Симфония пражской зимы

      Говоря о Петршине, Томаш скорее имел в виду тот милый трамвайно-булыжный райончик под самой горой. Искомая ведьма жила именно здесь, а не наверху, где и подобало жить всем порядочным колдуньям. Ян хотел спросить, почему Петршин считался настолько заколдованным местом, но решил, что на сегодня ему хватит и встречи с ведьмой. К тому же, как он слышал, она могла запросто отказать им… А уж себя Ян точно не назвал бы благодетельным человеком.       Когда Томаш упомянул, что закуток ведьмы скрывается под другой вывеской, Ян представил себе что-то типа тёмной заброшенной лавки с ароматическими маслами или эзотерической литературой, откуда угрюмая винтовая лестница вела в каменное подземелье, светящееся лиловым и пропахшее терпкими тяжёлыми запахами трав и зелий. Но всё оказалось так неожиданно, что он даже не успел удивиться: они зашли в чистенькое ухоженное здание, на первом этаже которого расположился компьютерный клуб!       Сумрачное помещение с несуразными панорамными окнами и рядами столов с компьютерами. Пара-тройка человек, уткнувшихся в выпуклые горящие экраны, даже не обратили на них никакого внимания. Томаш же уверенно пошёл дальше мимо них и свернул к боковой арке. Затем они поднялись на второй этаж по белой широкой лестнице и постучали в дверь. Та щёлкнула и приоткрылась, хотя за ней никто не стоял. Холл выглядел пусто и выхолощено: со стойки, будто для администратора, ещё не сняли плёнку, пахло свежей краской, потолок и стены были выбелены, а в углу даже виднелась баночка из-под шпаклёвки. Но Томаш не обратил на это внимания и двинулся дальше, к занавеске из прозрачных бусин. Только она немного напоминала о том, что здесь, вообще-то, жила самая настоящая ведьма. Точнее, Ян уже поверил бы и в это.       В небольшой светлой комнатке, обставленной уютно и даже по-домашнему, за столом восседала черноволосая женщина. Она только медленно кивнула на их приветствия и указала в сторону кремовых кресел. Ян не мог отвести взгляда не только от женщины, но и от помещения вокруг. Пока Томаш умело и обстоятельно пересказывал их историю, он жадно осматривал всё. Это место и эта женщина явно разрушали его представления о ведьмах и их жилищах!       Мария (а именно так звали колдунью) внимательно слушала Томаша, только задумчиво хмурилась с каждым его предложением и перебирала в руках чётки. На вид она была не старше тридцати пяти лет, чёрные блестящие волосы аккуратными локонами ниспадали вокруг её бледного сосредоточенного лица, а розовые, тонко очерченные губы лёгкой ниточкой изгибались в изумлении. Умное, не классически красивое лицо с широким подбородком и прямым носом всё же казалось приятным, а большие тёмные глаза, под которыми залегли тени усталости, блестели, как дорогие бриллианты. Одета она была в простое чёрное платье с длинными рукавами, на шее болталось зелёное ожерелье.       Ян уже хотел приступить к осмотру стола — на нём лежало много любопытных вещиц, от старых книжек до кусочков камней, как вдруг их встречу прервал самый неожиданный здесь звук: детский смех.       В дверях, скрытых за тканым панно, появилась маленькая светловолосая девчушка в розовом платьишке. Её кудри, как золотые спирали, обрамляли розовощёкое личико и тёмные задорные глаза. А захохотала она, как только увидела ведьму.       — Мамочка! Что это ты на себя надела? — высоким голоском пропела девочка и резво подбежала к Марии. Та не успела ничего сказать, а ребёнок уже сидел у неё на коленях и тянул её за волосы. Мгновенно строгая и внушавшая страх колдунья обратилась в неловкую любящую мать. У Яна даже потеплело на сердце, когда он увидел это превращение.       — Простите меня, пожалуйста, — оправдывалась Мария, пока золотоволосое чудо ползало по ней, игралось с ожерельем и наконец стянуло её чёрные волосы, оказавшиеся париком. Под ним, заколотые в пучке, лежали такие же светлые, как у девочки, пряди. — Правда, мне так неловко! Дочь совсем не с кем оставить, вот и приходится брать с собой на работу…       Ян и Томаш с улыбкой переглянулись и тут же возразили, что ничего страшного.       — Квета, ну что за неугомонный ребёнок!.. — мать наконец поймала дочурку и крепко-крепко стиснула в объятиях. — А как же все те игрушки и раскраски, которые я тебе дала? Неужели наигралась?       — Я хотела играть с мамой… — девочка произнесла это таким трогательным, наивно-слезливым тоном, которым ещё умели говорить все маленькие дети, что умилила бы кого угодно. Строгое лицо Марии колыхнулось нежной материнской любовью, она ласково погладила дочь по голове и поцеловала в щёчку.       — Придётся оставить тебя здесь… Вы же не будете против, правда? — Ведьма вопрошающе посмотрела на них. — Она не отвлечёт нас; к тому же я почти всё поняла.       Ян первым помотал головой. Тогда Мария благодарно улыбнулась им, отдала девочке свой несчастный парик и волшебный стеклянный шар и отправила поиграться на ковре рядом с диваном, пообещав, что присоединится к ней совсем скоро. Квета охотно согласилась — теперь уже думалось, что это и было её целью, и довольно катала меняющий цвет шар по полу. Мария вернулась за стол, поправила выпавшие из пучка волосы и едва убрала с лица любящую улыбку. Теперь она уже никогда не сможет вернуться к образу суровой темноволосой ведьмы — её дочь будто сблизила их, показала, что вне стен этой комнаты и Мария была обычной.       — Ещё раз извините, что так вышло, — ведьма вздохнула и сосредоточилась. — А теперь к делу. Ян, ты попал в трудную ситуацию, — сказала она уже без улыбки и обращаясь к нему. — Выход есть, но добраться до него будет сложно. Если бы это зависело от меня, я бы вовсе не стала выдумывать тебе такие проблемы. Но я — лишь посредник. Вы можете быть фаталистами или реалистами, но, поверьте мне, ведьме, прожившей сотню лет, что всё в нашем мире зависит от веления Судьбы. А мир мистический уж тем более подчиняется только ей. И как она захочет — так и случится. Так что я могу дать вам только путеводитель, если можно так выразиться. А уж к чему он приведёт вас в итоге — мне неизвестно.       Она помолчала, давая им время осознать сказанное. У Яна в глотке застрял горький, тошнотворный ком. Он шёл сюда за ответами, а возвращался с сомнениями и тревогой.       — А тебе, Томаш, — обратилась Мария уже к его напарнику, — следует помочь ему. Возможно, в этом и состоит твоя цель: спасти, хотя бы его. — Ян не смотрел на Томаша, но вдруг ощутил с его стороны такой прилив эмоций, что не сдержался и обернулся. Его поразило, какие гнев и отчаяние полыхнули в глубине этих красивых зелёных глаз. Тайна, решил Ян, его тоже угнетала какая-то своя тайна, кто-то, кого он не спас…       — В конце, вероятно, Судьба предложит тебе сделать какой-то выбор, — продолжила Мария. — У неупокоенной души, просуществовавшей больше века, иногда бывают кое-какие преимущества, — она примирительно улыбнулась Томашу, а тот, поморгав, уже в следующую секунду смущённо кивал и прятал взгляд, словно миг назад это не его распирало от злости. — Подождёте немного? — спросила Мария и поднялась из-за стола. — Мне нужно основательно встряхнуть кладовые. Давненько уже никто не приходил ко мне с такой проблемой!       Они с Томашем кивнули, и ведьма направилась к двери, откуда вышла её дочь. Но перед тем как исчезнуть за ней, неубедительно строгим голосом попросила девочку не донимать её клиентов. Ребёнок на голубом глазу кивнул и пообещал, но, думается, каждый из них знал заранее, чем это закончится.       Когда Мария ушла и уже не могла ничего слышать, Квета радостно взглянула на них и первым делом спросила:       — Как вас зовут?       Они улыбнулись девочке и назвали свои имена. Тогда она взяла шар, поставила его перед собой и сказала:       — Ян, держи! Если он станет красным, значит, ты добрый человек! — Квета не дала ни секунду на сомнения и покатила к нему шар. Ян остановил его ладонью. Как только он прикоснулся к холодному стеклу, внутри него заклубился яркий алый цвет. Наверное, лишь забавный фокус от юной колдуньи, но он согрел ему сердце и заставил улыбнуться. Он поблагодарил девочку и вернул ей шар. Тогда она посмотрела на Томаша и обратилась уже к нему.       — Томаш, а теперь ты. Если шар будет зелёным, то ты умный! — и стекляшка в руках Томаша, конечно же, преобразилась в тон его глазам. Он неподдельно удивился и похвалил способности Кветы, но та отрицательно покачала головой:       — Нет, это не магия. Я пока маленькая для магии, так мама говорит. Этот шар показывает правду, — она лукаво улыбнулась и повертела его в руках. — От него ничего не скрыть.       «Наивное дитё! Если бы шар был так умён, то сбежал бы от меня, как только его попросили проверить мою доброту! — усмехнулся про себя Ян. — А вот с Томашем он, пожалуй, оказался прав».       Мария всё не возвращалась, поэтому Томаш поддержал беседу с Кветой — как самый не уставший среди них двоих. Девочка охотно рассказала ему про их с матерью жизнь, про изумительные сходки ведьм на вершине Петршина, куда Мария водила её редко и оставляла с другими детьми, а они сбегали с детской площадки и прокрадывались к взрослым. Но сути происходящего они, конечно, никогда не понимали.       В общем, когда вернулась Мария, то застала умилительную сцену: Томаш сидел на полу рядом с Кветой, рисовал ей смешных человечков, а она оживляла их, заставляла угловато бегать по бумаге и спотыкаться друг о дружку. Ян стоял рядом с ними и, хоть активно не участвовал, иногда подсказывал, какими чертами наделить того или иного человечка. Мария на секунду растерялась от неловкости, глянула на их совместное творчество, и они все вместе рассмеялись. Затем пришлось снова вернуться к делу — хотя, признаться, Ян за много лет ощутил себя в такой необычной, но… уютной компании, где ему было будто самое место. А ведь если произнести вслух — ведьма, её дочь, неупокоенная душа — смех, да и только!       Мария положила перед ними на стол прямоугольную книжку в чёрной кожаной обложке. Видом и толщиной — будто средний роман из книжной лавки, куда любил забегать Ян после репетиций. На обложке, если присмотреться, была вытеснена Прага: Влтава, вид на Карлов Мост, позади шипы Града, башни колоколенок. Томаш вопросительно поглядел на Марию и протянул руку к книге. Ведьма кивнула и села обратно в кресло. Когда они раскрыли её, то увидели… пустые жёлтые страницы хорошей глянцевой бумаги. Вопросов стало ещё больше.       — Да, пока что она пуста, это нормально, — успокоила их Мария и наконец приступила к рассказу, сцепив ладони между собой: — Эта книга поможет вам найти путь обратно, вернуть облик и прошлое. Она будет заполняться так быстро, как решит сама — ведь на её страницах пишет рука самой Судьбы, между прочим. Так что не торопите события. Дело может растянуться на месяцы, придётся потерпеть. Насколько я знаю, там будет ряд заданий, которые нужно выполнить. Что-то, естественно, связанное с Прагой и её легендами. — Со стороны Томаша послышался облегчённый выдох, и он одарил Яна ободряющим взглядом: «Я ведь говорил, что мои знания пригодятся!» — Но вам придётся пройти через это только вдвоём, помочь я вам не смогу, — с сожалением заметила Мария и поджала губы. — Иначе Судьба не засчитает такое. И помните: это будет испытание. Не ожидайте, что всё окажется так легко! Единственное: можете заходить ко мне, если вдруг понадобится что-то, не связанное с заданием. Помогу обязательно! — видно было, что они Марии понравилась, и она уже легонько прикипела к ним душой — возня с ребёнком их как будто объединила, и одобрение Кветы послужило зелёным сигналом: эти юноши «хорошие». Словно стеклянный шар и правда что-то знал…       Томаш благодарно улыбнулся и поклонился заклинательнице.       — Спасибо вам! Постараемся во всём разобраться. А эту книгу… вам потом как вернуть? — озадачился Томаш. — Ведь неизвестно, найдём ли мы вас уже в случае успеха…       Мария загадочно улыбнулась и покрутила выпавшую прядь из пучка.       — О, об этом даже не беспокойтесь! Книга найдёт меня сама и вернётся. Так случалось в прошлые разы. Она же — порождение самой Праги, её капризов и желаний. Не желай она сейчас вам помочь, я бы её сроду не нашла у себя в комнате! Так что, считайте, нулевой шаг — самый важный — для вас пройден.       Они поблагодарили Марию снова, попрощались с ней и с Кветой и вышли на улицу. Томаш сиял от счастья, а вот Ян был озадачен этим походом. Получается, его жизнь зависела от старой тетрадки? Бред… И как могли вообще звучать задания? Что считалось критерием их выполнения?.. Никакой конкретики в мире, где правила лёгкая магия, легенды и водяные — что ещё хуже мог представить Ян? Извечное «А что, если я не справлюсь?» зудело в подкорках. Всё тайное казалось ему сложным, а сложное обрекало на провал ещё до начала.       Другого мнения был Томаш. Он верно подметил мрачное настроение Яна и попытался развеять его:       — Мария сказала, что, вполне возможно, задания будут связаны с легендами и мистикой. Это здорово, я смогу тебе помочь! Всё будет хорошо, не думай об этом так обречённо, Ян! — Томаш сжал его плечо и ласково улыбнулся. — Мы изо всех сил постараемся! Задания, описанные на страницах, гораздо лучше неизвестности, правда?       Опять с ним нельзя было поспорить! Ян кивнул, улыбнулся — пусть кисло и позволил Томашу втянуть себя в водоворот хорошего настроения. «Он лёгкий человек, не паникует и не даёт заморочить себя. Он — тот, кем я никогда не стану и кем так всегда хотел быть…» — Ян бросал быстрые взгляды на напарника: его лицо в сумерках оттенялось загадкой и задумчивостью в посеревших глазах. Волосы разлохматились из зачёсанного пробора и падали на бледные скулы. Он подходил этой сизой, подозрительной Праге, её синеватым очертаниям домов и змеящейся внизу Влтаве, будто нарисованный человек — акварельному пейзажу, под которым размывался его силуэт. А может, Ян теперь тоже подходил этому городу, став… кем? Призраком? Героем легенды? Или, может… неупокоенной душой? Может быть, его вчера придавило люстрой или он умер как-нибудь ещё? Ян тяжело вздохнул: он ничего не знал. «Бедный, глупый Ян!» — обычно говорила ему в детстве мать, когда он встревал в обидные ситуации. Его это всегда бесило, а теперь он бы согласился с ней: она как в воду глядела.       — Ещё не слишком поздно, предлагаю наведаться к тебе домой — точнее, в бывшую квартиру, и забрать вещи, какие остались, — вдруг бодро заявил Томаш, резко выплыв из синеватой дымки, уже скрутившейся над сланцевыми крышами.       — А как мы туда попадём, позволь спросить? — усмехнулся Ян и иронически изогнул бровь. — Ключи не подходят, да и соседка рядом будет во внимании.       — Я взломаю дверь, — обыденным тоном возразил Томаш и беспечно посмотрел на него. — Да не удивляйся ты так: пока я жил в заточении, то времени зря не терял — научился сворачивать из проволоки отмычки и взламывать замки любых сложностей. А в церкви было целое разнообразие замков: от старых до совсем новеньких. Только накинь шапку на волосы, а то мало ли, соседка будет высматривать тебя из окон ещё в начале улицы, — Томаш кивнул на его яркую шевелюру и лукаво подмигнул. Ян смутился и натянул шапку уже сейчас, хотя до его квартиры было ещё идти и идти.       — Спасибо тебе, Томаш… — выдавил он из себя — потому что знал, как мало этой простой благодарности. — Я и не надеялся уже увидеть свои вещи. Они бы облегчили мне жизнь.       Томаш отмахнулся с видом «пустяки!», а Ян удивился, чем вообще заслужил этого человека рядом. Ну ладно, не совсем человека… Пока что выходило так: Томаш неизменно спасал его и ничего не требовал взамен. Только лишь вначале Ян помог ему выбраться из проклятого места — церкви, как бы иронично это ни звучало. Томаш был слишком добр к нему и слишком прекрасен. Ян боялся, что однажды моргнёт и больше его не увидит — тот рассеется, как мираж, как наваждение, которое ему только привиделось.       «Как же я жалок в страхе перед своим обострившимся одиночеством!»       Но боялся он не одиночества, а скорее того, в какую малозначащую марионетку превратился, когда из его жизни убрали музыку. Ради которой он, по иронии, и пожертвовал всем.       Взлом квартиры прошёл так успешно, что Ян даже удивился, как это с его «везением» они не натолкнулись на соседку или неприятности. Дом стоял, погруженный в тишину и сумрак — в подъезде, как обычно, не работал свет. Но Томаш разобрался с замком бесшумно и быстро, как заправский вор, и Ян подумал: было ли в мире что-то, чего он не умел? За сто пятьдесят лет, сидя в церкви, можно научиться вызывать и дьявола!       Его квартирка была смешной и неудобной по меркам обычного человека: нечто среднее между хаосом, подсобкой, музеем и музыкальным классом одновременно. Состояла она из одной большой залы, где Ян спал, музицировал, работал и отдыхал, и узкой полоски за стеной, где приютились кухня и ванная — крохотные и непригодные уже для двух людей.       Границы прихожей очерчивал коврик, стойка для обуви и шкаф с верхней одеждой. Дальше начиналась главная комната, в которой уместились сразу три больших полукруглых окна. Свет они решили не включать — на всякий случай, чтобы не привлечь внимание снаружи. Ян сразу же прошёл к центру комнаты, где в одиночестве стоял старый рояль. На нём ещё лежали недоигранные этюды, исписанные пометками нотные обрывки и рядом — кружка с недопитым кофе. Он тренировался на рояле, чтобы не потерять быстроту пальцев; на органе же всегда играл вне дома, иначе бы соседи свихнулись от его загробного величественного звука.       В правом углу стоял диван, со смятой простынёй и откинутым одеялом. Перед ним — маленький пузатый телевизор. Слева от рояля, тоже в углу, спрятался рабочий стол. Не стол, а помойка, сказала однажды мать, навестив его здесь. Так ли уж она была не права? Тут, скорее, помойка — вся его квартира, не только стол, однако он был словно источником. Раскиданные листы, тетради с нотами, пособия, учебники, раскрытые книги, карточки, мелко исписанные блокноты, оплывший подсвечник, вазочка с засохшими гибискусами. Кое-где на полу тоже валялись ноты — листы пожелтевшие, старые, разрозненные. Ветер наверняка разнёс их по комнате, пока он проветривал. Все оставшиеся стены по периметру занимали старые щербатые полки, шкафы и комоды, которых всё равно не хватало, чтобы вместить всю музыкальную душу Яна. На серых мрачноватых обоях раньше кое-где висели фотографии в рамках; теперь же остались только приколотые открытки из городов, где он бывал. Под потолком даже висели портреты Моцарта и Баха — вот кто придавал зале вид классной комнаты.       Томаш разглядывал всё с неподдельным восторгом, а Ян чувствовал смятение, будто за ним подсмотрели в какой-то интимный момент. Да и могло ли быть что-то сокровеннее личного беспорядка? Здесь он, во всех своих недостатках: раскиданные этюды как его непостоянность, недопитые кружки и пыльный рояль как его лень, нервные заброшенные пометки как его творческая ущербность. Но Томаш, казалось, всего этого не видел. Он с интересом разглядывал корешки книг — здесь Ян собрал хорошую библиотеку, от редких музыкальных изданий до художественной литературы; с восторгом смотрел на диковинные статуэтки, тяжёлые подсвечники и перевязанные бечёвкой журналы по музыке. А ещё ему явно понравились открытки из разных городов на стене: он с удовольствием прошёлся рядом с каждой, улыбаясь и покачивая головой.       — Поменялись же некоторые города! — Томаш сцепил руки за спиной и с важным видом дошёл до конца «картинной» галереи. — Я ведь в прошлом много путешествовал, Ян, — обернулся он к нему. — Мне всё было интересно, и я везде старался побывать… — голос его затих, а взгляд подёрнулся ностальгической дымкой. — Впрочем, толку от этого оказалось мало…       Ян не стал перебивать его вопросами и подталкивать к краю горького прошлого, о котором Томаш явно не желал говорить. Окунать своего спасителя в воспоминания о смерти было бы слишком подло. Ян вернулся к ящикам и шкафам и начал быстро вспоминать, где и что лежало, и что вообще ещё представляло для него ценность.       Он разрешил Томашу осмотреть книги, полки и всё, что валялось снаружи: кроме доказательств его неряшливости, тот там ничего не найдёт. Сам же Ян достал из шкафа большую сумку и принялся методично складывать туда вещи. Начал с одежды: всю ему не унести, да он и не хотел. Целый шкаф отводился у него только под концертные костюмы: строгие дорогие пиджаки разных оттенков, галстуки, бабочки, блестящие запонки, коробки с элегантной кожаной обувью и гряда нежных рубашек — всех оттенков и фасонов. Томаш заприметил его гардероб и присвистнул от удивления. Ян разрешил ему покопаться там — всё равно он не собирался брать ничего из этого. Зачем ему столько дорогой неудобной одежды? Он чувствовал себя в ней цирковой собачкой — той самой, которых одевали в яркие платьица, расшитые блёстками и бисером.       Сам же Ян раскрыл другой шкаф и вытащил оттуда тёплые свитера, футболки, штаны. Скоро наступят холода, поэтому он взял ещё и зимнюю обувь. Затем подумал и обратился к Томашу, который изумлялся тёмно-лиловому переливающемуся пиджаку в его гардеробе:       — Возьми что-нибудь из моей одежды. Мне столько не нужно, впереди зима, а у тебя наверняка нет тёплых вещей, — заметив назревающий отказ на этих симпатичных губах, Ян категорично добавил: — Иначе я посчитаю это оскорблением — не отблагодарить тебя хотя бы так! Так что не отказывайся…       Томаш благоразумно замолчал и только сердечно поблагодарил за заботу. Ян показал, в каком шкафу он отыщет нужное, а сам ушёл к комодам и полкам. Теперь предстояло самое сложное: забрать то, что он бы хотел сохранить для себя в своей новой жизни, и при этом оставить остальное — уже надолго, если не навсегда.       Много ему не унести, даже если он сложит всё в новую сумку: книги, тетради, другая мелочёвка весили больше, чем одежда. Поэтому Ян постарался взять себя в руки и смотреть на всё критически.       Он забрал десяток любимых книжек и дорогие себе пособия по музыке. Ноты всегда занимали мало и весили, как пушинка, и Ян с жадности хватал целые стопки. Красивейшие сувениры, собранные со всего мира, не брал из принципа: куда он их будет ставить? В изголовье отельной кровати? Конечно, Ян бы с радостью их взял — если бы обстоятельства были другими. А вот открытки, приколотые к стене, он тщательно собрал и перевязал лентой. Все эти плотные фотокарточки с изумительными видами на соборы, крыши, статуи, реки, площади, рождественские ярмарки и переплетения улиц хранили на своей обратной стороне большой и позорный секрет Яна: его мелодии.       Который год он тщетно преследовал идею написать цикл весёлых музыкальных зарисовок, пока путешествовал или гастролировал по Европе. Поначалу ноты складывались сами собой в незатейливую или, наоборот, задумчивую мелодию, которую он потом наигрывал на органе. Но затем вдохновение, как по щелчку, перекрывало свой кран в его душу, и Ян останавливался на середине карточки. Он любовно прочерчивал нотный стан сам, с линейкой и чёрной ручкой, как полагается. Но ни разу эти самодельные нотные строки не заполнялись до конца…       Сейчас Ян пробежал взглядом по обратной стороне карточек. Самый недавний его выезд в Германию не увенчался успехом: цюрихские пряничные улицы навевали лёгкий сладчайший мотив, но ноты оборвались так резко, что всё впечатление тут же улетучилось, и Ян больше не смог поймать ту волну.       Не то чтобы он лелеял надежду однажды стать известным благодаря своей музыке — но какого бы артиста это ни прельщало? Однако, здраво оценивая свои способности, Ян склонялся к выводу: нечего и мечтать. На какую-нибудь мелочь он и способен, но чтобы оставить след в сердцах миллионов…       Его печальные мысли прервал Томаш, как-то незаметно подкравшийся сзади.       — Ого, на обратной стороне ещё и ноты, оказывается… — тихо изумился он, выглянув у него из-за плеча. Ян повернулся к нему, видимо, с такой печальной улыбкой, что Томаш сразу обо всём догадался и поспешил объясниться. — Прости, если это слишком… я не знал!       Он выглядел таким смущённым, что Яну даже стало смешно, и он решил: скрывать этот секрет от человека, с которым он проведёт ещё долгое время, не было смысла. Поэтому кратко объяснил и даже вручил карточку с флорентийским Дуомо ему в руки:       — Это одна из моих неудачных идей. Хотел в каждом городе писать по короткой мелодии. Ни одну из них не закончил до конца: в каких-то разочаровывался, в других — понимал, что не хватит собственного мастерства. Вот в этой, например, — он кивнул на бело-зелёный мраморный фасад церкви из ажурных узоров и ангелов, — я осознал, что мелодия слишком бесталанна для такого вдохновенного города, как Флоренция. Способна ли эта музыка передать его красоту? Способно ли вообще хоть что-то?.. И так случалось часто…       Томаш бережно держал карточку в пальцах и скользил взглядом по нотам; слишком задумчиво двигались его зеленоватые кошачьи глаза и слишком вкрадчиво губы пытались преобразовать ноты в композицию, которую потом отдавали в мозг… Ян неожиданно догадался только сейчас: Томаш разбирался в музыке! Это открытие так выбило его из колеи, что он не успел сложить слова в вопрос. Томаш же посмотрел на него и понимающе улыбнулся.       — Почему бы человеку не попытаться отразить красоту какого-нибудь города? Ведь этот город создали люди — такие же, как он. Кирпич за кирпичом. Даже если ты отразишь сотую долю его красоты — мне кажется, это может считаться успехом. Для кого-то этот клочок будет всем. Слушатели будут искать твою душу в простых нотах. Вот где, как мне думается, зарыта тайна…       Ян слушал его изумлённо и с восхищением. Был бы Томаш в его жизни с самого начала, как проще бы всё стало! Ян стремился всё у себя запутать, замотать, да ещё сверху приплюснуть раскалённой печатью. Томаш же старательно развязывал, расклеивал, разбивал и встряхивал от пыли простые истины.       Но захотел бы Томаш быть в его жизни? Всегда распутывать и спасать?..       Они стояли и смотрели друг другу в глаза: один — поражённо, второй — ласково. Наконец, Томаш вернул ему карточку и вдруг, с прежним лукавством, какое иногда проскальзывало у него, когда он стремился впечатлить, произнёс:       — И кстати, у тебя красивый цвет глаз. Гораздо лучше искусственного зелёного. Теперь я понял, как точно описать его: это же цвет сочных пражских сумерек в Старом Месте. Прямо таких, как сейчас! — и словно в подтверждение своих слов, он махнул рукой за окно. Ян глянул туда, на размытые пражские крыши и рыжие всполохи фонарей, и вдруг понял, как же Томаш оказался прав. И как слеп — примерно всю жизнь — он сам. Серая нежная синева разливалась сладчайшей карамелью по улицам, заполняя каждую трещину в камне, каждую душу и захлёстывая через край квадратные дворики. А он говорил: цвет грязи.       — Ты изучал музыку? — наконец решился спросить Ян, когда Томаш уже вернулся к шкафу с его одеждой, чтобы продолжить выбор. Он повернулся спиной так, что лица его было не разглядеть, но голос прозвучал отстранённо и глухо — так говорят из болезненного прошлого, окунувшись в него по самую макушку:       — Да, знаю неплохо. Я… играл на фортепьяно. Не мог не играть, понимаешь ли… Но теперь это скорее как наказание. Как напоминание.       Ян не стал расспрашивать. Даже эти слова отщёлкали, как пулемётная дробь, по сердцу Томаша. Разбивать его окончательно он не желал. Поэтому вернулся к карточкам и упаковал их все. Затем начал раскрывать ящики комода. Раньше здесь лежали важные документы и бумаги. Теперь его имя было стёрто с полотна жизни, как ошибка в тетрадке нерадивого школьника его родителем, и все документы пропали. Но остались деньги — к его счастью и облегчению. И фотографии — к его удивлению и смущению.       Цветные глянцевые прямоугольники да квадраты с мутных полароидов — а столько воспоминаний! Ян каждое фото аккуратно вклеивал в дешёвый альбом с рисунком сирени на обложке, который купил за мелочёвку в кармане на парижской барахолке. И альбом, эта сиреневая крепость, ни разу не подвёл его! Хранил все моменты жизни строго и беспрекословно, хотя сам был уже весь поцарапан и истёрт. Даже вот каприза судьбы, которая пожелала стереть Яна с лица земли, не испугался!       У матери был гораздо более полный и красочный альбом, но Яну удалось собрать пусть и обрывочную, зато почти целиком показывающую его жизнь историю в картинках. Но смотреть на неё он не захотел — не сейчас. Только открыл на одной из последних страниц — проверить дорогую его сердцу фотографию. Она была аккуратно вложена там же, где и была в своё время. Три человека, запечатлённые по пояс на фоне горных массивов — путешествие по кемпингам Хорватии, наверное. Матиаш по левую руку, милая Хелена по правую, а Ян — в середине. Как главный в их троице. Как центр мира. Сейчас это вызывало горькую усмешку и горячий стыд — с самого себя. Тогда же Ян считал это правильным. Они все трое стояли в обнимку, все в каких-то замызганных спортивных ветровках и штанах, с неумолимо пыльными, но счастливыми лицами и с шестью сияющими солнцами в глазах — по два на каждого.       Матиаш и Хелена были друг другу двоюродными родственниками. Оба черноволосые, по-кукольному прекрасные и точёные, с фарфоровой, как принято говорить, кожей и умным, щекочущим до глубины взглядом льдисто-голубых глаз. Ян всегда ими восхищался. Матиаш играл на скрипке — инструменте для отчаянных и одиноких душ, для тех, кто может истинно выплеснуть своё горе в надрывный хриплый звук и, вырвав сердце, положить его на дребезжащие алчущие струны. Хелена любила аккомпанировать ему, хотя чаще всего вместе они звучали очень по-разному… Ян никак не вписывался в их компанию и тем не менее был её душой. Своенравной, вспыльчивой и порой безумной, но душой…       Впрочем, это уже всё в прошлом. Нет больше их троицы. И была ли она когда-то — в прямом и откровенном смысле?.. Ян вовремя опомнился, заметил приближавшегося к нему Томаша и убрал альбом в сумку. Его напарник же подошёл к нему, чтобы узнать, какой из двух свитеров он мог забрать. Ян равнодушно бросил ему, чтобы он брал сразу оба, и вернулся к ящикам. Альбом разбередит ему душу не единожды, но всё-таки когда-нибудь он досмотрит его до конца. А чем ему теперь ещё заниматься?       Когда они уже почти заканчивали, распихивая последние вещи по раздувшимся сумкам, улица за окнами вдруг вспыхнула ярким пламенем. Послышалось позвякивание колокольчиков, стук множества копыт по булыжнику, ржание коней и скрип кареты. Ян перепугался и подскочил к окну. Томаш же выглядел больше заинтересованным, чем встревоженным, но тоже подошёл и встал рядом. По улице пронеслась, сверкая ярчайшим ослепительным пламенем, огненная повозка: карета, четвёрка лошадей. Но без кучера. И только внутри кареты Ян, кажется, разглядел силуэт человека… Впрочем, так быстро понять он бы и не смог: странная колесница промчалась мимо, оставив после себя витающие в воздухе искорки и хрустящую дымку. Ян вопросительно посмотрел на спокойного Томаша, который проводил карету даже с интересом, и тот поспешил ему объяснить:       — Обычно эта огненная карета ездит по Градчанам и только после полуночи, но сегодня, видимо, расписание у вероломной княжны Драгомиры почему-то сбилось… Ты знаешь, кто такая Драгомира? — Ян неуверенно кивнул — историк из него был плохой, но, к счастью, Томаш верно распознал его скудные знания и как бы невзначай «напомнил» историю: — Драгомира была матерью одного из известных правителей Чехии — Вацлава. Но пока он был маленьким, власть перешла к ней после смерти её мужа — Вратислава. Вацлава воспитывала его бабушка по отцовской линии, Людмила — набожная и благочестивая женщина, которая приобщала его к религии. Драгомира недолюбливала её и даже завидовала ей, а ещё переживала, что Вацлав вырастет с симпатией к религии. Поэтому однажды она подкупила двух вояк, которые убили Людмилу. Её смерть потрясла простой народ, и они невзлюбили Драгомиру… Она потом совершила ещё много ужасных проступков: и стравливала между собой братьев, и жестоко обращалась со слугами. Однажды прошлое уже настолько наступало ей на пятки, а кара нависала над головой, что она решила покинуть Чехию навсегда. Села в карету и отправилась восвояси. Но, когда они с кучером проезжали мимо Лоретанской площади, зазвонили колокола. Кучер остановил коней, преклонился для молитвы, а недовольная и встревоженная Драгомира накричала на него и приказала ехать дальше. Тогда-то земля перед ней разверзлась, и она провалилась в пламень Ада. С тех пор в тревожные ночи она выезжает из-под земли и катается по улицам на той стороне Праги, проклиная всех, кого встретит. Но её проклятие не имеет силы, — заключил с обнадёживающей улыбкой Томаш и подмигнул напряжённому Яну. — Поскольку сама она проклята до скончания веков и всю вечность вынуждена ездить, объятая пламенем, по городу.       — Какой ужас… — прошептал Ян, провожая взглядом рыжий шлейф, давно уж скрывшийся вдалеке. — Я бы тебе не поверил, расскажи ты мне это ещё вчера. Но сегодня я готов поверить во что угодно… — немного подумав, Ян нахмурился, поглядел вновь на Томаша и спросил: — Как ты всё это помнишь?       — Сто пятьдесят лет в церкви, Ян, не забывай! — Томаш усмехнулся хоть и искренне, но всё равно с какой-то скрытой горечью, и убрал волосы со лба. — Делать-то мне было нечего. А так… вообще-то говоря, ты должен был тоже это всё знать, — взгляд у него хитрый, как у лиса, заприметившего добычу, и при том снисходительный — дескать, вымаливай! Ян изумился и поплёлся за ним вглубь комнаты.       — Как это так? Томаш, объясни же! — они вместе подошли к одной из книжных полок, и напарник ловко выудил из ряда цветных корешков один — неприметный, тяжёлый и старый. «Чешские сказки и предания» — значилось на невыразительной коричневой обложке. Ян бы такое даже на пороге смерти от скуки не открыл! А уж если эта книга выдавала себя за сказки, то как планировала заинтересовать детей грустной обложкой? Пока Ян прикидывал, откуда в его библиотеку могла проникнуть такая дурость, Томаш внимательно и любовно пролистал страницы и остановился, как только нашёл нужную главу. Там значилось «Княжна Драгомира» На чёрно-белой иллюстрации, прилагающейся к рассказу, как раз была изображена колесница, запряжённая четырьмя лошадьми, с озлобленной княжной внутри и пламенем, пожирающим их целиком.       — Судя по всему, эта книга у тебя оказалась явно по ошибке, и ты даже не знал, что она здесь, — довольно усмехнулся Томаш, наблюдая за его лицом. — Что ж, тем лучше. Такое сокровище у нас теперь на руках! Довольно полное собрание легенд. Даже по районам Праги разбиты — очень удобно. Будем читать в свободное время. А теперь пора бы идти, — заявил Томаш и вернулся к своей сумке, — а то не хочется тебя пока полностью погружать в здешний цветастый мистический мир, а он уже так и стремится показать себя, не дождавшись полуночи.       Томаш был прав, и Ян быстро вернулся к вещам. Пока раскладывал последнее, вдруг вспомнил, что его так смутило в словах Томаша. От фразы «Будем читать в свободное время» веяло чем-то… наивным, детским, ученическим. Будто сказки перед сном будут читать вместе или учить тему для будущего урока… Но никак она не вязалась с жестокими и, насколько Ян знал, кровавыми легендами Праги, впечатавшимися в щербатые камни и зеленоватые купола соборов. И ещё это слово — вместе… давненько Ян не согревался его теплом. Давненько никто осознанно не предлагал ему что-нибудь — вместе, вдвоём. Да и что уж скрывать — давно никто не стремился помочь ему так, как хотел того Томаш.       «Надолго ли его хватит?» — плыло маслянистым горьким пятном на поверхности его обгоревшего сердца.       Возвращались они уже в темноте, нагруженные сумками, уставшие и молчаливые. Томаш вёл его по ярко освещённым главным улицам, избегая змеистых переулков, отороченных серыми тенями. Старые фонари Праги горели исправно, рассыпая вокруг золотые песчинки и рыжих мотыльков. Мостовые блестели, как гранёные алмазы. Скульптуры на Карловом мосту тяжело дышали под патиной смога и времени, и Ян старался обходить взглядом их суровые тёмные лица.       Теперь он запомнил точное местоположение отеля: как раз под Пражским градом, но вдалеке от туристических троп. Заходили они опять со двора. Томаш выкупил номер на неделю, хотя они оба понимали, что задержатся здесь надолго. Ян уже предложил, что следующую часть оплатит сам; даже за сто пятьдесят лет этот монах не мог скопить миллионов! Но вопрос денег всё равно стоял остро: книга не торопилась одаривать их подсказками, а отели были недешёвыми. Когда-нибудь им придётся придумать что-то другое.              Ян так наелся днём, что сейчас уже ничего не хотел, но решил составить компанию Томашу и взять хотя бы йогурт. К тому же, завтраки и ужины входили в стоимость проживания… После они вернулись в номер: Томаш принялся раскладывать вещи по полкам и наводить порядок, а Ян устало рухнул на кровать и невидящим взглядом уставился на сумки, полные его выжженного прошлого.       И только тогда до него, наконец, всё дошло — не поспешно-смирительной волной, когда приходится верить происходящему по ходу событий, а обдуманно и осознанно. Так швея вспарывает неверно скроенный шов, чтобы начать заново. Ян чувствовал себя тем гнилым неправильным швом: осознание острой иглой вспороло его, чтобы вскоре он наполнился горькими правдивыми стежками.       «Нет ни меня, ни моих друзей, ни моей семьи, — жгуче хлестало его мысли, щипало глаза и опаляло сердце. — Нет моего прошлого и успеха в настоящем. Я никто!»       Томаш, видимо, заметил, что он притих, и осторожно спросил, всё ли в порядке. Ян не сумел соврать ему, закрыл глаза ладонями и желанно, отчаянно, громко расплакался. Томаш присел рядом, что-то спрашивал, потом сомневался, стоило ли обнять его, затем наконец-то сжал его плечи ладонями. Ян устало наклонился к нему вбок и опустил лицо на ключицу. Тёплые руки сомкнулись за его спиной, а в волосы тяжело выдохнули. Ян, конечно, не имел никакого права так бросаться на человека, с которым познакомился только вчера, но… горе вышибло из него всё разумное, да и день сегодня тянулся, словно вечность…       — Я только сейчас осознал всё, Томаш. Прости… Прости, что кажусь таким смешным, — пролепетал Ян в плотный вязаный свитер. От Томаша пахло приятно и как-то ностальгически: ещё не выветрился ладан, впитавшийся, видимо, в его кожу, но уже ощущался новый сладкий запах — современный, пойманный на улицах морозной Праги. Ян еле заметно потёрся носом о мягкую вязку; если бы — когда-то, не сегодня, не в этой жизни — он мог позволить себе больше…       — Твои чувства — не смешны, Ян. Ты отлично держишься, — успокаивал его Томаш и осторожно положил одну ладонь на макушку. Подождал немного, выжидая: как отреагирует? Ян затаился, как дикий зверёк, опешивший перед лаской приручающих его людей. — Я бы… я бы на твоём месте вообще устроил истерику и никого не слушал! — звонкая, но тихая усмешка послышалась в его голосе, хотя Ян был уверен, что Томаш не улыбнулся до конца. — Так что ты молодец. Тебе просто нужно время, вот и всё… Как только мы получим задания, то сделаем всё быстро, обещаю!       — А ты? — Ян поднял голову и решился посмотреть на Томаша, хотя лицо было таким красным, заплаканным и уродливым, что лучше бы он держал его закрытым. — А что случится с тобой, Томаш? Ты же не… не исчезнешь?       Яну пришло в голову, что во всех историях неупокоенные души находят свой покой как раз таки в забвении, какого не получили перед тем, как их лишили жизни. Томаш ему — не близкий друг, не родной человек, не горячо обожаемый напарник, но становилось неуютно и колюче, когда он думал о том, что Томаш исчезнет — навсегда.       Но тот расслабленно улыбнулся, потрепал его по волосам и сказал:       — Может, ты помнишь, что сегодня говорила Мария? Она сказала, что у неупокоенных душ, проживших так долго, есть возможность получить что-то иное, чем забвение. Хотя… — Томаш отвернулся, и улыбка мгновенно слетела с его губ. — Я бы с радостью выбрал забвение.       Ян немного отодвинулся от него — разговаривать в такой удушающей близи было уже невозможно. Он всё рассматривал или его шрамы, или его глаза! Ответ же Томаша ранил.       — Но… почему?       Томаш скрутил в пальцах край кофты, опустил голову и вздохнул. Брови угрюмо сошлись к переносице, а зелень в глазах пожухла и упала к ногам Яна жёлтыми листьями.       — Тебе неизвестно, что чувствует неупокоенная душа, Ян, — наконец негромко ответил Томаш и скосил взгляд в его сторону. — Каждый день, на протяжении сотен лет, мы ощущаем лишь беспросветную тревогу и ярость. Мы хотим искупить свои прошлые грехи, найти спокойствие в своём сердце и растаять в безвестности, как нам и было положено — ещё многие века назад. Иногда я думаю, что, какой бы горькой моя смерть ни была, пускай бы она стала настоящим концом… И таких, как я, целая Прага, Ян! — Томаш выразительно на него посмотрел. — На таких и держатся все славные легенды нашего города…       — Это только… в Праге?       — Чёрт его знает, Ян! — неуверенно покачал головой Томаш. — Легенды существуют и в других городах, но что из них правда? Дело в том, что Прагу изначально строили так, в соответствии с какими-то тайными алхимическими, если даже не магическими, расчётами, чтобы сделать её центром мистического мира. Впрочем, это тоже легенда. Но раз мы все здесь существуем, значит, это кому-нибудь нужно? — под конец Томаш уже немного развеялся, стал прежним и даже вон заговорил цитатами, после которой лукаво подмигнул ошарашенному Яну. Тот же, внимательно вслушиваясь, почти забыл про своё горе и чуть-чуть успокоился. Слёзы подсохли на его щеках, но рана на сердце, раздражаемая солью тревоги, ещё не затянулась. И, хотя Томаш опять всё перевёл в шутку, это не умаляло той печали, о которой он только что поведал…       — В общем, Ян, — напарник внимательно посмотрел ему в глаза и мягко опустил ладонь на плечо, — будь что будет. Нет смысла переживать так рано, ещё даже не зная, что нас ждёт. Но ты вернёшься в мир людей, я тебе помогу. Обещаю. Уже не могу… бросить тебя — и в благодарность за моё освобождение, и чисто по-человечески. — Ян жадно смаковал его слова, запихивая вглубь памяти кусками, не проглатывая, не вдумываясь — разберёт и осознает потом, сейчас бы только запомнить! — Если ты, конечно, считаешь меня человеком, — Томаш улыбнулся, и с секундной задержкой, как привязанная к своему создателю марионетка, улыбнулся и Ян.       О, как этот Томаш разбередил его душу! Как вычерпал оттуда желчь, неприязнь и страх, а влил обратно тепло и нежность!.. Ян не первый раз за день ловил себя на мысли: такого человека не хватало ему в прошлой жизни. А затем переспрашивал себя: какого именно, Ян, очнись! Мёртвого (вероятно, задушенного) бывшего аристократа, неволею судеб заточённого в монашеское обличье, который жил в девятнадцатом веке?..       Хорош! Какая же горькая и безнадёжная была бы эта история…