он был одержим ею, как женщиной и оперной певицей, ему было плевать на разницу в возрасте. Да, он очаровал Лизу только потому, что она была племянницей Софии Майер, немного походила на неё, как бледное отражение в мутной воде. Суррогат. Через Лизу он хоть немного мог приблизиться к Софии, будто знал, что однажды она вернётся на родину. Расчёт и робкая надежда на успех, на которые он поставил всё. Вспоминая о своей минувшей страсти, вдруг стало интересно, — если бы в тот момент чуть не утонувший маленький Андрей, переживший обморожение, услышал бы арию в мужском исполнении какого-нибудь оперного певца, — он также был бы одержим этим человеком? Также пытался бы приблизиться к нему? Слушал бы все его пластинки, пересматривал концерты, обклеивал стену его снимками. Кто-то, похожий на Крёстного, ведь многие оперные певцы были мужчинами в теле, крупной комплекции. Так вот, если бы он услышал сильный тенор или густой баритон, он также влюбился бы в его обладателя, что хотел бы разделить с ним не только сцену, но и постель? За этими размышлениями Герман не заметил, как в комнату заглянул Лёха, снова возвращая в реальность. — У тебя тут нормально всё? — зыркая по сторонам, спросил его присмотр, будто выискивал какие-то ловушки. — А то сныкался. Я уж думал, ты тут по-тихому отмучился. Герман непонимающе нахмурился. — Да кто вас психов знает! — вспыхнул Лёха, видимо расстроившись, что ничего интересного не застал. — Сначала всё нормально, глазом не успел моргнуть, уже вскрылся… — И часто у вас тут вскрываются? — Что ты там бормочешь? Нихрена не слышно. Герман неохотно подошёл и хотел повторить вопрос на ухо, но Лёха шарахнулся в сторону, будто перед ним стоял Ганнибал Лектер. Не меньше. — Э, давай вот без этого! Крёстному будешь интимно шептать на ушко. Пошли, блокнот тебе найдём какой-нибудь. И вообще, чего ты тут в одиночке? За хомяком в клетке следить интересней… Я не знаю, во двор выйди, проветрись, а то синий весь, как утопленник. Блокнот с ручкой на шнурке нашёлся в той же комнате, где и его новая старая одежда, в столе среди прочих безделушек, но спросить о них снова не дали. Лёха потащил его на улицу, как собаку, которую срочно нужно было выгуливать.

***

Свет слепил глаза. Первое время Андрей топтался у крыльца, зябко кутаясь в большой ему пиджак Крёстного. Двор был небольшим. За высокими железными воротами улицы было не видно. — Куришь? — спросил вышедший за ним Лёха. Герман отрицательно мотнул головой и тут же протянул руку за сигаретой. Лёха помог прикурить. Первая затяжка дальше горла не пошла, вылетев вместе с кашлем. Вторая уже полегче, с непривычки затуманила голову. Раньше он не курил. Считал, что вредно для связок. Теперь им вряд ли что-то могло навредить. Если бы не существовало курения, то пришлось бы придумать иное оправдание для того, чтобы стоять без дела на улице. Но молчание длилось недолго. — Слушай, а сколько ты у магомедов вот так, а? Ну ты понял. — Не помню, — задумался он. Прошла зима, лето… и вот осень. — Почти год. — Почти год, — эхом повторил Лёха. — И ты всё это время в русскую рулетку выигрывал? — Как видишь, — хмыкнул Герман, как сам по себе доказательство оного. Лёха смотрел недоверчиво. То ли хотел разговором себя развлечь, то ли на самом деле было интересно. — Да не бывает настолько фартовых людей! Ну скажи честно, хачи что-то мутили с пистолетами, да? Это фокус какой-то. Герман равнодушно пожал плечами. Что-то доказывать или подтверждать совершенно не хотелось. Он даже не дёрнулся, когда Лёха достал из-за пазухи свой Макаров. Посмотрел на него, на Германа и вернул обратно. — А ты только в рулетку играл? Больше ни во что не пробовал? — Фараон. — Что, фараон? — Игра такая. Фараон. Ты «Пиковую даму» в школе читал? — Не-а. Я только Му-му помню. Смутно. А в другое что-нибудь? Покер там, двадцать одно? — Не, — Герман мотнул головой, снова затягиваясь. — Не приходилось. — Так, туши папиросу, пошли в дом, — вдруг загорелся нездоровым азартом Лёха. — Проверим твою везучесть. У Веры Андревны нашлась колода краплёных карт, которую она неохотно им доверила. Колода оказалась неполная, без джокеров и мелких чинов, а потому в покер ею играть не вышло, но первую игру в дурака Герман выиграл, не напрягаясь. — Это ничего не доказывает. Просто это я невезучий, — бесился Лёха, снова нервно перетасовывая колоду. — Вер Андревна! Не хотите с нами партейку? — Погодите, у меня тут хамин вариться. В первый раз готовлю… Ещё полчаса подождите. За это время они успели ещё пару раз сыграть, и Герман все разы выиграл. Но когда к игре присоединилась домработница, Фортуна начала колебаться. Теперь выигрывал или Герман, или Вера Андревна. Лёха выиграл только раз и то заподозрил, что Вера Андревна поддалась ему из жалости. — Вот я тебя и нашёл, — вздохнул Лёха, бросая на стол веер карт. — Сука, который спиздил себе всю мою удачу. — Глупости говоришь, Лёша, — пожурила его Вера Андревна, и взглянув на часы, снова вернулась к домашним хлопотам. — Только зря время потеряла с вашими картами. — Это ваши карты, Вер Андервна! — крикнул ей вдогонку Лёха, и когда за ней закрылась дверь, обратился уже к Герману. — Ты тоже не веришь, да? — Дай закурить, — устало спросил он вместо ответа. — В доме даже Крёстный не курит. У нашей старушки астма… Пошли во двор. На улице Лёха протянул ему сигарету, но когда Герман только за ней потянулся, хулигански отдёрнул. — Думаешь, херня, да? То, о чём я говорил про удачу. — Да, херня! — с отвращением прохрипел Герман, отбирая сигарету из другой руки уже подожжённую. Сделал глубокую затяжку и, выдохнув густой сизый дым, добавил: — Если бы мне на самом деле везло, я бы в эту жопу вообще не попал. — Фартовый, — злорадно протянул Лёха, полностью уверенный в своей правоте: — Иначе бы так у чурок и куковал. А теперь, считай, вольный. Герман нервно цыкнул, но промолчал. — Фартовый, — утвердительно повторил Лёха, что-то обдумывая. — Слушай, а ты когда-нибудь бывал на петушиных боях? Нет? А хочешь? Всё равно пока Крёстного нет, тебе тут нехер делать. Через пару дней будут игры… — Зачем мне туда? — Хочу Фортуну наебать. Я тебе денег займу, а ты ставку сделаешь на курёнка. Долг вернёшь, выигрыш твой. Как смотришь? — А если проиграю? — Отдашь из конверта, что тебе Крёстный за твою жопу заплатит.