Немое кино

Герман сидел под яблоней и смотрел в переплетение её зелёных ветвей с ещё зелёными, но уже червивыми яблоками. Слева за обманчиво тонкой зелёной изгородью прятался трёхметровый кирпичный забор. В доме сейчас было тихо. После обеда домработница всегда спала. Называла это сиестой. День и правда был жарким и ленивым, чтобы заниматься какой-то работой. Но сидеть дома совершенно не хотелось. Он и так весь прошлый год проводил в четырёх стенах. Условно открытое пространство пугало и манило. Казалось ненастоящим из-за своего тёплого света и обилия цвета. Изжёванная в кашицу зелёная травинка сочилась сладостью. Герману позволяли выходить во двор, но Лёха всегда ошивался где-то неподалёку. Не маячил на глазах, но запах его сигарет долетал на пределе чувствительности, напоминая, что он всё ещё под присмотром. Тонкий, как паутина поводок от его ошейника. Прочный, как стальная цепь. Хотя теперь у него была вполне вещественная цепь. Золотая, недавно подаренная Крёстным. Герман начинал понимать, почему этот Паша срывался на домработницу и вёл себя как склочная сука. Крёстный навещал его редко. Приезжал среди недели в любой из дней, порой только на ночь, иногда на пару и никогда не в выходные. Выходные были у Германа. Как сегодня. Но что толку в этих выходных, если он снова был один? Никому не нужный и снова подыхающий от безделья. Наверное, нужно было радоваться, что больше не нужно стрелять себе в голову, слушая глухие щелчки и вопли толпы, наблюдать за чужими смертями, такими одинаковыми в своей конечности. Но пока он был игроком, несмотря на неизменные выигрыши и серые дни, он точно знал, что однажды всё это закончится. В любой момент случится чудо, и выстрел прогремит не у чужого виска, а в его голове. Но даже это теперь казалось фантастикой. Очередная сорванная травинка рвалась на мелкие кусочки. Раздражение бурлило где-то внутри, готовое выплеснуться от любого случайного слова, или странного взгляда Веры Андревны, или Лёхи, но нужно было держать себя в руках. Не повторять историю своих предшественников. Он должен остаться рядом с Игорем как можно дольше. Навсегда. Потому что он его спас, и Герман сам его выбрал себе новым хозяином. Запечатлел на сетчатке глаза, перечеркнув образ Софии Майер. Он не сможет теперь быть один. Не из-за денег или отсутствия голоса. Просто не сможет. Лёха, как назло, постоянно напоминал, что Крёстный скоро его отпустит. Что Герман вроде не глупый парень, болтать уж точно не сможет, а значит, получит кой-чего в награду, чтобы переехать куда захочешь и зажить своей жизнью. Ещё Лёха ему рассказывал про других любовников Игоря, когда они снова поехали на петушиные бои, но ничего примечательного Лёха в них не запомнил. Почти все, кроме Паши, дольше пары ночей не задерживались. Только один сам под Крёстного лёг, узнал от кого-то, наверное, нашёл, навязался, а потом начал сочинять, что тот его изнасиловал, угрожал в ментовку пойти и первым залёг под землю. Герман-то понимал, что такому человеку, как Крёстный, ставить условия чревато. А потом Лёху понесло, и он попёр вспоминать, какой красивый и со всех сторон положительный однажды был у Крёстного мальчик, куда там Герману, но и тот ему скоро надоел. Наверное, отыгрывался за то, что в тот раз Андрей свою ставку проиграл. Хоть и свои деньги, но идею абсолютной удачи похерил. Проигрыш не отмечали. Только перекурили на улице. — Нет никакой удачи. Только судьба, — проговорил Герман. — В этот раз не судьба. Не судьба. По всему выходило, что скоро его попросят из этого дома, но Германа такой расклад не устраивал. И дело было не в деньгах. Хотя и в них тоже. Всегда в них. Ведь если у тебя нет одного, не будет и другого. Даже если Крёстный даст ему некую сумму и отправит на все четыре стороны, что ему с этим делать? Герман не представлял, каждый раз в этих размышлениях утыкаясь в глухую стену. Он слишком долго был в неволе, чтобы снова научиться жить своей жизнью. Никто не отпускает подстреленных птиц обратно, им уже не можется в свободный полёт. Им, может, и хочется на волю, инстинкт велит, но теперь мешает эта хозяйская забота, которая приучила есть добычу с пинцета, спать на тёплой присаде, не думать о будущем. Такая удобная беспомощность. Но у него и крыльев-то больше не было, чтобы куда-то лететь. Вернее, голоса. Наверное, было бы лучше, если бы его прикопали третьим в том лесопарке. Герман не пытался бы качать права, а просто попросил Лёху, чтобы он сделал всё сам. Лёха, наверное, понял бы и не стал отмазываться или отговаривать. Особенно теперь. Нет. Нет. Всё было не так. Герман предпочёл бы вовсе никуда не уходить от Крёстного. Просто остаться при нём и всё. Помогать Вере Андревне по дому. Игнорировать брехливые подначки Лёхи. Встречать Игоря у ворот. Слушать за ужином, как прошёл его день, его разговоры по сотовому, не важно что — его негромкий хрипловатый голос, почти всегда спокойный и иногда насмешливый. По вечерам забираться в его объятия, чувствовать на себе его вес, касания горячих широких ладоней, царапающие поцелуи в живот и бёдра, его выбритый затылок под собственными пальцами, когда становилось слишком хорошо, а после тихие разговоры в полумраке спальни. Это уже почти не казалось чем-то странным или чем-то особенным. Это было приемлемо. Это было приятно. Для человека, который давно не испытывал близости, Герман только сейчас понимал, насколько сильно был голоден до ласки. А Игорь был ласков с ним. Не так, как он привык раньше, иначе, но эти ночи дарили какое-то утешение. Герман пил его большими глотками. Сначала осторожно, а потом жадно и требовательно, потому что любая ночь могла оказаться последней. Его даже перестало тревожить, что этим он предаёт свою первую страсть — Софию Майер. Но Игорь не был заменой. Между Софией Майер и Крёстным не было ничего общего. София была эфемерной, недостижимой мечтой, неверной, своевольной Фортуной и жестокой сукой. С Игорем Андрею было спокойно. Он был надёжным, рассудительным и уверенным в своих силах, точно знающим, чего хочет и что делает. И совершенно не азартным. Его не интересовало дело, если он не был уверен в успехе. Его планы были просты и понятны. И… В плечо что-то уткнулось, а после мокро мазнуло по шее, шумно дохнув в ухо, и лизнуло щёку. Герман вздрогнул от неожиданности и медленно повернул голову, видя перед собой непонятно откуда взявшегося пса неопределённой породы. Не очень чистый, размером с овчарку. Серо-чёрный как корова, с торчащими треугольными ушами. Пёс заглядывал в лицо внимательными карими глазами, вывалив из чёрной пасти красный язык. Облизнулся и жалобно заскулив, положил тяжёлую голову на колени. Герман продолжал смотреть на пса, будто никогда не видел собак раньше. Пёс, тяжело вздохнув, требовательно поддел носом локоть. В его глазах читалась вполне понятная просьба — «Гладь меня!» — и только после этого Герман положил руку ему на голову, зарываясь пальцами в мягкую шерсть. Собака тут же завиляла хвостом-каралькой. Герман, как загипнотизированный, продолжал гладить пёсью голову, перебирать пальцами шерсть на загривке и выбирать забившиеся веточки и сухие травинки. Ошейника на собаке не было и откуда она взялась, Герман не представлял. Но отчего-то было спокойно. Как с другом. Настоящим, вроде Гагика, но которого у него, как оказалось, никогда не было. Это было почти счастье. Или что-то близкое к этому. Пса разморило от почёсываний. Он уже перевернулся на спину и подставил пузо. Кажется, это была сука. Собака уже баловалась, вертелась, прихватывала руку зубами и тут же отпускала. Но в один момент вся её весёлость слетела, как шелуха. Она перескочила через ноги и, припав к земле, низко зарычала на кого-то. — Снова эта сука подкоп сделала, — Лёха подходил к ним, доставая пистолет. — Счас я её научу ямы рыть, сурок-переросток… Увидев пистолет, собака отскочила, но снова прыгнула вперёд, заливаясь новым приступом лая, не понимая, чем для неё всё это может закончиться. Герман схватил её за шею и закрыл своей спиной, когда совсем рядом прогремел выстрел. Собака продолжала рычать, со злости чуть не до крови укусила за руку, но Герман её не отпускал. — Эй! Отойди от неё. Она ж с помойки. Не дай боже, подцепишь какой-нибудь лишай, Крёстный самого на помойку отправит. Герман не двигался. Собака успела успокоиться и теперь стыдливо зализывала свой укус, поскуливая и тыкаясь мокрым носом в лицо. Из дома вышла Вера Андревна. — Это ж, как её… Найда. Лёша, убери пистолет. Её Измайловы ещё весной щеночком подобрали. Вернее сын их притащил. — Чего же она по чужим дачам шляется? — возмутился Лёха, но пистолет всё же убрал. — Так сентябрь, с дачи они уехали. А собаку в город забирать некуда, вроде как. Каждую осень таких полное садоводство. Голодная, наверное. Сейчас вынесу ей чего-нибудь… — Понравилась, что ли? — спросил позже Лёха, пока собака торопливо подметала языком миску. Герман кивнул. Лёха уже давно убрал пистолет, но подходить ближе не рисковал. — Давай, что ли в ветеринарку её отвезу? А то, может, она ещё и с пузом. Но Крёстного сам будешь за неё просить. Понял? Конечно, он попросит. Он уже умеет просить без слов. Почти как Найда. Отпускать собаку с Лёхой Герман не решился. Не то чтобы не доверял, но даже от очень хороших людей не ждал ничего хорошего. С Лёхи вполне могло статься отвезти собаку подальше и так же пристрелить, а ему соврать, что убежала. Отправились вместе. Герман ехал на заднем, продолжая обнимать свою новую подругу. Найда поскуливала, тревожно глядя в окно. Герман продолжал трепать её по голове, успокаивал, беззвучно шептал в треугольное ухо, что всё будет хорошо. Что доктор только посмотрит, что потом они вернуться домой, и у неё будет новый хозяин, который её не оставит. С осмотром разобрались быстро. Доктор выписал глистогонные и велел лучше кормить. Сказал, что девочке нет и года, что, в целом, здоровая собака. Лёха ворчал, что лучше сначала дождаться разрешения Крёстного, но заехал в зоомагазин за ошейником, поводком, каплями от блох и прочим необходимым для собаки барахлом. Герман чувствовал себя, как в детстве. Ему никогда не дарили собаку. У него и не было желания завести никакого питомца. В то время он грезил музыкой и ни на что другое просто не видел смысла отвлекаться. Найда трусила к машине, сжимая в зубах яркий резиновый мячик, а у Германа внутри всё обмирало от ужаса, как он будет несчастен, если Крёстный не позволит оставить Найду. Может, было бы легче, если бы Лёха всё-таки её пристрелил. Он был бы зол на Лёху и не успел бы привязаться к этой собаке ещё сильнее. Но до понедельника нужно было ещё дожить. Дома он отогнал подальше эти дурные мысли. Написал в блокноте записку Вере Андревне с просьбой дать всё необходимое для мытья собаки. Старый таз, ковшик, тряпки, чтобы обтереть. Мытьё, правда, затянулось. Найда бесилась ещё больше, брызгалась так, что после пришлось мыться самому Герману. Спать он лёг на старом диване в летней кухне в обнимку с собакой из-за детской боязни. Вдруг ночью Лёха выгонит Найду, а ему скажет, что убежала.

***

Каждый раз Крёстный обещал себе, что в этот раз будет последним. В прошлом году, когда Лёха отчитался ему, что дело сделано, он был уверен, что на этом всё. В жизни он больше не вмажется в это дело. Что он каждый раз себе выдумывает? Как будто баб ему мало. Нет, девок было дохрена. Может, в этом проблема? Когда любую можешь получить не деньгами, так авторитетом, как-то уже и не хочется. Как жена первая померла, так и началось. Сначала траур, конечно, а потом случился «тот парень». В первый раз попробовал, понравилось, хотя того паренька он уже и не помнил. Вроде в секцию пришёл боксом заниматься. Дохлый такой, даже не смог отбиться, когда он его такого потного и измождённого в раздевалке прижал. Да он и не сопротивлялся особенно. Но в секцию больше не приходил. Хорошо хоть трепать не стал. Повезло. «Всё, хватит, — сам себя одёргивал Крёстный который раз, когда полюбовно или не очень прощался с очередным парнем. — Уже не мальчик. Уже о другом думать надо…» О чём, другом? После отъезда Машки перерыв вышел самым долгим. Почти год прошёл в делах. Хватало жены и работы. Хотя Танька всё больше начинала нос воротить, в открытую ничего не говорила, но улыбалась через силу. На ласки отвечала неохотно, радовалась подаркам так, будто её заставлял кто. Оно и понятно, что сына бы его хотела своим мужем видеть. Дура. На своей шкуре же проверила, как он себя с ней показал. Избил, бросил. Не с отцом пошёл разбираться, которому ни одна не смела отказать, а на бабу свою руку поднял. Слюнтяй, тряпка. Ни в делах ничего добиться не смог, ни с женщиной. Осталась бы с ним, побои как цацки носила до самой смерти. Что он, сына своего не знает? А Танька до сих пор его винит. Но чёрт с ней, пока создаёт дома уют, встречает по вечерам, провожает утром, пускай живёт. Привык уже. Может, когда ребёнка родит, переменится чего? Вот бы дочка была… И всё же, когда Крёстный увидел этого Германа, обомлел как в первый раз. Вот бабы для него были все красивыми, а среди парней по-настоящему красивых встречался один на миллион. Вот этот Герман был один на миллион. Даром, что дохлый. В глаза сразу бросились заросшие клочковатой светлой щетиной точёные скулы и обветренные губы такие, вроде не пухлые, но эдак фигурно очерченные, что глаз не отвесть. Он тогда снова подумал, что вот этот раз точно будет последним. А когда на следующий день, ожидая Германа, увидел спрятанный за рамкой пистолет, точно уверился. Парень-то отчаянный. Странно, что когда вошёл, сразу к схрону своему не кинулся. Как забыл, а, может, и передумал. Плёл ему потом какую-то околесицу, выспрашивать про семью пытался. Таких у него на самом деле не было раньше. Все простые как валенки. Сначала — я не такой, я не пидор, потом слышат, сколько получат за услугу, и вопрос только в том, в какой позе его хочет дядя? Чего ждать от Германа, Крёстный пока не представлял. Андрей хоть и казался паинькой, в постели особенно, но оставался каким-то загадочным, что ли. Что-то всё крутилось в этой его головёнке. Как будто без остановки в уме квадратные уравнения решал. С одной стороны оно и понятно. Сколько он там у магомедов отбывал, регулярно играя в русскую рулетку? Почти год. Тут и нормальный кукушкой поедет. А этот из творческих. Певец. Со всех сторон Крёстного музыканты окружили. И племянница, и жена, и теперь, вот, любовничек. Крёстный думал, что на следующее утро отпустит Андрея в свободное плавание. Даст денег, и иди. Заслужил. Не по доброте. Чувствовал, что за таким красивым одни только беды волочатся. Но утром, глядя на его спящего на собственном плече, не смог. Ещё на пару ночек решил оставить. Убедил себя, что так и Герману будет лучше. Потом каждый раз откладывал. Что-то новое в этом мальчике для себя открывал, что становилось интересно, что ж дальше? Жадность фраера сгубила. Пару дней назад кто-то его дачу поджёг. Пожар успели потушить, так что только отделка малость пострадала. Игорь сам оценивал масштаб ущерба, осматривая выгоревшие помещения. Бардак стоял даже там, где пожар не тушили. Ценного ничего не пропало. Стало понятно, что не ограбление, но что-то явно искали. Или кого-то. И не нашли. Сначала-то Крёстный подумал на то происшествие на охоте. Вдруг, это мстил кто из родственников убитого. Но с той стороны всё было тихо. И отчего-то подумалось, что кто-то из магомедов выжил. Какой-нибудь недобиток сумел рассказать своим братьям по вере, и теперь они искали игрока. На эту дачу не вышли из-за его паранойи, которая ещё ни разу не подвела Крёстного. Участок изначально, ещё при покупке земли, был записан на Веру Андревну. Приезжал он сюда всегда по гравийке. Слежку бы заметил. Кроме Лёхи в попутчики никого не брал. А за высоким забором никто не увидит, кто в теремочке живёт. Даже по телефону бы его маршруты не вычислили бы. Хороший телефон у него был. Один генерал на пьянке у губера подарил. Крёстный спецом проверял — вещь. Но даже после этого решил, что сейчас тем более рано. Только отпустит мальчика, его чурки обратно приберут. Это всё равно что в аренду брал. Толку? Нужно было выждать этих магомедов. Парни Крёстного были все на чеку. Дома и на работе всё было под присмотром. За Танькой тоже на всякий случай приглядывали. Те, кто искал Германа, сами должны были скоро прийти к нему и спросить прямо. У них другого выхода не было. Но что-то они не торопились. Нервировало это до такой степени, что вот сегодня Игорь снова решил, что хватит. Пора прощаться. Сегодняшняя ночка будет точно последней. Герман его почему-то не встречал у ворот. Хотя всегда, будто знал заранее, что он приедет, подходил медленно, обнимал, на носочки привставал для поцелуя. Крёстный уже привыкнуть успел. Лёха на кухне сказал, что Герман на заднем дворе со своей новой подружкой. Что за подружка, Крёстный уточнять не стал, решил сам посмотреть. Лёха, конечно, был херовым шутником, но уж точно не посиживал бы так спокойно, если бы Герман в его же доме с какой-то тёлкой развлекался. И правда, подружка была не человеком. Герман кидал ветку какой-то пятнистой дворняге, а та, балуясь, не давалась её возвращать, перетягивая зубами. Крёстный не стал сразу выдавать своего присутствия. Смотрел. Впервые видя Андрея таким. Весёлым и беззаботным. От вида этого солнечного мальчика что-то приятно сжималось в груди. Почти так же, когда, кажется, ещё вчера на стрелку врывалась Маша, напевая свои песни. Маленькая, дурашливая. Так быстро выросла всего за один год и успела возненавидеть своего дядю. Отреклась, уехала. А чувство осталось, как заноза. Не хватало его. И вот сейчас снова так хорошо стало на душе. Видеть Андрея таким улыбчивым было в новинку. Крёстный ещё не слышал его смеха. Негромкий, чуть хриплый. Совершенно точно смех. Но только заметив Крёстного, улыбка его тут же померкла. Герман выпрямился, боясь дышать, весь подобрался. Уже не пытался отобрать игрушку у собаки, только затравленно смотрел на идущего к нему Крёстного. — Ну, привет. Герман кивнул. Собака тоже застыла, выжидающе поглядывая на него с веткой в зубах. — Ну, рассказывай, что за приблуду ты завёл. Будто понимая, что разговор зашёл о ней, собака выпустила ветку и, вывалив красный язык, села к ноге Андрея. — Вон какая. Ну, иди ко мне, — Крёстный присел на корточки, подманивая. — Вон какая, чернявая. Красотка какая… Как зовут? Герман сел рядом и прошептал на ухо имя. — Найда, значит. А подзываешь её как? Без голоса, а? Герман нахмурился. Он вообще о таком не задумывался. Всё это время Найда почти не отходила от него, а когда они с Лёхой выгуливали её в соседней роще, то не отпускал с поводка. — Хрен с ними, с командами, но вот убежит она куда, и чо ты делать будешь? — продолжал Крёстный, уже откровенно посмеиваясь и сам же ответил. — Свистом. Свистеть умеешь? Герман нахмурился, попробовал свистнуть, скривив красивые губы. Получилось, но не особенно громко. Найда, едва дёрнув ухом, снова вернулась к своей ветке. — Смотри как надо, — Крёстный приложил указательный и большой палец к губам и свистнул так, что прибежал даже Лёха, а Найда подошла вопросительно заглядывала в лицо новому человеку, пытаясь понять, зачем её позвали. Герман попробовал так же, но вместо свиста только впустую выдохнул воздух вместе со слюной. — Херня какая-то выходит, — нахмурился тот, облизывая губы. — Ничего, потренируешься ещё. — Значит, мне можно её оставить? — снова уставился он с надеждой. Ну как Крёстный мог отказать, когда на него смотрели таким поистине собачьим взглядом? — Можно, — наконец ответил он, притянув к себе за загривок Германа. — Пускай будет тебе подружка. Отвечаешь за неё. Чтобы без вредительства, а то сам понимаешь. Герман тут же повис у него на шее, прижался, стал целовать, прихватывая губами заросшую седой щетиной щеку, как безумная Найда, разве что не облизывал и не вилял хвостом. Крёстный жмурился, обнимая его огромными ручищами. Вокруг носилась собака, надеясь снова раззадорить их на перетягивание ветки. — Ну вот, а я, дурак, ему собирался телефон подарить. После ужина собаку оставили на попечении Веры Андревны, а Герман отправился в спальню с Крёстным. Снова улыбался так же счастливо и беззаботно, скалил ровные зубки. Льнул к ласкающим ладоням, пока раздевал Крёстного. Придумал себе игру, расстёгивая каждую пуговицу на рубашке, оставлял поцелуй на открывшейся коже от тяжёлой золотой цепи до брючного ремня, с которым пришлось повозиться, чтобы расстегнуть, а после и целовать подольше, и не только. Старательно двигал своими красивыми губками по стволу, снова заглядывая в глаза. Благодарность свою выражал, и так было понятно, но всё равно тесно становилось в груди от его вида. — Ну хватит-хватит, — оттянул его. — Лучше иди сюда. Игорь усадил его к себе на колени, как в их первую ночь, когда для Германа всё было впервой, был скован и весь на нерве. Сейчас Андрей удобней мостился на его бёдрах. Пока Крёстный его растягивал, всё елозил задницей, нетерпеливо насаживаясь на пальцы. Вздрагивал, когда проходилось по чувствительному. Прижимался теснее и лез целоваться. Игорю пришлось крепче удерживать его за загривок, чтобы не торопил. Зато, когда на член опускался, как шёлковый стал. Выгнулся весь. Рот свой красивый на беззвучном выдохе-стоне распахнул. Когда до конца принял, замер весь, лбом к плечу Крёстного привалился, за шею руками оплёл. Рот открыл у самого уха горячим опалил, наверное, что-то сказать хотел, но вместо этого прижался щекой к щеке, мазнул по седой щетине на подбородке к губам, открывшимся ему навстречу. Сказал языком, что хотел. И даже чуть громче, когда Игорь его за ляжки чуть приподнял. Всхлипнул, крепче в сильные плечи вцепляясь. Игорь от него глаз не мог оторвать. Такой красивый, такой настоящий. Сам отдающийся. Уже сам привставал и насаживался на член, стискивал задницей умело. Ладони Игоря больше для удовольствия его маленькие ягодицы мяли. Всё думалось — как же хорошо скачет, чертёнок. Андрей всё же запыхался, устал, захныкав от своего бессилия, потому что до самого пика вот столечко оставалось. Никогда не знаешь, насколько близко, чтобы совсем хорошо, но всегда обидно. Чувствовал, что прямо сейчас ему не хватает безумной долбёжки, когда Крестный брал его быстро и жёстко. Тёрся об него грудью и животом, обхватывая широкие бока тощими коленками. Игорь помог, просить не пришлось. Самому было уже не до слов. Подкидывал на коленях, вбиваясь с силой, резко, неласково, кончая глубоко. Взмокшим лбом уткнувшись в острые ключицы, двигал зажатый в кулаке горячий член, пока не брызнуло спермой. Андрей в каком-то своём трансе водил пальцами у него по затылку, щекотно. Хорошо. И думать ни о чём не хотелось. Но Крёстный снова думал. Думал, что не сегодня. Ещё пару дней пусть этот зверёк у него поживёт. Нет, мало. Пару недель. Нет, ещё месяц, да. В самый раз будет. В самый раз. Но не прошло и половины месяца, когда в спортзал, где тренировались парни Крёстного, пришли те, кто всё это время искал Германа. Поначалу Крёстный даже не связал появление этой расфуфыренной дамочки в сопровождении двух амбалов со своим Германом. Не ходя вокруг темы, тётка представилась и сразу заявила, что Крёстный присвоил кое-что ценное, что принадлежит ей, и она бы хотела вернуть это обратно. Разговор получился коротким и неприятным. Хотелось тут же отправится на дачу к Андрею, но Крёстный пока не знал, что с ним сделает в этом состоянии. Нужно было это обдумать спокойно. Хотя не получилось. Парни всё спрашивали про бессмертного игрока. Дома чуть не дошло до скандала, хотя Танька всегда вела себя тише травы. Нужно было заканчивать с этим. Через пару дней, когда на душе улеглось, Крёстный после обеда поехал на дачу. Лёху о своём приезде не предупреждал, а Герман всё равно встречал его у машины. На шею кинулся, встрёпанный, загоревший на осеннем солнце, радостный. Потащил к столу, где они все обедали. Почти по-семейному. Под столом Найда тыкалась в коленки, выпрашивая подачки. Герман сидел рядом, тоже норовя коснуться, привлечь внимания, выпрашивал ласку. Какой же он наглый стал. Смотрел с довольной улыбкой. Из расстёгнутого ворота новой сиреневой рубахи на груди цепочка блестела. После обеда в спальню потащил, а он повёлся за ним как бычок на верёвочке. А ведь хотел сразу перейти к делу.

***

— Давно хотел тебя спросить. Чем планируешь заняться потом? Герман медлил с ответом. На лице его сначала промелькнуло непонимание, будто его спросили на чужом языке, потом неверие. Когда он всё же открыл рот, глаза его были распахнуты в полнейшем ужасе. До этого момента всё было прекрасно. Крёстный отдыхал на даче уже третий день и третью ночь. Кажется, что из постели они вылезали только в уборную и на кухню. Вера Андревна в это время старалась особенно не попадаться на глаза, а Лёха и вовсе свалил по своим делам. Дом был только для них двоих. Герман наслаждался вниманием своего любовника, его лаской, его заботой. Растворялся в ней. И не только в постели. Дни они проводили вместе. Стреляли из пневматики по мишеням во дворе. Крёстный слушал, как Герман шёпотом рассказывал ему на ухо про музыкантов и оперных певцов. А Игорь ему про схему, которую собирался провернуть, чтобы получить депутатский мандат, хотя Герман мало что запомнил, витая в своих мыслях. А ещё Крёстный подарил ему собачий свисток для Найды, потому что свистеть Андрей так и не научился. Человеческий слух этот свисток не воспринимал, а Найда тут же бежала к своему хозяину. Герман пытался с помощью него научить собаку каким-нибудь командам. Самым простым, вроде, два коротких свистка — сидеть, или самую необходимую команду — выплюнь. Найда так и норовила сожрать какую-нибудь гадость, которую Герман уже замучился у неё отбирать во время прогулок. Злиться на эту собаку всё равно было невозможно. Крёстного эта его возня с собакой, кажется, даже умиляла. И всё на самом деле было прекрасно. Минуту назад они валялись в постели. Герман лежал без сил на животе, раскинув руки и ноги. Крёстный сидя у изголовья, гладил его по белой спине, а потом ни с того ни с сего задал этот вопрос. Почему так скоро? Разве он был не хорош в постели? Или уже надоел? Может, накосячил где-то? Где? Кто-то донёс, что Лёха возил его на петушиные бои? Это ведь всего два раза было. — Ты меня прогоняешь? — привстав на локтях, спросил он, потому что ответить ему было нечего. Когда было так хорошо, ему было страшно даже задумываться, что этим дням когда-нибудь придёт конец. — Ну, не прям сейчас. Что ты вздыбился весь? — толкнул костяшками пальцев его по скуле Игорь. — Не век же я тебя буду при себе держать. Ты у меня и без того задержался. Паспорт твой новый уже две недели как у Веры Андревны пылится в столе. И конверт на всё хорошее. Что тебе снова не нравится? Герман и впрямь мотал головой, изогнув свой красивый рот в мерзейшем отвращении к услышанному. — Ты же свободен. Разве не хотел домой вернуться? — Нет, — злобно, как собачонка, прорычал Герман, подрываясь с постели. — У меня ничего нет. Если бы ты понимал своей… — Ты мне не рычи. Щенок. Сядь и слушай. Герман сел на самый край постели, но всё равно рядом с Игорем, продолжая раздувать ноздри от бешенства. — Ты думаешь, я про тебя ничего не знаю? — спокойно продолжал Крёстный. — Что ты лимон задолжал. Так не хотел в кабалу идти, что на премьере оперы вашей себе по горлышку рюмкой чикнул. А голос — твой единственный талант, а без него ты никто, да? Герман оскалил зубы, сжимая кулаки, напряжённый, как тетива, ещё слово ему скажи, кинется. — Так вот, Андрей, глупости это всё. Научишься жить своей головой. Ну, или не научишься. Я тебе не нянька. А ты не собака. Без хозяина обойдёшься. Это тебе самому надо. — Что? — переспросил Андрей, страдальчески изогнув брови. — Но почему? Крёстный взял его за подбородок, не ко времени залюбовавшись породистыми скулами, под которыми впалые щёки тенями зубы обтягивали. Нос хоть и ломаный, а всё одно, паскуду, красил. Как и глаза карие, чуть косящие. Ещё когда увидел его там, в комнатушке среди горы трупов подумал, что на беду он его встретил. На беду. — Ну, почему? Что я… Почему? — продолжал повторять Герман, будто и не слыша. — Ты ведь знаешь Софию Майер? Услышать от него этот вопрос было почти ударом под дых. Когда Герман узнал, что за свой единственный чек она выкупила его у Давида, он понадеялся, что, выиграв для неё достаточно много денег, она заберёт его к себе, и ему больше не придётся этим заниматься. Он будет рядом со своей настоящей хозяйкой. Ведь он всё ещё любил её, боготворил её, хотел слышать её пение, желал её как женщину. Но время шло, а София не забирала его. Даже не появлялась сама, чтобы забрать деньги. Наверное, ей никогда не было достаточно много. Она ведь тоже была игроком. Она проигрывала всё. А он был её удобным рабом, который всегда мог обеспечить оплату её нового проигрыша. Она его не любила. А он слишком долго был вдали от неё, не слышал её голоса даже в записи. Более того, он успел её возненавидеть. Жаль, что тогда в гримёрке не добил её. — Так знаешь? Герман медленно кивнул. — В эту среду приходила ко мне курва твоя, — продолжал Крёстный, задумчиво глядя куда-то мимо Андрея. — Сказала, что у меня мальчик ейный. Дескать, ты раб её. С ног сбилась, пока нашла. Видели тебя на каких-то петушиных боях пару раз. — Я не… — начал было оправдываться Андрей, но Крёстный жестом его остановил. — То, куда вы там с Лёхой катались, меня уже не волнует. Лучше скажи, — то, что ты повёрнут на этой певичке. Она правду сказала? — Раньше, — кивнул Герман, сглотнув горечь во рту. — Теперь нет. Уже нет. Ему вдруг сделалось чертовски холодно, хотя в комнате совсем недавно было так жарко. — Что ж она при себе тебя не держала? На хачей каких-то повесила, а? Герман только пожал плечами. — Что ты ей ответил? — спросил он тихо. — Сказал, что отпустил тебя на все четыре стороны. Больше не хозяин тебе. И пиздеть не буду. Так что, вольному воля. — Ты только из-за неё? Ты что, испугался? — Герман с сомнением смотрел на Крёстного, не боясь отхватить. Что угодно, пусть ударит, только разрешит остаться. — Ты за базаром-то следи. Твоя Майер соловьём заливалась, что ты любишь её до одури. Сам к ней рвёсся. А мне чужого не надо. Не можешь своей головой жить, не вопрос, вертайся к этой суке. Крёстный отвернулся и, спустив ноги на пол, стал одеваться. Герман на секунду задумался. Конечно, оставался этот крохотный шанс, что после его пропажи София, боясь снова его потерять, будет держать его поближе к себе. И, возможно, всё будет именно так, как он мечтал ещё в самом начале своей несвободы. Но он больше не верил ей. И если Крёстный так щедро даровал ему волю, то Герман был волен её вручить ему добровольно. — Нет. Я не хочу к ней возвращаться. И от тебя уходить не хочу тоже. Игорь, пожалуйста, позволь мне остаться, — без тени эмоций прошептал Герман. — Не позволю и не проси. Имей гордость уже, — отмахнулся Крёстный. — Но если я свободен, то хочу у тебя работать, — снова предложил Андрей. — Возьми к себе. И не придётся скрываться, и… — И кем ты у меня работать собрался? Немочь. — Я накачаюсь. Буду тренироваться, — горячо обещал он, до боли срывая едва смыкавшиеся связки. — Стрелять научусь. Что угодно. Что скажешь… Герман обнял его, вжался лицом в шею, крепко зажмурив глаза, готовый на любое условие, что угодно. — Я сказал — нет. Значит, нет, — не сказал — по живому отрезал. Крёстному пришлось с силой отстранить его от себя, чтобы встать. — Но… Снова оттолкнув Андрея, Крёстный поднялся с постели. На Германа не смотрел и слёз его не видел. Умолять было бесполезно. — Чтоб до конца недели тебя здесь не было, — повторил он, закрыв за собой дверь.