Симфония пражской зимы

Мы словно лодки пытаемся пробиться в настоящее, но нас безжалостно относит в прошлое…

«Великий Гэтсби» Фрэнсис Скотт Фицджеральд ©

      Ян на удивление крепко спал ночью, хотя его ожидало, наверное, самое сложное задание за всю жизнь. Ещё и самое опасное. Но Томаш — всегда поблизости, всегда рядом — вселял в него даже подозрительную уверенность — Ян себе так не доверял, как ему! Вот почему в день «миссии» он выглядел собранно и никуда не торопился.       Они надели просторную и удобную одежду, которая бы не помешала им бегать или лазить по пыльным подвалам: спортивные тёплые брюки, толстовки и стёганые куртки. Томаш дал ему раскладной ножик — на всякий случай, как выразился сам. Ян не хотел им пользоваться, но понимал, что жители Львиного двора — опасные соперники. «Едва ли мне поможет ножик, если нападут львы, но пусть будет», — решил даже как-то чересчур спокойно для себя. Смелостью он никогда не отличался.       Томаш запихнул в рюкзак свечи и вкратце повторил план. Придумали они его ещё вчера, пока варили воск и заливали его в колбочки. Ян заверил напарника, что всё прекрасно понял. Они двинулись в путь.       Прага встретила их недружелюбной моросью, разразившейся ещё со вчерашнего дня. Дымка повисла так низко, что все дома выше второго этажа расплывались, словно их верхушки стёр ластиком нерадивый школьник. Очертания города размывались и тянулись во все стороны, как в стране кривых зеркал. Томаш повёл его коротким путём, не доходя до собора Святого Вита — через старый мост, перекинутый над Оленьим Рвом. Его красные перила выцвели до грязно-рыжего цвета. Река Бруснице внизу текла настороженно и тихо.       После моста они свернули направо, на покатую дорожку, выложенную щербатым камнем, что вела вдоль резкого склона. Листья шуршали под ногами, а слева тянулась старая стена, грустно увитая надоедливыми виноградными лозами. В редкой жухлой листве щебетали последние пташки. Единственный человек, который им встретился, был местным дворником, без особого усердия подметавшим дорогу на мосту.       К Бальной зале они вышли сзади, поэтому пришлось обогнуть её, чтобы увидеть фасад. Длинное прямоугольное здание высотой не более двух этажей — лёгкое, воздушное, переливающееся анфиладой колонн и галерей — сразу воскрешало в голове обрывки знакомых вальсов и шорох дорогих платьев. Большие закруглённые окна, нежная белая роспись на стенах, даже умело вырезанные ниши — видимо, для тайных свиданий — всё это нравилось уже с первого взгляда. Но Ян никак не ожидал услышать музыку — тот самый вальс!       Они с Томашем остановились перед зданием и хмуро переглянулись. Бригитта ведь не упомянула, где именно им следовало искать туннель… Они думали, что спокойно побродят по зале — всё равно она была вечно закрыта или на реконструкции. Но если здесь проводили какое-то мероприятие, их задача усложнялась…       Тогда они подошли к одному из окон и заглянули внутрь. Сначала удивились, почему так непроглядно темно, затем сообразили: внутри висела тяжёлая портьера. Ян позвал к другому окну, где между складками штор можно было рассмотреть кусочек залы. Всё утопало в огнях, бликах свечей и сиянии бриллиантов. Богатые разноцветные ткани мелькали перед глазами, будто затянутые в танцевальный смерч, а тёмные фраки, бабочки и жилеты нагоняли их и закручивались вместе. Стекло немного дребезжало из-за бойкого оркестра, спрятавшегося где-то в начале. Томаш и Ян тяжело вздохнули — причём одновременно.       Приспичило же кому-то устраивать костюмированный бал, да ещё в первой половине дня! Ян поделился этим негодованием с Томашем, но тот лишь задумчиво покачал головой.       — Нет, это вовсе не люди, — тихо произнёс он. — Эти тени… Они хранят прошлое — какое-то своё, особенное. Здесь вечно идут балы, вот о чём мы не подумали, — Томаш посмотрел на него так бесцветно, даже немного расстроенно, что Ян уже успел напугаться — вдруг этот маленький факт убивал в корню их затею? Но напарник словно опомнился, вздрогнул и уже с прежней беспечностью посмотрел на него. — Впрочем, это всё не имеет значения! Тихо проберёмся в холл, оттуда найдём лестницу в подвал. В зал нам заходить и не нужно.       — Почему ты уверен, что мы найдём подвал именно там? — удивлённо бросил Ян уже в спину Томаша — не то чтобы это его сильно интересовало. Вырвалось само собой. Но Томаш остановился, обернулся к нему и прошептал:       — Когда-то давно я и сам там танцевал.       Простой ответ, Ян мог бы догадаться! Но почему-то он обескуражил его, выстрелил в душу ещё одной тяжёлой железной стрелой — именно так воспринималось всё прошлое Томаша. Ян совсем забыл: его напарник — не то, что он надумал себе за последние дни. Не герой, не добрый спаситель, не причина, по которой Ян ещё не сошёл с ума. Томаш — обычный молодой человек, который жил столетия назад, а все его интересы, развлечения и страсти были такими же, как и у современных юношей. Просто декорации были другими. Его сердце скрывало историю, в которой он наверняка кого-то любил, много страдал, обожал ходить на балы ради прекрасной незнакомки и писал ей вместо писем крохотные сонеты. Яна эти мысли отчего-то угнетали; он хотел знать всё, что было связано с этим человеком, хотел знать, сколь они похожи или отличны, хотел видеть, хороша ли была его возлюбленная, но понимал, насколько эгоистично и жестоко это желание.       И как иронично, что Томаш никогда не будет принадлежать ему целиком. Та жизнь — его прошлая жизнь — уже навеки погребена под слоем тайны.       Входную дверцу даже не закрыли, и они с Томашем вошли в сумрачный короткий холл. Здесь пахло лилиями, надушенными платками дам и пыльными цилиндрами. Ноги с непривычки скользили по мраморному полу. Свет здесь давало только широкое окошко, вырезанное в стене между залой и холлом: от него сюда и проникали музыка, гам, хлопки, вибрации и смех. Чтобы пройти незамеченными, они с Томашем на всякий случай пригнулись, хотя, подумал Ян, танцующим сейчас явно не до них.       В конце холла нашлась неприметная маленькая дверь. Томаш подёргал ручку и тихо выругался — закрыто. «Попробую взломать, но нужно будет время. Надеюсь, они не закончат именно сейчас», — Томаш отчего-то нервничал, будто спешил уйти отсюда как можно скорее. Ян не понимал его страха — что им могли сделать какие-то тени? Пока Томаш возился в сумраке с проволокой, он вернулся к окну и осторожно выглянул из-за него. Как и думал: никто даже не смотрел в их сторону! По зале кружились радостные пары: девушки в роскошных платьях, утончённые юноши в пиджаках и фраках! Все запыхавшиеся, разрумянившиеся, счастливые… Ян даже немного завидовал — но скорее тоскливо, чем по-злому. Вся эта яркая молодость для него уже упущена. Балы, маскарады, нежная влюблённость… Может, именно поэтому Судьба выпихнула его за рамки привычного мира? А может, он вообще… даже желал такой встряски? Ян вздрогнул и скорее отмахнулся от этой мысли.       Между тем музыка в зале прекратилась, пары остановились, началось какое-то движение. Ян поначалу решил, что бал кончился, и уже открыл было рот, чтобы предупредить Томаша. Но вдруг тишину разбавила лёгкая фортепьянная музыка — быстрая, ритмичная, по-настоящему виртуозная. Уж это Ян мог определить по первым аккордам. Юноши и девушки столпились рядом с импровизированной сценкой, где раньше восседал оркестр. Теперь же там сидела всего одна пианистка — и счастье, что сцена находилась на возвышении, иначе бы Ян никогда её не увидел.       Что за прекрасное создание! Чёрные волосы, уложенные в романтичную причёску с цветами, лёгкое серебристое платье, драгоценное колье на шее. Она сидела далеко, к тому же полубоком, но Ян разглядел очаровательный профиль её лица: румяные и приятно округлые щёки, которые лишь добавляли ей миловидности, утончённый нос, чувственные губы. И так красавица, а музыка ещё больше возвышала её образ! «Вот кому мать точно бы позавидовала», — то ли с грустью, то ли с иронией подумал Ян. Теперь даже потешаться над матерью было не так забавно, как прежде…       Но как девушка играла! Это выше всяких похвал. Разум едва успевал перебирать за ней ноты, а её пальцы уже давно исполнили этот фрагмент и двигались дальше. Она не играла — она летала по клавишам, растворяясь в музыке, становясь музыкой. Наверняка она популярна на местном балу — поклонники дерутся за право танцевать с нею… Ян так заслушался, что потерял счёт времени. Прошло уже больше пяти минут, а Томаш всё никак не мог закончить.       «Неужели на этот раз замок такой сложный?» — подумал Ян и обернулся. Дверь была открыта, но Томаш застыл на месте. Он… наверное, тоже заслушался игрой пианистки — кто бы устоял! И вдруг напарник будто почувствовал, что на него смотрят, повернулся и беспокойно проговорил:       — Пойдём уже! Время только теряем…       Ян лишь потом осознает, что Томаш был нездорово бледен, а в его глазах залегла та тьма, чудовищно бередившая сердце Яна, будто музыка в одночасье отравила напарника. Но связать всё это — миражи прошлого, застрявшие на вечном балу рядом с Пражским Градом, и покоцанную судьбу Томаша — он сумел не сразу.              Лестница — к счастью, не винтовая — вела их вниз резкими вздыбленными ступенями. Фонарик жадно облизывал влажные каменные стены и ржавые подставки для факелов, но ничего необычного разглядеть им здесь не удалось. Потом лестница закончилась, и они вышли к длинному туннелю с низким потолком. Ступали аккуратно, глядя под ноги: земляной пол перемежался кочками и острыми камешками. Хоть воздух здесь и был спёрт, Ян почему-то легко представил себе, как хорошо бежалось тут разгорячённым влюблённым. Они не замечали затхлого запаха, любовь выращивала за их спинами крылья, поднимая над кочками; а если они всё-таки запинались, то не обращали на это внимания. Ян тоскливо рисовал в воображении эти парочки; глядя на задумчивое, окаменевшее лицо Томаша, он спрашивал себя: а бежал ли здесь так он?       Ян в который раз за день ловил себя на сожалении об упущенном. А ведь он тоже любил, в этом не было сомнения, но даже его любовь, впору ему самому, оказалась выжженной, бесцветной и хилой. Никто и никогда не заставлял его сердце трепетать так сильно и не тянул за собой по тёмному запутанному туннелю, чтобы насладиться тайными ласками. Он завидовал, да. Но что ещё оставалось его душе — к тому же, теперь ещё и неупокоенной?       Когда в мысли стали запутываться скользкие сомнения — что, если они идут не туда или Бригитта вообще их обманула, — туннель резко кончился и встал перед ними ржавой массивной дверью. По ощущениям, они всегда шли немного вверх, но Ян не доверял себе. Томаш молча справился с замком — тот развалился у них на глазах, едва отмычка влезла в скважину. Запахло ржавчиной и пылью. Они помнили слова Бригитты: после двери начинались владения заколдованных львов, и убавили яркость на фонарике.       Помещение встретило их обшарпанными нештукатуренными стенами и влажным полом. Здесь не было ничего, кроме вырезанного проёма на другой стороне. Они с Томашем остановились и прислушались. Вязкая тишина, прерываемая лишь шорохом мышей где-то в глубине пола. Проём вывел их в узкий коридор. Следуя словам Бригитты, они дотронулись ладонями до правой стены и двинулись рядом с ней. Заброшенный погреб напоминал лабиринт: если бы не подсказка девушки, они бы легко запутались в его коротких, обманчивых комнатках, арках, ступеньках и переходах. Ян хотел поиронизировать на тему того, что своего добивались здесь только самые отчаянные влюблённые, желавшие страсти по-настоящему. Все остальные решали, что не так уж это и важно…       Наконец, следование по правой стороне вывело их к маленькой дверце — вполовину человеческого роста. Ладони уже горели от острых шершавых камней и грязи. Томаш осмотрел дверь и шёпотом заключил, что она даже не закрыта. Однако поддалась она не с первого раза. Пришлось немного раскачать её, чтобы петли не скрипели на весь Львиный двор. И вот — глухой щелчок. Томаш нагнулся и пролез первым, Ян последовал за ним. Они едва не столкнулись, потому что Бригитта была права: за дверью стоял шкаф, хоть и просторный, но всё равно маленький для двух людей. Они согнулись пополам, чтобы не стукнуться головами о тяжёлые вешалки.       Томаш припал к замочной скважине и долго вглядывался: фонарь уже пришлось выключить, а глаза к темноте ещё не привыкли. Затем прошептал:       — Можно идти. Никого нет.       Они осторожно вылезли из шкафа. Комнатка уже больше напоминала обычный погреб, чем тот холодный каменный лабиринт: бочонки, деревянные коробки, какие-то банки и старое тряпьё, сброшенное в одну кучу. Дверь, закрывавшая вход сюда, выглядела такой хилой и тонкой, что казалось, можно было сломать её одним сильным ударом. Сквозь дыры просвечивало жёлтым. Тихонько они подошли ближе и прислушались. Снова тишина.       — Ты знаешь что-нибудь о расположении комнат здесь? — негромко спросил Ян. Томаш поморщился и дёрнул плечами.       — Немного. Мы выйдем отсюда сразу в коридор. Там будет вереница комнаток по бокам. Коридор вроде бы выведет нас к главной зале. Она расположена так, как внутренний дворик: все ходы ведут к ней и со всех этажей можно посмотреть на неё. Мы, кстати, с тобой на втором, — неожиданно добавил Томаш и наконец улыбнулся — почти как прежде, словно прошлое слегка отпустило его. — Но вот как спуститься — я не знаю. Причём нам нужно сделать это как можно незаметнее…       Ян приоткрыл дверцу, а Томаш выглянул и посмотрел в разные стороны.       — Всё чисто, можем идти, — также шёпотом сообщил он, и они вышли.       Коридор уже напоминал им, что вокруг — жилое здание: деревянные панели, уютные светильники, бархатные кресла и вазочки с цветами. Бежевые двери шли стройными рядами по обе стороны; некоторые из них были открыты.       Томаш показал идти вперёд. Ян старался ступать осторожно, хотя под подошвами лежал толстый ковёр. Но ведь у кошачьих слух обострён? Они шагали медленно, но всё равно продвигались. Рядом с открытыми дверьми Томаш аккуратно заглядывал внутрь и давал команду — перебежать быстро. Ян так и не осмелился взглянуть туда, но боковое зрение ухватило контуры чего-то огромного и желтоватого…       Всё шло хорошо до середины коридора — они уже видели поручни галереи, куда должны были выйти и найти внизу, вероятно, уже саму главную залу. Но вдруг послышались голоса — глухие, рычащие, а всё-таки человеческие. Холодный пот прошиб Яна, аж руки онемели. Голоса возникли из ниоткуда — и слышались в начале коридора, будто сюда кто-то скоро повернёт. Томаш не растерялся и, кажется, в какую-то последнюю секунду затащил Яна в свободный номер и закрыл дверь.       Они рванули в ванную и скрылись там. Будет до ужаса обидно, если заколдованные львы жили именно здесь… Ян не слышал ничего, кроме своего грохочущего сердца, искрящихся звёздочек страха перед глазами и гортанных голосов. С каждым их шагом кровь отливала от головы всё сильнее. Томаш залез рукой к нему в карман брюк, вытащил ножик и сунул ему в ладонь. Терпко прошептал на самое ухо: «Если что, просто беги за мной. Дверь, откуда мы вышли, самая последняя по коридору. Если придётся, целься ножом в горло или живот…» В груди холодело от таких подробностей, а во рту скопилась тошнотворная горечь. Ян поспешно сглотнул и крепче сжал в пальцах нож — будет совсем глупо, если он его обронит.       Что говорили львы, было не разобрать. Они протопали мимо — видимо, всё-таки обратились в людей или навсегда остались ими. Томаш почему-то держал его за кисть — вцепившись такой мёртвой хваткой, что кожу даже огрела колючая боль. Львы ушли дальше и скрылись за одной из дверей. Выдох облегчения оказался общим и судорожным. Ян кое-как удержался на ногах и вытер вспотевший лоб. Кровь ещё била по вискам. Томаш, хотя и выглядел лучше, всё равно до жути побледнел.       — Единственное, чего я не умею, это драться, — полушутливо сказал он и растёр щёки. — Тут даже вечность живи — без практики не научишься!       Его слова немного разрядили обстановку. Ян даже улыбнулся. Они вышли из номера и быстрее двинулись к галерее.       Подходили к ней, уже пригнувшись. Сквозь перила виднелась прямоугольная зала, оформленная в богемно-восточном стиле. Пёстрый мозаичный пол, обитые тяжёлой блестящей тканью пуфики, лежанки и кушетки, колонны из жёлтого мрамора, отделанные позолотой курильницы для благовоний, кофейные столики и вазы. И вдалеке выделялся импровизированный трон — украшенное резьбой и камнями кресло, расшитое бархатными звёздами и геометрическими фигурами. Там и скрывались Роландовы рожки, если верить Бригитте! Однако сначала им надо было заменить свечи в подсвечниках. Ян насчитал восемь таких — что же, свечей они наделали много, хватит сполна! Зал и галереи вокруг выглядели пустыми, так что они с Томашем не стали терять времени зря и приступили к делу.       Подсвечники стояли рядом с колоннами, на втором этаже, так что в случае опасности они могли скрыться. Где-то далеко-далеко, в глубине сплетения коридоров и комнат первого этажа, звучала простоватая весёлая мелодия. Но ни львов, ни людей они не встретили, поэтому тут же начали.       Томаш заранее разделил между ними свечи и выдал отдельный пустой мешок, так что теперь они быстрыми, доведёнными до автоматизма движениями вытаскивали обычные и ставили туда свои. Встреча с жителями этого двора накрутила их нервы в тонкую запутанную струну, поэтому от каждого шороха или звука они прерывались и судорожно прятались за колонной. Только когда прислушивались и понимали, что опасности нет, возвращались к работе. От воска пальцы липли и блестели от жира, но Ян и не думал жаловаться: лишь аккуратнее вставлял свечи и даже ни одну не уронил.       За десять минут они управились. Около последнего подсвечника посмотрели друг на друга с разных частей галереи и одновременно кивнули. Томаш пригнулся и перебежал на его сторону. Коридор, которым они шли, казался тихим и пустым, так что они резво его преодолели, уже особенно нигде не задерживаясь. Только сейчас Ян вдруг понял, что именно напоминал ему Львиный двор — какой-то миленький уютный отель. Комната, куда они забежали, выглядела как обычный гостиничный номер. Трудно объяснить, почему это так. Впрочем, с недавних пор Ян уже мало задавался такими вопросами и принимал обманчивую реальность как нечто неотвратимое.       Сначала они спрятались в кладовке за хилой дверцей, но потом подумали и решили, что надёжнее будет уйти в каменный лабиринт, который прятался за шкафом, и подождать там. А вот сколько придётся ждать, никто из них не знал: раз в час они запланировали аккуратный осмотр Львиного двора, чтобы понимать — львы уже зажгли их свечи или ещё нет. Бригитта говорила, что они любили собираться в главной зале после сумерек. Что же, это значило: сегодняшний день они проведут, как узники тюрьмы — в тёмном каменном лабиринте.       Томаш предложил осесть прямо за дверью, что выводила в шкаф. Ян достал из рюкзака пледы, термосы с гуляшом и горячими напитками и включил фонарик посередине их импровизированного пикника. Томаш в это время сходил обратно до туннеля и прочертил мелком путь, чтобы по возвращении они не путались и не искали судорожно выход. Когда напарник пришёл обратно, Ян уже с удовольствием поглощал кофе. Терпкий восточный аромат немного развеял местную сырость и затхлость.       — Спорим, что это самый необычный пикник в наших с тобой жизнях! — Томаш, как всегда, стремился разбавить мрачную атмосферу каменного подземелья и теперь даже улыбнулся. Ян согласно кивнул — а ведь недавно сам об этом подумал!       — Сейчас три дня, — он закатал рукав и показал на часы. — Как думаешь, когда львы придут в залу и зажгут свечи?       — Даже не знаю, Ян. Может, через два или три часа… — Томаш вздохнул и покачал головой. Потом отвернул крышку термоса, но не отпил кофе, а только задумчиво склонился над ним. — Знаешь, а я ведь в тот момент сильно испугался, — уязвимый зеленоватый взгляд скользнул по Яну и вновь скрылся. — Подумал, как же несвоевременно мы попались львам! Обладали бы они простой человеческой силой, может, я был бы спокоен, но ведь говорят, их заколдовали… Это меня и напугало сильнее всего. Я решил уже, что подвёл нас всех!       Ян почувствовал, как волна горькой, печальной нежности нависла над его сердцем, чтобы захлестнуть сильно и навсегда.       — Ты и так берёшь на себя слишком много, Томаш, — Ян даже пододвинулся к нему и легонько тронул за локоть. — Не думай ещё и об этом. Неизвестно, сколько опасностей ждёт нас впереди. Ни ты, ни я полностью не будем к ним готовы. Ты… и без того слишком добр ко мне. Если бы эта затея с книгой и выполнением её заданий не принесли тебе пользы, я бы просил тебя отказаться от помощи мне… Столько раз ты меня спасал и вытаскивал из беды, а я даже толком поблагодарить тебя не смог! И нет, не говори про то, что я вытащил тебя из церкви… — Ян впервые за их знакомство заговорил о том, что правда волновало его. Томаш слушал его, обескураженный, удивлённый и с растерянной улыбкой на губах. — В общем, что я хотел этим сказать, и сам не знаю, — пробормотал Ян и даже отодвинулся от него — от прежнего запала не осталось и следа, теперь он сконфузился и застыдился. — Просто знай: я благодарен тебе уже за то, что ты не бросил меня, и никогда не сумею отплатить чем-то подобным…       Ян и по жизни страдал косноязычием, когда дело касалось его чувств, а уж сейчас и подавно все косяки речи всплыли наружу. Но Томаш ласково усмехнулся и дотронулся до его макушки — так нежно и спокойно, будто это касание предназначалось только Яну, было создано только для Яна и никогда никому другому не принадлежало…       — Знаешь, я ведь не слепой, вижу твои чувства и понимаю, что ты хочешь сказать. Мне просто искренне хочется тебе помочь. Я ведь знаю, каково это — остаться в полном одиночестве и безумии… для тебя всё происходящее вокруг — как раз оно. Не хочу, чтобы кто-то снова это почувствовал… — голос Томаша всегда опасно соскальзывал в глухой сумеречный шёпот, как только он вплотную подбирался к своему прошлому. Но всегда от него ловко уворачивался: — К тому же, я нисколько не соврал, когда говорил тебе, что ты — хороший человек… Уж прости за такую откровенность, но, когда ты репетировал в церкви, я всё-таки частенько любил наблюдать за тобой — только во время исполнения музыки, не больше! И… не знаю, от чего это — то ли от жизни взаперти, то ли от того, каким неземным и загадочным ты казался во время игры — я привязался к тебе и даже научился определять твоё настроение по тому, как ты переворачивал ноты… Надеюсь, что ты не решил, будто я — какой-то подозрительный монах! — Томаш грустно усмехнулся и сделал глоток кофе. — Просто… наверное, это странно — проникнуться человеком через музыку? А может быть, даже банально…       Ян не знал, что ответить на его откровение. Не зря во время репетиций у него порой возникало чувство, будто он в церкви не один. Но теперь он думал: было ли оно тревожным? Вовсе нет, если вдуматься. Он как будто начинал играть вдохновеннее, для кого-то. Кого-то важного и понимающего. Они с Томашем, из разных миров, из разных веков, познакомились друг с другом ещё задолго до встречи. Они словно всегда друг друга знали. Так вот откуда щемящее чувство, что такого, как Томаш, не хватало в его жизни? Так вот откуда тоска, разлившаяся по всем годам Яна, тоска по несуществующему, по упущенному?.. Был ли это Томаш, который никогда не должен был появиться в его судьбе, или просто обострённое, воспалившееся одиночество? Было ли это правильным, что теперь они вместе, на одной волне несчастья, или всего лишь временным всплеском свежего восхищения?       Ян впервые задавал себе такие сложные вопросы. Но ещё лучше — был рад не знать на них ответа и, желательно, не найти никогда.       Они немного помолчали, допили кофе. Ян не хотел рушить флёр откровения Томаша своими закостенелыми грубыми словами и решил промолчать. К тому же, всё и так было понятно. Когда дело дошло до горячего, сытного гуляша, который они попросили на кухне своего отеля и им без проблем его отлили в термос, разговоры вновь оживили тусклое ожидание. Томаш поделился наблюдениями от главной залы Львиного двора: он разглядел даже Роландовы рожки, спрятанные под троном, но не захотел красть их прямо тогда — ведь первые этажи, судя по звукам и топоту, полнились львами, и они могли их заметить. Ян же рассказал, что в мире людей это здание казалось маленьким и несуразным: просто ресторанчик из двух помещений, веранда да нижний этаж, где под стрельчатыми потолками собирались любители пива. А здесь такая роскошь!.. Даже странно, как это всё умещалось за стенами небольших построек.       За лёгкими беспечными разговорами незаметно пролетели полтора часа. Они кое-как опомнились и решили выйти и проверить, что там происходило в Львином двору. Как только они вылезли из шкафа, то сразу же насторожились: снаружи, по коридору, слышались чьи-то тяжёлые шаги и приглушённые голоса. Пришлось подождать, пока они стихнут. Томаш посмотрел в щель между досками, затем приоткрыл дверь и жестом показал Яну, что можно идти, но очень тихо и осторожно. Голоса теперь раздавались вдалеке, в начале коридора.       Прежде чем повернуть на галерею, они высунулись и осмотрелись. Никого, но внизу слышалась возня, разговоры и даже глухой рык. Ян всегда пугался, когда львы подавали голос — началось всё с похода в цирк в детстве, когда мать взяла дорогущие билеты на первый ряд. И хотя арена была огорожена защитной сеткой и лев сидел на тумбе спиной к зрителям, его громогласный рык напугал маленького Яна до смерти — таким уж утробным и ужасным он показался! А теперь Ян хоть и вырос, всё равно ощущал себя до дрожи неуютно, когда слышал львов или тигров.       Томаш как-то заметил в этой суете его дрожащие руки и мягко взял за плечо.       — Стой пока здесь, я подойду к перилам и гляну, что там внизу! — доверительно прошептал он и улыбнулся. Ян не стал спорить и лишь проводил взглядом, как Томаш, согнувшись, подбежал к перилам и вгляделся сквозь них на главную залу. Ян тем временем рассмотрел подсвечники рядом с колоннами и обрадовался, когда понял: их зажгли и совсем недавно, судя по размеру свеч! Томаш вернулся и доложил: в главной зале сейчас столько львов, тигров и полулюдей, что даже трудно сосчитать.       — Будем надеяться, что снадобье Бригитты нам и правда поможет, — с лёгким сомнением поделился он, а потом они вдвоём вернулись в кладовку — сидеть в коридоре было слишком опасно.       Ян и до того обладал изумительным слухом, но теперь он обострился, наверное, до кошачьего, пока они с Томашем сидели в тёмной комнатке с хлипкой дверью, рассматривали сквозь её щели коридор и прислушивались к любым звукам. Он научился разбирать даже отдельные слова, смех, раздражение и мелкие ссоры! Но вот о чём говорили эти странные жители Львиного двора, он бы так никогда и не смог рассказать: уж слишком расплывался смысл за собственными страхом, надеждой и желаниями.       Томаш подбадривал его и говорил, что скоро аромат от свечей распространится по всей зале. Гореть они должны хорошо и быстро. «А там уж главное — поспешить, — шептал он где-то над ухом, когда они выглядывали из-за двери. — Хватаем рожки — и бежим!» Ян завалил его вопросами: а что если снадобье не подействует или подействует, но не на всех? Или же вообще кто-нибудь из львов не придёт вниз?.. Томаш на всё находил разумные ответы, но они успокаивали Яна лишь на минуту.       Наконец, голоса начали стихать и слабеть. Музыка ещё играла — видимо, на магнитофоне, но вскоре запись кончилась и Львиный двор окутала непривычная тишина. Они с Томашем не торопились выходить, но по коридору шагали уже спешно. В галерее пригнулись и до перил ступали так, будто на уроке физкультуры в школе. Ян впервые увидел местных жителей и на секунду даже затаил дыхание.       В главной зале на всех кушетках, диванах, пуфиках и креслах развалились огромные львы, тигры, пантеры, а ещё люди с головами этих животных. Выглядело сюрреалистично, будто Ян попал в сюжет какой-то безумной картины свихнувшегося художника-авангардиста. Пока он с трепетом и даже страхом разглядывал заснувших хищников, Томаш решительно произнёс:       — Я сойду вниз и заберу рожки. А ты оставайся тут и наблюдай. Если вдруг кто-то выйдет или что-то случится — дай мне знать.       Ян даже не успел возразить, а Томаш уже юрко рванул к лестнице. Не то чтобы он горел желанием спуститься и переступать через спящих, мелко рычащих во сне хищников, которых, как вспомнилось, он всё-таки боялся… Однако показалось несправедливым, что всю опасную работу делал один Томаш! В конце концов, кто из них больше желал вернуть утраченную жизнь?..       Ян убрал на потом все лишние мысли и сосредоточился на задании, которое получил от Томаша: внимательно осматривал коридоры, в том числе на противоположной стороне, и ещё пристальней вглядывался во львов внизу. Каждое подёргивание или чей-то сонный свист он воспринимал как опасность и покрывался гусиной кожей, пока не осознавал: всё нормально, они спят беспробудным сном. Наконец, внизу показался Томаш и аккуратно, боковыми галереями, направился к трону. Там заснул предводитель Львиного двора — человек крупного телосложения со львиной головой и роскошной гривой.       Ян бы побоялся подходить к нему, а вот Томаш должен был обойти его трон и взять рожки. Сердце тревожно сжималось, пока напарник возился позади главаря и искал артефакт. Ян так напрягся, что неосознанно прикусил губу и стиснул челюсти до болезненного скрежета зубов. Но вот в руках Томаша показались сероватые Роландовы рожки из слоновой кости, а он сам уже бежал к лестнице. Львы продолжали спать, будто ничего важного не происходило. Ян даже не верил. Когда Томаш подбежал к нему и показал красивые рожки, расписанные узорами и письменами, они даже быстро обнялись от радости и тут же рванули в коридор. Бежали, как угорелые, ничего не видя перед собой. Очнулись только в Бальной Зале, когда Томаш решил на всякий случай запереть дверь обратно, а для этого ему нужно было согнуть проволоку ещё раз.       Кровь стучала в висках от долгого бега, руки подрагивали от осознания успеха. Ведь они справились? Ян глубоко внутри ликовал. Пока они бежали, он, оказывается, успевал рассыпаться в благодарностях Томашу, а тот лишь смущённо тянул его за руку дальше, одёргивал, как размечтавшегося ребёнка, и просил говорить потише. Как же резко затхлый тёмный коридор превратился в лучезарный выход победителей! Тут-то Ян немного и понял тех влюблённых, бежавших по нему в Львиный двор, чтобы уединиться; сравнение пошлое, но он ощутил себя таким же лёгким и свободным, как какой-нибудь юнец, впервые дорвавшийся до девушки.       Но, пожалуй, говорить об этом Томашу не надо, предусмотрительно решил Ян.       Пока напарник возился с замком — теперь-то они особо не спешили, да и львы проснутся нескоро, а уж пропажу обнаружат точно не сразу, — Ян вновь вернулся к вырезанному окошку между холлом и танцевальной залой. Пары, как и в тот раз, медленно кружились в вальсе. Оркестр вновь вернулся на своё законное место, а гениальной пианистки Ян так и не нашёл в толпе. Хотя лица мелькали так быстро и ослепляюще, что он бы не узнал её, посмотри она на него в упор.       На сей раз Томаш разделался с замком быстрее и, к неудовольствию Яна, скорее потащил его к выходу. Они уже не пригибались рядом с окном — то ли так осмелели, то ли наконец поняли, что тени прошлого никак их не тронут. Но перед тем как покинуть холл, Ян задержался у окна. По какой причине, никогда так и не ответил бы. Будто Судьба или кто-то другой с очень коварной фантазией остановил его своей величественной рукой и повернул голову вправо.       Среди всей пёстрой толпы, где не различишь отдельных лиц, костюмов и платьев, где как будто порхает яркий разноцветный феникс, Ян выцепил одно лицо — недалеко, где-то в середине залы. Как по мановению волшебной палочки, толпа именно в этом месте разошлась в стороны. Ян вздрогнул и застыл. Томаш. Это был Томаш. Совсем ещё юный, ему, может быть, едва исполнилось шестнадцать лет. Но точно он: те же внимательные зелёные глаза, ещё по-детски румяные и округлые щёки, тонкие миловидные черты лица, в которые только-только закрадывались роскошная загадочность и взрослая харизма. Лишь волосы непривычно коротко подстрижены и зачёсаны на прямой пробор.       Они посмотрели друг на друга с одинаковым выражением изумления. Жалкие короткие секунды, но Ян был уверен: юный Томаш видел именно его. Как и почему — не знал никто. Они бы продлили это сумасшествие ещё на минуты, но взрослый Томаш раздражённо и даже как-то по-злому окликнул его, а не дождавшись, схватил за руку и потащил наружу.       — Ну что ты там застыл, а? Нам, между прочим, ещё нести рожки в сокровищницу и передавать смотрителю, чтобы он их хорошенько спрятал! — причитал Томаш, пока закрывал дверь Бальной залы и увлекал его дальше, в сады вокруг. Ян был так ошеломлён увиденным, что не сразу очнулся: перед глазами всё ещё стоял образ юного Томаша. И казалось бы, что в этом такого? Сам Томаш недавно говорил, что ходил сюда танцевать. А это значило, что он сам — часть истории, которую хранила мистическая Бальная зала. Но вот то, как юный Томаш, тень из прошлого, посмотрел на него… Совсем необъяснимо! Или это просто случайность и в окошке в этот момент стоял какой-нибудь его знакомый? Но Томаш глядел на него так… изумлённо, ошарашенно и беспокойно, словно увидел не меньше, чем приведение. «Впрочем, — думал про себя Ян, — я ведь и есть теперь приведение».       Но самоирония не убавила у него вопросов.       Когда они далеко отошли от Бальной залы и уже поднимались к мосту, Ян спросил притихшего Томаша:       — Знаешь, мне показалось… я видел тебя там, среди танцующих. И… Ты помнишь что-нибудь об этом?       Томаш не изменился в лице — сумерки, уже охотно сгустившиеся над Прагой, пока они ковырялись в её подземельях, ловко прятали все мелкие искорки его эмоций. А только по ним Ян и определял степень болезненности вопроса, который неизменно затрагивал его прошлое.       — Мало что помню. Я ведь говорил, что часто ходил туда танцевать… Конечно же, Бальная зала сохранила и меня: я — такое же прошлое, как и остальные! — бесцветно и небрежно ответил Томаш, как будто они говорили о глупостях. Но Ян хорошо научился распознавать, когда голос напарника дрожал фальшивым равнодушием. Правда, не понимал — стоило ли лезть в душу сейчас?..       — Мне кажется… другой ты, ещё совсем юный, смотрел прямо на меня… — неуверенно прошептал Ян — хотел осторожно прощупать настроение Томаша. И тут же отказался от этой затеи:       — Глупости! — раздражённо фыркнул напарник и отмахнулся. — Не могло такого быть!       Он закрылся, съёжился, захлопнулся, как красивая раковина, и оставшуюся дорогу до сокровищницы угрюмо молчал.       На том разговор и закончили. Ян понял, что ещё слишком рано. Оно и ясно: они знали друг друга всего несколько дней. Кому захочется делиться своим настолько проникновенным прошлым? А может быть, Томаш вообще желал, чтобы его прошлое принадлежало только ему… И имел на то право! Ян ему никто — так, легкомысленный музыкантишка, растрогавший его своей игрой на органе. А кого бы не растрогала такая мощная музыка?       Ян всё понимал, и, тем не менее, его это немного ранило. Томаш как будто расчертил свою душу на рваные куски и пускал его только по ограниченному маршруту. Он как будто хотел сказать: «Да, сейчас мы с тобой в одной лодке, причём хлипкой и тонущей, но близкими друзьями нам не стать никогда. Да, мы с тобой немного пооткровенничали, но ведь надо чем-то занимать наше свободное время? Да, я сказал, что ты хороший человек; ну а что должен был сказать ещё?.. Всё равно ты из тех хаотичных творческих, а им доверять нельзя. Так что будь любезен, знай своё место, и в моё прошлое нос не суй».       И в чём он был не прав? Ян бы и сам себе не доверял. Просто в очередной раз ошибся, сгоряча решил, что Томаш — его спаситель, причём во всём. А виновато было опять одиночество — на этот раз оно захлестнуло уж слишком горячо.              Смотритель ждал их в сокровищнице и, как и положено неупокоенным душам, когда они предчувствуют свой желанный конец, расплывался в благосклонной тёплой улыбке. Воздух вокруг него уже поблёскивал огоньками иного мира, куда так стремился Томаш и ему подобные. Они осторожно передали смотрителю рожки, и тот отлучился в свою комнатку, где, видимо, хорошенько их спрятал. После вернулся и проникновенно их отблагодарил. Из широкого рукава его одеяния выскользнуло зеркальце в узорной рамке и с бронзовой ручкой — старинное и со слегка поблёкшим стеклом.       — Возьмите это! Только так я смогу выразить вам свои почтение и признательность. Это зеркало непростое — оно способно показывать реальность, когда вокруг иллюзия, и иллюзию, когда вокруг реальность. Может быть, вам пригодится! — Ян вовремя подхватил зеркальце, а смотритель растаял в зеленовато-голубом световом вихре. Они снова остались в блаженной, спокойной тишине — одни среди благородного блеска древних сокровищ. К груди прилило терпкое тепло — как после стаканчика ликёра, только сейчас не было так обжигающе спёрто или удушливо.       — Вот и закончилась наша первая миссия! — ободряюще заметил Томаш, как только они покинули Пражский Град. К тому времени разговор о Бальной зале быстро забылся — новые впечатления вытеснили его. — Мы сделали всего лишь первый, но очень важный шаг. Осталось всего-то четыре!..       Томаш вновь вернулся к образу себя обычного — или того, кем хотел казаться перед Яном. А Ян был рад сыграть самого себя:       — Осталось очень много, Томаш! Мы только в самом начале… — и они понимающе улыбнулись друг другу.       Покидать Пражский Град, его холмы — всегда нелегко. Вечерняя Прага — синяя, мглистая, располосованная огненными фонарями — лежала внизу каким-то мистическим древним зверем. Хвост у Смотровой башни, голова с рожками — Тынский храм, зелёные купола церквей — опасные шипы, извилистые улочки — бороздки на коже, а сверкающий огнями Петршинский холм — жилище, куда зверь полз на ночлег. Ян повидал многое за последние дни, поэтому даже не удивился бы, будь оно и правда так. Томаш предложил вернуться в отель, посмотреть, не появилось ли что-нибудь новое в книге, а затем поужинать. Сил идти куда-то ещё у них не было. Только сейчас Ян обнаружил, как дрожали его ноги — от перенапряжения.       Книга, как они и ожидали, встретила их новым свежеотпечатанным текстом:       «Поздравляю! Вы успешно справились с первой задачей и вернули рожки на место. Через три-четыре дня можете наведаться в Львиный двор — зайти можно будет уже с главного входа — и гляньте, что изменилось… Теперь же предлагаю вам отдохнуть и набраться сил: впереди вас ждёт сложное задание. Оно появится на страницах через пару недель, так что не ищите его раньше времени и не волнуйтесь, будто о вас забыли».       Две недели — это много, особенно если вы платите недешёвую аренду гостиничного номера рядом с Пражским Градом. Ян решил, что завтра обсудит с Томашем свою идею насчёт их следующего жилья, раз затея с книгой и заданиями затягивалась на месяцы.       Сегодня они слишком устали и вымотались… После ужина хотелось только одного: спать. Впервые за долгое время Ян ложился так рано — почти в восемь часов. Томаш лёг чуть позже.