Симфония пражской зимы

Эй, парень, пой от всего сердца Для всех людей, кто достиг успеха и кто нет. И когда всё утрачено, Наше будущее останется только за нами. Нас учили, что нам суждено терпеть неудачи – зачем? Не трать своих сил, настало время выбирать ©

      Долгих два дня они прождали, прежде чем пустая книжка одарила их первыми буквами. Ян каждый час нетерпеливо заглядывал в неё, а Томаш краем глаза наблюдал за ним и только грустно вздыхал, разделяя его чувства. Заточённый в стенах церкви целых сто пятьдесят лет, он не мог остаться равнодушным к прогулкам по родному городу и дотошно, ласково звал Яна с собой. Но Ян, хоть и не без разочарования внутри себя, упорно отказывал — слишком его вымотало недавнее потрясение. Все эти два дня он либо бестолково перебирал свои вещи, либо устало смотрел в потолок, развалившись на кровати.       Иногда он всё-таки составлял компанию Томашу, но недолго: дойти до какого-нибудь ресторана или до Влтавы. Разговоры у них почти не клеились. Ян ощущал себя немного виноватым из-за этого, ведь Томаш всегда делал попытки, а в ответ встречал лишь прохладу. Но Ян просто не мог думать о чём-либо другом, кроме как о пустой книжке, от которой зависела его жизнь.       Однажды он в одиночку дошёл до церкви Святого Николая, где всего-то пару дней назад давал свой великолепный концерт. Звать сюда Томаша не стал по известной причине. Собор уже дремал под синюшно-молочными сумерками, колонны, как и прежде, поблёскивали тёмным золотом, а молчаливые ангелы с укоризной смотрели на Яна. Никто здесь в такой час не ходил, и безумная мысль погнала юношу вверх по знакомой винтовой лестнице. Пускай его остановят насильно и выведут из церкви! Зато душа будет спокойна…       Он подошёл к инструменту и действительно нашёл на нём лоскутки своего пиджака. Это значило, что в ту ночь только из-за чуда по имени Томаш его не убили. А ещё сюда так никто и не заходил. Бедный одинокий орган! Вынужден простаивать здесь годами, в ожидании следующего гения, его достойного, и выслушивая искусственные, насмехающиеся над ним записи органной музыки через динамики! Ян с жалостью провёл по деревянному корпусу, по клавишам и переключателям, затем всё-таки сел на скамью. Пальцы в страхе застыли над клавиатурой.       Но он вспомнил. Вспомнил всё сразу же, едва тяжёлый звук коснулся его ушей. Сначала он настроил инструмент, затем сыграл тренировочный, разогревающий этюд. И только потом, испугавшись, что его могут в любой момент остановить и попросить уйти, а он так и не успеет сделать желаемое, Ян вздохнул, размял пальцы и по памяти сыграл любимое: фугу Баха ре минор 565.       Для него эта композиция всегда ассоциировалась с тревогой, поиском, побегом — ото всех и себя самого. Беспокойные быстрые переливы, один накатывал на другой, а сквозь них, как крупицы песка, просеивалась хрупкая красота, горькая надежда. Только вот сегодня Ян не ощущал их. Собор погрузился в золотые блестящие искорки беглых нот, в которые фуга обращалась вскоре после тревожного вступления.       А потом становилось больно, невыносимо больно, и он с радостью выплеснул всю свою застоявшуюся горечь в эти отчаянные, дерзкие удары по клавишам. В конце композиция завершалась торжественными громогласными вибрациями. Ян на мгновение потерял чувствительность в теле, став в один момент музыкой — такой же лёгкой и струящейся. Но жаль, что зыбкой и быстро тающей в воздухе.       Он опомнился и теперь тяжело дышал. По лицу стекали капельки пота. Руки тряслись. Он любил такие произведения: грустные и величественные. А каким ещё быть органным этюдам? На его тягучие звуки ложились только страдания.       Ян до сих пор не понимал, почему у него не вышло написать своё произведение.       Воровато оглядываясь, будто совершил святотатство в храме, юноша забрал оставленный в прошлый раз шарф и бегло спустился. Так странно — его музыка разносилась далеко за пределы церкви, но никто не стал входить и проверять…       Ян выбежал из дверей и удивлённо уставился на своего единственного, негласного слушателя. Как и в тот раз, он снова прятался. Томаш ждал его на ступенях церкви и грустно улыбался. На улице уже давно стемнело, и забарабанил дождь. Ян ничего не говорил и чувствовал себя даже смущённо: будто кто-то заглянул ему в душу. В тайный дневник. В мысли. Хотя это была всего лишь музыка… написанная, между прочим, не им.       — Это… это было так прекрасно, Ян! — хрипло прошептал Томаш; в его взгляде как-то непривычно чернела безрадостная пустота. — Я слышал много музыки за свою жизнь. И в этой церкви в том числе, на том самом органе. Я слышал именитых музыкантов, виртуозно исполненные ими шедевры. Я слышал ту фугу, которую ты играл, множество раз! Я слышал даже тебя — совсем недавно… — он колюче усмехнулся; Яну захотелось сделать что угодно, лишь бы рассыпать эту усмешку в ничто. — Но такого пронзительного, чувственного и грустного исполнения я никогда не слышал, поверь. Ты будто… сам был в этой музыке, Ян. Мне и горько, и невероятно, когда я думаю, что это правда так. Когда спрашиваю себя, откуда ты так много знаешь о боли…       Ян стоял недвижимо, растерянный и опустошённый. Он мог бы сказать Томашу, что о его музыке тоже говорили много и по-разному: хвалили, восторгались, критиковали и даже замечали в его исполнении много личного. Но ещё никто не говорил, что догадывается, как ему больно.       — Спасибо… — прохрипел в ответ Ян и впервые решился дотронуться до Томаша — ладонью к его плечу. — Я… хочу рассказать тебе кое-что. Пойдём домой.       Ян боялся, что упустит это короткое, яркое чувство уязвимости, раной вспыхнувшее в его сердце. Он захотел поведать Томашу о своей жизни — пусть кратко и упуская некоторые моменты. Томаш — не первый, кто будет знать о нём так много, но первый, с кем Ян поделится этим осознанно, специально, не потому что так получилось, а слушатель, вообще-то, давно был участником его истории.       Они добрались до отеля. Ян только сбросил с ног обувь, кинул на вешалку промокшее пальто и сразу же устремился к фотоальбому. Томаш, медленно и невесомо, как тень, проследовал за ним. Они уселись на кровати, и Ян раскрыл первую страницу потёртой «сиреневой крепости».              Что уж такого было оригинального в его истории? Очередной непонятый никем гений, поставивший на карьеру всё? Одинокий эгоист, разбивший сердца самых близких ему людей? Кем он был, чёрт возьми?.. Потом, уже после рассказа, Яну почему-то пришла в голову мысль: возможно, Судьба (или кто бы там ни командовал этим безумным балом под названием «Жизнь») решила обнулить его историю, дабы он никогда больше не ранил близких. Возможно, это как отложенный подарок от Санты для ребёнка, который вёл себя плохо. Только давно не ребёнок. И вёл себя не просто плохо, а отвратительно.       Но начиналось всё невинно и красиво: со свадьбы. Фотографий, предшествовавших этому прекрасному событию, у Яна уже не было, но он вкратце рассказал о своих родителях. Его мать, Власта, хоть и имела музыкальное образование, довольно рано поняла: успеха, как пианистке, ей не сыскать. Сколько таких хорошеньких девушек вылетало, подобно бабочкам-махаонам, из коконов консерваторских зал? А Власта хоть и была красавицей, всё же не обладала искромётной гениальностью, так нужной, чтобы пробиться наверх, поэтому вовремя остановила себя от мучительных терзаний и пошла на учителя музыки. В этом она преуспела.       Ян разглядывал мать в свадебном платье и грустно улыбался. Как бы ни складывались их отношения, всё-таки он теперь скучал по ней — хотя всю жизнь, сколько себя помнил, желал, чтобы она забыла к нему дорогу. За славной рыжеволосой красавицей гонялось пол-института, и неудивительно, что Власта выбирала себе возлюбленного придирчиво и даже высокомерно. Тёмно-рыжие, цвета меди волосы так и норовили огреть неосторожного воздыхателя своими курчавыми благоухающими прядями, особенно когда эта фурия куда-то неслась, презрительно отталкивая всех поклонников.       На свадебной фотографии она выглядела скромной и кроткой — нежное кремовое платье и лёгкая фата смирили даже её огненную натуру. Лицо хорошенькое, с правильными чертами, узкий подбородок, тонкие капризные губы, веснушки, рассыпанные на носу и щеках, умные светло-зелёные глаза и высокий лоб. Рыжая шевелюра прибрана в невинную причёску и прикрыта блестящей диадемой. Сам Ангел, спустившийся с небес, не иначе!       Все удивились, когда по институту разнеслась новость о том, что Власта выбрала себе поклонника — и уже не просто как мальчика на побегушках; говорили, там пахло любовью… Иржи Горак закончил дирижёрско-хоровое направление и тоже был самовлюблённым красавцем, сошедшим с обложки модного журнала. Кого-то хуже Власта и не могла себе позволить. Судя по всему, из них вышла эффектная, страстная и красивая парочка, но многое ли может скрепить одно лишь вожделение, особенно когда вы едва переступили порог двадцатилетия?       Спустя полгода отношений они сыграли свадьбу. Всё шло, как в самых банальных историях: безумные чувства, любовь до гроба, роскошное бракосочетание. Только вот никто никогда не хотел признавать горький конец таких сказок. Страсть оказалась плохим клеем.       Власте было столько же, сколько Яну сейчас, двадцать два года, когда она его родила. С появлением ребёнка их отношения с Иржи заметно ухудшились. Ведь пока он маленький, с ним столько головной боли! Да и уставшая бледная Власта была уже явно не та, что прежде. Больше не поражала мужа своей дерзостью, страстью и игривой улыбкой. В быту всегда острее проявляются минусы — как после накатившей волны остаются только бугристые камни и ни следа той нежно-голубоватой пены.       Вот и в Иржи, как мусор после шторма на пляже, стали появляться инфантильность и раздражение. На свадебной фотографии он ещё строен и прекрасен, как принц: густые каштановые волосы на прямой пробор, широкий подбородок, смеющиеся серые глаза, вздёрнутый нос и романтическая ухмылка. Сейчас же он, насколько знал Ян, обрюзг, поправился и постарел. Но пока фотографии показывали другое: небогатый быт обычной чешской семьи.       Ян не помнил ссор родителей — только изредка откуда-то услышит гром и крики, но до него они почти не доходили. Да и маленький он ещё был, чтобы всё запоминать…       Вот Власта сидит на потрёпанном диванчике в углу комнаты и держит Яна, рыжеволосого карапуза, на коленях. В стекле стеллажа позади отражается фотограф — скрючившийся для удачного кадра Иржи. После беременности мать коротко подстригла волосы, аж по плечи, но потом снова отрастила. На стене за диваном — чудная масляная картина с сиренью. Бог знает, почему именно этот цветок преследовал Яна так долго.       Он перевернул кучу других фотографий, которые Власта впихнула ему в альбом. Они не слишком двигали историю, зато, быть может, чуть лучше отражали их повседневный быт. На этих фото не отражались склоки между родителями, накалявшаяся между ними атмосфера и частые задержки отца после концертов… Томаш остановил страницу с кадром, где Ян, уже постарше, неуверенно восседал на кухонном столе и грыз крендель — впрочем, безуспешно. Пухлый малыш с рыжими встопорщившимися волосиками и в синей кофточке умилял всех. Ян немного застыдился себя самого — так бывает, когда посторонний человек внезапно видит тебя в детстве.       Но, наконец, они дошли до тех фотографий, с которых и начиналось всё интересное. Пятилетний Ян восседает за пианино и сосредоточенно, сжав губы, пытается что-то наиграть. Пианино стояло у них в гостиной всегда, как помнил себя Ян — мать изредка играла на нём: для развлечения или готовясь к урокам. Он заинтересовался инструментом и попытался повторить за матерью на слух какую-то простенькую мелодию. Когда Власта поймала его за этим занятием, то некоторое время ошарашенно стояла в дверях и не могла даже пошевелиться. Она была отменным, пусть и строгим преподавателем, и ей не нужно было слышать дважды, чтобы понять: её сын талантлив.       Но, пожалуй, это и погубило их вдвоём.       С тех пор Власта не отставала от Яна и сама взялась за его музыкальное образование; в специальную школу он ходил только ради приличия. Как-то на этом фоне совершенно померк быстрый и жёсткий развод родителей. Тогда Ян не понимал, почему папа уходит и больше не будет жить с ними. Сейчас же до него дошло: Иржи безропотно, как марионетка, тащился за каждой юбкой, которая мелькала поблизости. Власта устраивала скандалы и бесилась, в кухне даже летала посуда, но Ян не слышал их ссор, потому что всецело погружался в фортепьянную музыку.       В конце концов, матери надоело каждый раз унижаться, и она выгнала отца. Тот до сих пор так и жил: уже за пятый десяток перевалило, а он всё скитался по бесконечным женщинам и обожал пьянствовать. Когда тебе двадцать, это нормально и даже круто. Но в своём возрасте он вызывал у Яна стойкое отвращение. Да и материны слова капали на его юную голову, как кислотные яды, размывая доброе впечатление об отце. Может быть, поэтому они виделись всего пару раз после развода…       Разочаровавшись во всём — сначала в неудавшейся карьере, затем в любви, которую она вознесла на первое место, Власта обратила всю свою разрушительную и буйную энергию на единственного сына — на любимого Яна. Да, Ян полагал, что она его любила — да только какой-то своей, фанатичной любовью.       Следом шли фотографии более статичные и уже без отца: вот он играет на своём первом выступлении в школе, а вот гастролирует вместе с детской творческой группой по фестивальным площадкам Праги. Мать подолгу заставляла его тренироваться и отрабатывать этюды разной сложности. В конце у него иногда болели пальцы. Он просил Власту отпустить его погулять или в гости к друзьям, но мать строго заявляла, что это всё пустая трата времени. «Все эти твои друзья, Ян, бездарны и глупы и только мешают твоему таланту развиться!» Маленький Ян верил матери. А кто бы на его месте не поверил?       Поэтому, пока остальные мальчишки и девчонки резвились во дворах, играли в догонялки, учились выстраивать свои первые отношения, он сидел взаперти, окружённый только чёрными нервозными точками на нотных станах, написанных сотни лет назад такими же одинокими и несчастными людьми, как он. Власта лепила из него то, кем никогда не могла стать: идеального пианиста. Она знала, что добиться успеха будет трудно, даже гениальность её сына не залог удачной карьеры. До своих четырнадцати лет Ян только и слышал, что, к несчастью, он вырос с дурной внешностью, а в жестокой музыкальной сфере любят поначалу встречать только по одёжке. Фотографии это подтверждали: от долговязого ребёнка, усыпанного веснушками, до нескладного угловатого подростка с вечно встопорщенными волосами и вспышками акне по лицу. Поэтому мать ужесточала занятия, иногда будила его среди ночи и заставляла безукоризненно исполнять сложные этюды. Она желала довести его мастерство до такого уровня, чтобы люди даже не успевали заметить его заурядную внешность. Иногда, обычно после обидного выговора или в конце занятия, она задумчиво добавляла: «Вот бы мне в своё время твой талант! Уж я бы добилась успеха…» Ян даже не знал, задевали его эти слова или уже просто и безмолвно вколачивали гвоздь в крышку гроба его любви к матери.       А на фото и не сразу решишь, что всё было так плохо: вот некрасивый Ян всюду за фортепьяно или держит медали и импровизированные кубки за высокие места в бесконечной череде конкурсов. Но если приглядеться, то можно увидеть: мальчик почти не улыбался. А если улыбался, то сдержанно и натянуто. Ян даже не мог толком рассказать, что чувствовал в те годы. Он думал, боль легко ляжет на слова, ведь для такого не нужно выдумывать красивые метафоры — всё уже подготовлено жизнью. Но ничего, кроме пустых одиноких снимков либо его самого, либо в паре с матерью, у него не было. Слова застыли внутри и подходили к горлу только с тошнотой.       Когда Яну исполнилось двенадцать лет, он впервые услышал орган — вживую. Не то чтобы до этого он не слышал его музыки, но обычно на пластинках или в записях. А тут Власта вдруг потащила его на живой концерт органной музыки в Базилике Святых Петра и Павла в Вышеграде. Вообще, такие выходы на концерты были единственным развлечением в жизни маленького Яна, кроме книг и музыки. Которую он то любил, то ненавидел.       Даже фотография сохранилась — очень уж удачно сделала её мать. Ян бы назвал её: за мгновение до счастья. Ведь большой церковный инструмент и правда стал его счастьем… Вот он стоит перед готическим фасадом, в своей полосатой синей курточке и красной шапке набекрень. Опять натянуто улыбается. Мать в тот день приоделась более изысканно: вечернее платье, чёрное пальто, даже локоны накрутила. Он её тоже сфотографировал, но её фото здесь не было.       Ян услышал орган вживую и с первой же минуты остолбенел. Открыл рот, окунулся в густой горячий поток глухой, величественной музыки и вдруг осознал: это он. Во всех нотах, во всех переливах, во всех страдальческих раскатах грома, на которые был способен только орган. Это его инструмент! В сравнении с ним пианино — детская погремушка.       Как только мать услышала его пожелание, то не стала отговаривать сразу и задумалась. «Это очень сложно, но если преуспеешь, то прославиться будет легче», — тонко рассудила она и решила отправить его на пробные занятия по органу. Потом рассказывала, что шибко ни на что не надеялась — такой древний мощный инструмент явно не для подростка. Это не просто перебирать клавиши. Это ещё и чувствовать регистры, менять тональность переключателями, раскатывать тяжёлый звук, как плотное тесто, чтобы слепить из него изящное изделие. Не каждому под силу и не всякому ребёнку станет интересно. Куда лучше знакомое фортепьяно: бренчать весело и задорно, а если хочется, то скатиться в низкие ноты.       Но Ян основательно поднажал на эти занятия. Теперь он ходил в «музыкалку» не формально, а для дела. Власта запечатлела его после пробного занятия: вспотевший и взлохмаченный, он опирался на свой первый учебный орган.       В музыкальной школе ему понравилось, здесь другие дети понимали его интересы, с любопытством спрашивали об успехах и соперничали между собой для получения отличных оценок. Ни разу ещё Ян не испытывал такого удовольствия: в обычной школе одноклассники не обращали на него внимания или относились с осторожностью, зная, что если обидят местную звёздочку, то получат «тумаки» от учителей в виде плохих отметок. Здесь же мальчики и девочки с интересом стремились к нему, не пугаясь его нелюдимости и зашуганного вида.       Мать ревновала его к друзьям. Она лишилась своего создания, своей куклы, которую хотела обучить и настроить под себя. Она продолжала внушать ему, что его друзья — серые посредственности, что они предадут его при первой же возможности, что мир музыки подл и жесток, и только мать будет у него всегда, в отличие от временных приятелей. Ян ещё не мог не верить матери полностью, но уже изрядно сомневался в её суждениях. Его новые друзья не казались склочными и задиристыми, хитрыми или злыми. Все они равно обладали и талантами, и недостатками. Да и мир музыки пока представлялся хоть и трудным, но никак не подлым и не угрожающим.       Но всё равно удивительно, что, будучи таким диким и отрезанным от сверстников, он нашёл именно близких друзей, а не просто «коллег» по делу. Ими и стали двоюродные брат с сестрой — скрипач Матиаш и пианистка Хелена. Они теперь дружили троицей и всюду ходили вместе. Как сейчас Ян помнил, поначалу мать терпеть их не могла, но затем свыклась: всё-таки лучше уж эти открытые и честные ребята, чем какие-нибудь двуличные проходимцы. К тому же, однажды она услыхала их игру и с неохотой приняла: они исключительно талантливы. «С такими Яну надо дружить». Как смешно, что даже его дружбу она писала собственной рукой!       Ян бы и теперь не смог ответить, чем заинтересовал Матиаша с Хеленой. Но они тянулись к нему искренне и добродушно. Ещё не знали, что сами впустили в свою жизнь разрушение. Разрешили хаосу ворваться и опустошить их сердца. Но да откуда им было знать? Они были только беспечными детьми, тянущимися ко всему новому и необычному! Ян стал для них таким. К сожалению.       Сегодня он не хотел углубляться в то, что произошло между ними всеми потом. Сегодня он расскажет Томашу про их счастливые годы, пока они были маленькими, пока не узнали о любви, пока не сгорели в ревности друг к другу. Вот куча фотографий, которые Ян обожал: лохматые, в просторных куртках и одинаковых шарфиках (тогда это казалось отличительным знаком их дружбы) они гуляли по Праге или уезжали куда-нибудь за город — вместе.       Первый поход в только что открывшийся Макдональдс: у Яна развалился бургер, Матиаш перемазался в кетчупе, а Хелена по незнанию вытряхнула на кунжутную булочку сырный соус. Изгваздались они тогда все знатно. Прогулка по зоопарку, и они втроём на фоне большого слона, удачно подошедшего прямо к сетке вольера. Ян засмотрелся на огромный хобот и упустил момент вспышки; на фото он смотрел наверх и вбок. Потом катание с заснеженных горок: Матиаш и Хелена чуть ли не ругались, чтобы Ян сел в санки именно с ними. Неясно, чем он их завораживал: рыжими волосами, таинственным ремеслом органиста или лёгким высокомерием, которое у него всё-таки проскальзывало — ещё бы, после матушкиной-то обработки! Да и к тому же, он потихоньку вырастал. И, подобно бедному утёнку из сказки, он превращался из гадкого ребёнка в красивого юношу.       Теперь фотографии в альбоме невольно цепляли за глаза им самим: худосочность и нескладность куда-то делись, подростковые прыщи сошли на нет, кожа, хоть и не стала идеальной, больше не испещрялась красными пятнами, а во всём его облике просочилась какая-то изысканность и элегантность. Другого, наверное, и не стоило ожидать от сына такой красивой парочки, стоявшей во главе всей его жизни в начале альбома!       Когда прошло первое волнение от игры на органе и от того, что получалось, наступили трудные времена, в которые Ян преодолевал себя, чтобы не забросить всё к чертям. Мать разносила его на щепки за каждую недоигранную секунду и пристально следила за его посещениями школы, а потом — колледжа. Она-то всё понимала: подростковое время такое — чуть что, и в забвение может полететь любое увлечение, в которое он был влюблён годами и которое вызывало такую гордость! Власте было жаль потраченного времени и денег на одну лишь строку в графе хобби: игра на органе. Поэтому она начала «жестить», как выразился бы Ян в те годы. С одной стороны, теперь он бы не стал так отчаянно обвинять её в этом — ведь подростком он был ещё более несносным и ленивым, чем сейчас, но с другой: этого наверняка можно было добиться иными методами. Разговорами, вовлечением, разогревом интереса к успешному будущему.       Но мать так не сделала. Она решила, что деспотичным поведением и ограничениями поймает двух зайцев: и карьеру своего сына, и самого сына. Получилось только первое.       Ян хотел подолгу гулять, пробовать новые аспекты жизни, даже банально влюбиться — но был ещё несовершеннолетним и полностью подчинялся матери. А та, будто ему было восемь лет, запирала его наедине с фортепьяно и приказывала тренировать подвижность пальцев на сложных этюдах. Боже, как же он её ненавидел в те моменты!..       А затем всё получилось как по накатанной: вот Ян уже на своём первом официальном концерте, как органист — сначала на бесплатном в какой-то церкви, потом уже за символическую плату, затем — на первом международном турне, и его называют восходящей звездой. Ему уже давно перевалило за порог совершеннолетия, даже с матерью он не жил, но деспотичные оковы внутри остались. Первое время он изматывал себя тренировками, доводил до истощения, потом сумел остановиться и сказать: нет, так ничего не выйдет. Фотографии пошли более официальные и серьёзные; на них у него кое-где были замазаны синяки под глазами, а улыбался он вообще редко.       Зато исполнил мечту матери.       Удивительным образом за всё это время от него не открестились Матиаш с Хеленой — к несчастью для них. Где-то в этот промежуток, пару лет назад, всё и случилось… Последняя их фотография — на фоне гор в Хорватии. Уже тогда назревал конфликт, уже тогда каждый из них скрывал свои чувства, противоречащие чувствам другого.       Но на этом, пожалуй, стоило завершать просмотр альбома — пока Томаш, лучше узнав о нём, не передумал помогать. Но бывший монах выглядел задумчивым и… расстроенным, сопереживающим? Ян смутился, когда взглянул на него: густые брови тихонько стремились сомкнуться на переносице, а уголки губ тянулись вниз. В глазах… нет, это было выше Яна — разобрать такое чувство! Молчание уже томило, сиреневый альбом лежал между ними оградительной крепостью, а страх крепчал.       — Хотя я не могу представить всё полностью, — вдруг начал Томаш и поднял на него взгляд, — и большая часть твоих чувств сокрыта где-то за пределами этой истории, я почему-то понимаю тебя, Ян. А ещё грустнее мне становится от тьмы той части, о которой ты пока не готов мне рассказать… Но я хочу поддержать тебя, — ладонь мягко сжала его плечо, и в сердце, как и на глазах, закололо от глубокой, обречённой на банальщину благодарности. — Позволь помочь и вернуть тебе тот мир, которого ты с таким трудом добивался.       Ян только кивнул и опустил голову, понадеявшись, что Томаш и сам до всего догадается. И тот как будто угадал его мысли, поэтому поднялся с кровати и направился к балкону — то ли проветрить, то ли бездумно посмотреть в окно. Но на полпути остановился и тихо бросил — Яну даже показалось, будто самому себе:       — Теперь понятно, о чём твоё исполнение музыки. Возможно, оно должно стать основой твоих произведений?..       Если бы только Ян сам это знал — о чём именно! Одиночество, озлобленность, разбитое сердце? Да у кого в современном мире не было таких симптомов? А вот таланта облечь это в слова — только у единиц. Ян себя к таким уже не относил.              Следующим утром они одновременно потянулись к кожаной книге. И не прогадали: на пыльных, терпко пахнувших страницах появились абзацы! Читали они вразнобой, сквозь заспанные глаза, помогая друг другу разобрать то, что не получалось у другого. Радостное предвкушение равно перехватывало им дыхания.       «Приветствую страждущих вернуть себе прежнюю жизнь!       Можете вообразить, будто вам пишет сама Судьба, хотя, откровенно говоря, она слишком занята, чтобы возиться с такими делами. Вы читаете это, потому что хотите превратиться обратно в людей, с прошлым и историей.       Но сначала вам будет полезно узнать, почему вы попали за шиворот города. Ян — ты и сам догадываешься, какую боль и кому именно причинил. К тому же, ты совершенно обесценил свою жизнь. Не скажу, что именно это повлияло на твоё перемещение. Возможно, это была просто случайность, с участием душечек, кто знает…       А ты, Томаш — неупокоенная душа. Тебе и самому известна твоя история и то, что ты должен сделать, чтобы найти покой. Глубоко внутри ты догадываешься, что именно. Одно из заданий коснётся твоего прошлого. Как душе, прожившей более сотни лет в заточении, тебе дарована возможность стать человеком, а не раствориться в небытие, как другим призракам. Выбирать только тебе.       Вам нужно будет распутать пять историй — легенд, связанных каждая со своим местом в Праге. Пражский Град, Новое место, Старое место, Петршин и Вышеград — вот будущие кварталы, где вам придётся побывать, чтобы решить загадки и проблемы.       Первая же история начнётся с Пражского Града и его окрестностей»       Яну совершенно не понравился тон, которым были написаны абзацы. Он даже засомневался, не шутка ли это?.. На всякий случай проверил балкон и входную дверь — вдруг кто-то пробрался в номер и подписал им это? Но всё было закрыто. Томаш прекратил читать и с интересом понаблюдал, как он носился по комнате, пытаясь выломать замки. Затем усмехнулся:       — Что, сомневаешься, будто книга нам поможет?..       — Там упомянуто, что эти строки писала сама Судьба. Но по настроению текста я вижу всего лишь какого-то саркастичного шутника! — не унимался Ян, но всё-таки устало опустился рядом с Томашем и неодобрительно зыркнул в книгу. Напарник благодушно улыбнулся и похлопал его по плечу.       — А какой же ещё, по твоему мнению, быть Судьбе? Поверь мне, неупокоенной душе, что даже после сотни лет понимаешь: единственное наше спасение в улыбке! Не принимай близко к сердцу всё, что напишет эта книга. Она прошлась и по мне… — глаза Томаша привычно полыхнули горячей печальной бездной, как только дело касалось его прошлого. — А то, что задания будут разделены между районами Праги — это вообще замечательно! Я знаю наизусть с десяток самых известных легенд оттуда.       Томаш опять усмирил негодование Яна. Да он и сам рассудил: выбора у него не было. Либо довериться этой книжонке, либо вечность таскаться по глухим улицам Праги. Их с Томашем глаза одновременно соскользнули к страницам.       «Первая же история начнётся с Пражского Града и его окрестностей.       Вам нужно разгадать, куда пропали Роландовы рожки из сокровищницы собора Святого Вита. Известно, что каждую неделю, по четвергам, раздаётся протяжный гул откуда-то с Пражского Града, приводящий в ужас всё население: и человеческое, и даже потустороннее. Это означает, что кто-то незаконно овладел рожками и теперь намеренно разбивает спокойствие города.       Решите эту проблему, избавьте Прагу от еженедельно застывающей крови в жилах её жителей и дайте покой знаменитому орудию Роланда!»       Ян смутно понял смысл, глаза же Томаша любопытно заблестели. Он тут же вскочил на ноги и подлетел к стопке книг на столе, среди которых отыскал главную — собрание легенд. Быстро-быстро пролистал страницы и остановился на нужной. Некоторое время водил пальцем по строкам и, хмурый, но почему-то невероятно довольный, повернулся к Яну.       — Странно! — воскликнул он и позвал кивком головы к себе. — Очень странно…       — Что именно? — Ян склонился над главой «Охотничьи рожки Роланда» и попытался вникнуть, но Томаш первее донёс до него смысл объёмного расплывчатого текста внизу.       — А ведь их считали навсегда разрушенными. Те, что лежат в сокровищнице сейчас, ясное дело — всего лишь подделка. Но оказывается, они всё ещё существуют… И кто-то ими даже продолжает мучить людей, — Томаш хмыкнул, но затем тут же поспешил объяснить легенду недоумевающему Яну: — А история была такая: жил-был Роланд, верный рыцарь короля Карла Великого, и однажды он спас старика в лохмотьях — помог ему добраться до дома. Но старик оказался вовсе не бедняком, а богатым рыцарем, просто одет был в одни обноски. Он пригласил доблестного Роланда в свой замок и подарил ему рожки из слоновой кости в благодарность за спасение. Он сказал: «Как затрубишь в них, врага охватит такой ужас, что он обернётся в бегство и больше никогда не отважится напасть на тебя». Как раз в это время Роланд направлялся к имению одного своего родственника, чтобы помочь ему отбить нападение сарацин. Как только он затрубил в рожки, вражеское войско кинулось врассыпную. Но Роланд сам так напугался ужасного звука рожков, что решил больше не использовать их и спрятать. После его смерти рожки перенесли в сокровищницу храма. Но уже давно ходит слух, что их украли, а там лежат всего лишь подделки…       — Погоди, — Ян задумался, переваривая услышанное. — Книга нам написала, что каждый четверг пражские жители застывают в ужасе, когда трубят в рожки. Но я никогда ничего подобного не слышал в своей жизни…       — Не все люди чувствительны к этому звуку, — пояснил Томаш и покачал головой. — Он ведь исходит из глубин нашего мистического города, познать которые никто не способен. Люди слишком поверхностно судят о реальности, пресно и обыденно. Только став призраком или душой, начинаешь понимать, что здесь за абсолютно любым поворотом скрываются чудеса. Изредка это удаётся и людям, — Томаш так искренне закреплял свои пояснения улыбкой, словно рассказывал вовсе не о серьёзных философских вещах. — И кстати, сегодня четверг! Отличная возможность для тебя восполнить пробелы в знаниях…       — А ты сам… слышал эти рожки, так? — Томаш, вздохнув, грустно кивнул.       — Иногда даже угадывал, когда они начнут, и успевал заткнуть уши. Уж слишком дрянно становится внутри, стоит услышать их… И если обычно этот звук наводит ужас, то на меня — одну лишь беспросветную тоску, что гораздо хуже… — Томаш затих, рассеянно водя пальцами по сборнику легенд, а затем приободрился: — Итак, Ян: день у нас сегодня насыщенный, давай не будем терять времени! Пока я умываюсь и одеваюсь, ты по диагонали прочти столько легенд из раздела Пражского Града, сколько сможешь. Что нам может понадобиться — никому неизвестно! А твой критический взгляд придётся очень кстати…       Ян послушно, как примерный школьник, уселся за книгу и вчитывался в трудно охватываемые разумом тексты. Легенды и сказания — не его любимый жанр. Только засыпанная в рот горсть карамелек из приветственного набора спасла ситуацию.       Томаш собрался с поразительной расторопностью — наверное, жизнь монаха приучила его к скорости. Ян гораздо дольше старался прийти в себя, рассматривая в запотевшее зеркало хоть и уставшее, но горевшее здоровым румянцем лицо. «Будто новая жизнь тебе пошла на пользу!» — недовольно буркнул Ян своему отражению, но оно только в точности повторило его движения.       Позавтракали они быстро, всё в той же забегаловке внизу отеля. Иногда, особенно по утрам, там бывало побольше людей. И самых разных. От обычно одетых граждан до каких-то костюмированных актёров. Вот и сегодня за центральным столиком сидел невероятно тучный мужчина в старом фраке, едва державшемся на его круглом животе. Стол перед ним ломился от яств, какие только могла себе позволить утренняя кухня отеля, а толстяк их живо поглощал. Томаш заметил ошарашенный взгляд Яна и наконец понял, что до него так и не дошло. В прошлые разы таких вычурных гостей можно было списать на актёров. Этот же ни одним своим мускулом актёра не напоминал…       — Сюда частенько заглядывают призраки и души, чтобы перекусить — кто может, конечно. Ведь не всем дарована возможность покидать свои места… — Томаш усмехнулся, когда Ян удивлённо уставился на него.       — То есть… этот мужчина — призрак?.. — Ян поскорее запил шок переслащённым кофе и дожевал яблочный пирог, который здесь готовили с особой любовью.       — Ну да. Как и я, — Томаш равнодушно пожал плечами. — Если не ошибаюсь, он из легенды про тучного купца, который даже в самые голодные времена в Праге ел больше всех. Однажды к нему обратился нищий — за куском хлеба, а тот ответил: «Лучше уж я съем ещё одного гуся, чем дам тебе что-нибудь!» Тогда нищий проклял его: «Чтоб ты лопнул!» Это и случилось. Теперь, после смерти, он бродит по городу в поисках бедняка, который поделится с ним последним куском хлеба. Как видишь, никто ему не верит, вот он с горя и приходит сюда набивать брюхо. Значит, не сильно-то и сожалеет!       Томаш рассказывал об этом так буднично, словно речь шла не о призраках, не о героях легенд, которые все считали не более чем сказками для детей и раскрученными фишками Праги! Яна же это до сих пор поражало. Хотя ведь уже несколько дней он спал в одной комнате с таким призраком… Но Томаш был словно из другого мира, более человеческого. Не в сравнение со злобными неупокоенными душами из кровавых легенд!       — А если приглядишься, — продолжил Томаш и наклонился к Яну ближе, — то в углу ресторана увидишь чертёнка!       — О, я успел прочитать про него сегодня! — Ян даже забыл изумиться, как это он не разглядел в тёмной нише маленького сморщенного человечка, с напором грызущего крендель. — Говорят, он всего лишь ребёнок, просто родился от союза человека и чёрта. Его при жизни никогда не любили, да и вёл он себя буйно. А потом его убило прилетевшей откуда-то сумкой. Вот же жизнь!       — Да, только он всё равно если не опасен, то навязчив и проказлив… Лучше не смотри ему в глаза, — Томаш улыбнулся. — И да, нам уже пора! Мы провозились почти до полудня.       Ян поскорее отряхнул крошки с лица и прихватил пальто. Томаш закутался в его синий шарф и натянул на глаза чёрный берет. В сочетании с тёмным пальто он напоминал какого-то детектива, приехавшего расследовать запутанное дело жёлто-серой промозглой осенью. Ян невольно залюбовался им — впрочем, кто бы на его месте не смог…              Жили они почти рядом с Пражским Градом — точнее, под ним. Лишь пара сотня шагов отделяла их от старинной каменной лестницы, поднимающей туристов на Градчанскую площадь. И сегодняшний день выдался смурным, колючим и холодным; когда они оказались наверху, рядом с каменным ограждением, то увидели, что облака и туман цеплялись за остроносые верхушки храмов и башен.       Сегодня место перед входом в Пражский Град — воротами Матиаша с массивными статуями — пустовало. Только рыжие оборванные листья носились по брусчатке. Томаш уверенно прошёл мимо караула на воротах, стоявшего там в любую погоду, и двинулся вглубь дворцового комплекса. Ян побежал за ним.       Череда светленьких ухоженных зданий и их каменных арок с площадями вела к главному украшению города — к готическому собору Святого Вита. Так странно был расположен этот собор: ещё секунду назад ты даже не ведал, что тебя ожидало нечто грандиозное, просто шёл под аркой очередного музея, и вдруг — запрокидываешь голову и поражаешься: точно ли это творение рук человека? Ян ведь десятки раз здесь гулял, но каждый раз — как в первый: неизменно останавливался и поражённо выдыхал.       Две остроконечные башенки, окно-розетка с цветным витражом, каменное переплетение цветочных узоров, мифических существ и сценок из священных книг. И всё это — высоко, широко, грандиозно для того, чтобы осознать величественность собора за короткое время! Ян всегда недоумевал, как такие готические храмы, полные таинственности, изящества и тёмного великолепия, могли порождать столь ограниченные люди затхлого мрачного Средневековья? Или же что-то всё-таки было — в их душах?..       Оказывается, неосознанно он задал этот вопрос вслух. Томаш тоже остановился перед фасадом собора и задумчиво хмыкнул.       — Они верили, — тихо ответил он и поморщил нос — то ли от холода, то ли ещё от чего. — Их тянула наверх вера в Бога. Поэтому они стремились к искусству, которое им и так не было дано познать. Но архитектура, — Томаш кивнул в сторону фасада, — она понятна всем, умеешь ты читать или безграмотен. Думаю, правда где-то рядом… И кстати, большая часть этого собора, по крайней мере, та, на которую мы смотрим — сделана уже в нашем веке. Вид обманчив.       Затем Томаш позвал его за собой — в одну из боковых дверей. Ян, ужасно сконфуженный своим незнанием родного города, почему-то только сейчас подумал, что любое упоминание религии и даже церквей могло вызывать противоречивые чувства у Томаша — раз монахом он стал не по своей воле… «Что же это за жизнь была такая, — спрашивал Ян себя, пока они поднимались по ступеням. — Разве могли против воли затолкнуть человека в священный сан? И это в девятнадцатом веке?..»       — Сначала поспрашиваем смотрителя сокровищницы, — шёпотом заявил Томаш, как только они оказались под мрачными стрельчатыми сводами собора. — А потом решим, что делать. Может быть, он нам что-нибудь подскажет…       Они зашагали по боковой галерее. Храм казался совсем пустым. Только разноцветные тени от витражей сплетались на полу в узорах да румяные облака свечей выхватывали из тьмы гладкий камень, золотой нимб статуи или кусочек фрески. Томаш уверенно вёл его к тяжёлой двери — та была открыта и приглашала вниз. Каменная винтовая лестница хорошо освещалась, и вскоре они вышли на нижний этаж. Просторное помещение, полное блеска и островков света, хранящих внутри себя драгоценные реликвии под стеклом. Томаш неспешно пошёл вперёд.       Ян старался не отставать, хотя богато украшенные короны и россыпи бриллиантов приковывали взгляд. Все они сверкали в точечных полукругах света слишком радужно и вызывающе. Наконец, Томаш и Ян дошли до застеклённой витрины с рожками из слоновой кости — как оказалось, всего лишь умелой подделкой. Ян бы ни за что не поверил: так искусно на них были вырезаны трещины и старые сколы! На фоне остальных драгоценностей рожки, конечно, проигрывали, и вряд ли много туристов останавливалось около них. Томаш же задумчиво разглядывал их, наклоняя голову то вправо, то влево, то приближаясь к витрине, то отдаляясь. Словно он понимал, как отличить подделку от настоящих рожков!       Неожиданно сбоку от них послышался негромкий шелест, и на пороге ещё одной винтовой лестницы, ведущей куда-то наверх, появился седой монах. Лицо его казалось благообразным и спокойным — то ли из-за тёплого выражения карих глаз, то ли из-за мелкой доброй улыбки. Томаш поздоровался с ним.       — Это вы смотритель сокровищницы? — Монах кивнул и сделал к ним пару шагов.       — Рад вас видеть здесь, дорогие гости, — он слегка склонился в приветствии, а затем лукаво посмотрел на них. — Вы здесь из-за Роландовых рожков? Хотите попытать судьбу и найти их?       — Это было бы здорово, — улыбнулся Томаш. — Но неужели что-то известно об их местонахождении?       — На самом деле, да, — монах подошёл ещё ближе и тоже уставился на витрину. — У предыдущих, и так немногочисленных, искателей не хватило желания вернуть рожки на место. Видно, они просто желали прикоснуться к древней легенде или даже забрать рожки себе, но встречались с серьёзной преградой и бросали…       Яна ошарашили эти слова, да и Томаша, судя по виду, тоже. Но ведь не думали же они, что будут первыми, кто пытался?       — Нам в желании отказать будет нельзя, — серьёзно проговорил Томаш и хмуро поглядел на монаха. — Нас буквально привела сюда Судьба. А кто мы такие, чтобы противиться ей? Придётся решить эту задачу!       Монах ещё раз взглянул на них и добродушно улыбнулся.       — Вижу, юноши вы бесстрашные. Что ж, тогда расскажу вам, что мне известно. Вероятно, прошлые искатели знают куда больше, но я без понятия, где они. Да и в любом случае вам придётся расследовать всё самим…       Ян не удержался и всё-таки спросил — если его распирало любопытство, оно могло перебить даже монаха:       — А почему вы сами не отправитесь за рожками?       Смотритель грустно усмехнулся и покачал головой.       — Я тоже неупокоенная душа, как и твой друг, и не могу покинуть это место. Моя доля: вечно охранять сокровищницу после того, как однажды я не справился, и рожки были утеряны… — печаль царапнула его голос хрипотой, а в глазах замельтешили тени прошлого. Ян и Томаш переглянулись. Теперь-то всё встало на свои места. Смотритель же продолжил:       — Итак, вот что мне известно: рожки украла некая группа, и теперь они скрываются в Львином дворе. Совершенно точно, что они не совсем люди, а уж какими способностями обладают — я не знаю… Так что будьте осторожны в любом случае. Ещё один из искателей поделился со мной тем, что видел там львов — самых настоящих… Что-то странное происходит там, это точно.       Яна удивил только один факт. Львиный двор — это известный маленький ресторанчик, стоящий за Оленьим Рвом. Что-то здесь не сходилось: воры спрятались там? Он поделился мыслями с Томашем и смотрителем, но они оба остались спокойны. Монах даже усмехнулся.       — Сразу видно, что ты недолго пробыл таким… Что ж, сходите и посмотрите, такой ли уж там ресторан!       Томаш тронул Яна за рукав и ободряюще подмигнул.       — Ты же больше не человек, — мягко сказал он, наклонившись, — поэтому и увидишь гораздо больше.       На этом они со смотрителем распрощались и поблагодарили его за информацию, а он пожелал им удачи. Идти к Львиному двору они решили сразу — хотя бы глянуть со стороны и, если появится возможность, зайти внутрь. Величественный собор Святого Вита пришлось покинуть и выйти в прохладные объятия своенравного площадного ветра.