Симфония пражской зимы

Музыка — это откровение более высокое, чем муд­рость и философия. Людвиг ван Бетховен ©

      Посреди ночи, едва стрелки часов перевалили за четыре, Ян вдруг проснулся и понял, что больше заснуть не сможет. Усталость рассеялась где-то в туманных сновидениях, а голова была ясной и свежей. А ещё в мыслях зудело что-то прилипчивое, навязчивое, просящееся на бумагу… Ян слышал, что так бывало у творческих — настоящих творческих, конечно же. Вдохновение — так, сладко вздыхая, называли его творцы. Но кто бы из них сказал, что вдохновение могло быть таким колючим и жестоким? Ян не чувствовал себя счастливым и окрылённым, а скорее вынужденным физически исторгнуть этот бесформенный поток идей, пока тот не растерзал его изнутри.       Ян схватил карандаш, один из пустых блокнотов с потрёпанной кожаной обложкой и включил бра над своей кроватью — тускловато, но не будить же Томаша ярким освещением? Хорошо, что страницы в блокноте были разлинованы узкими строчками: почти как нотный стан, если провести пару дополнительных линий…       Но во главе всего — музыка. Какая она? Ян сомневался, что слышал её отчётливо, как на записи, но аккорды, переливы и само настроение хорошо транслировались напрямую из его души. А ведь это их — уже вчерашнее — приключение! Догадался он об этом позже. Сначала вступление: тревожное, смутное, полное сомнений и вопросов. Ян не боялся переборщить с болью и выплеснуть её излишек на бедные блокнотные страницы. Он отчаянно стирал ластиком неправильные ноты, рисовал другие, морщил нос, тёр переносицу и покусывал кончик карандаша.       Потом середина — важная часть. Здесь они разбирались и с несчастной Бригиттой и её возлюбленным, и с бедными заколдованными львами. Часть, полная приключений, загадок и мистики. Ян теперь и сам стал кем-то вроде героя забытой легенды, поэтому писал мелодию уже как будто изнутри этого чудесного магического пузыря, светящегося радужной оболочкой и искажавшего образы.       Затем конец — с горчинкой и облегчением. Если в начале горечь была вполне конкретной, логичной, понятной — он потерял прошлое, карьеру и близких, то теперь… она казалась эфемерной, даже смешной и наивной. Но Ян не стыдился. Вот они закончили дело, но что имели по итогу? Всё такие же далёкие друг от друга. Ян складывал образ Томаша в музыке нежно, любовно, аккуратно, как скульптор, который вытачивает своё лучшее произведение и уже на этапе неотёсанного куска знает, как же хороша будет статуя в конце. Но Томаш отрезвил его границами — и Ян уже предвкушал, сколь величественно и громко это будет звучать на органе!       Стоп, что? Он остановился, и карандаш завис над последней частью — там, где музыка уже скатывалась вниз, в отчаяние и горе. Он и правда собирался когда-то сыграть это вживую?.. Ян быстро пробежался взглядом по уже написанному и ужаснулся: он исписал десять книжных страниц! И только сейчас его отпустило, хотя чувство недосказанности зависло где-то в карандашном промежутке между финальными нотами до и ре.       «Нет, этого никогда не будет! — жестоко вырезал он мечту из своего сердца. — Раньше ещё могло быть, потому что у меня рядом всегда был орган, но теперь… не лазить же мне, как какому-нибудь воришке, в разные церкви?»       Мысль и насмешила его, и расстроила. Всё написанное сразу же показалось мелким и блеклым. Уж ему-то было с чем сравнивать! Он так долго играл гениальные произведения классиков органной музыки, что нашёл бы изъян в любом другом. Что вообще можно было написать для органа после Баха?.. И вот когда Ян уже почти добрался до точки кипения, когда мог со спокойной душой разорвать своё выстраданное творчество, его позвал сонный, трескучий голос Томаша:       — Эй, Ян!.. Ты чего, не спится? Или уже проснулся? — напарник щурился, пытаясь разглядеть его сквозь свет бра, который сейчас слепил его. Ян встрепенулся, отложил блокнот и развернулся на кровати к нему лицом. Тело ощутимо затекло от неудобного положения — он то ли сидел, то ли лежал всё это время. Томаш, наконец, разлепил глаза и глядел на него теперь хоть и сонно, но уже с прежним лукавством.       — Я… да так, ерундой страдаю, — с запинкой ответил Ян и тяжело вздохнул. Если Томаш был так наблюдателен, как он считал, то уже давно должен был разглядеть затасканный, стыдливо спрятанный блокнот, его запачканные грифелем пальцы и творческую неудовлетворённость в глазах — та, что жгла стыдом и отягощала грузом сердце.       — Прости, наверное, разбудил тебя светом! — поспешил извиниться Ян и осмелился взглянуть на Томаша. Тот уже присел на кровати, завёрнутый в одеяло: холод в гостиничных номерах никак не мог разбавить хилый обогреватель в углу.       — Всё в порядке, я сам проснулся. Ты совершенно не мешал, — улыбнулся он и тут же задумчиво опустил взгляд. Ян почувствовал, как в нём разверзалась пропасть со словами — непростыми, угловатыми, но честными. С какой бы жаждой Ян запрыгнул в эту пропасть, пусть бы она и затянула его навсегда!..       — Знаешь… меня всю ночь мучила совесть. Я был груб с тобой вчера, но вовсе этого не хотел, — Томаш поднял голову; пальцы непроизвольно сжали простыню. — Моё прошлое, Ян… Это такое болото! — воскликнул он и помотал головой; лицо скрылось в ладонях, но лишь на мгновение. — Я не хотел так рано опускать тебя туда. Дело не в доверии. Просто мне нужно… время. Чтобы собрать внутри себя слова. Ты доверился мне и рассказал о прошлом — пусть и немного. Я не то чтобы чувствую себя обязанным ответить… просто ты мне приятен — по-человечески приятен. — Томаш теперь открыто на него смотрел. Ян никогда не думал, что сможет обжечься о взгляд, не думал, что зелёный оттенок может так болезненно клеймить душу. Томаш резко пересел на его кровать и неловко положил ладонь сверху его — угловатым, смущённым и нервным движением. Всё это вообще напоминало какую-то непрофессиональную сценку в школьной постановке. Ян чувствовал себя героиней, которой сейчас по сценарию должны признаться в любви. Но нет, конечно же, нет — о чём это он вообще?       — Прости… — добавил наконец Томаш и опустил голову. — Прости, если вдруг тебе показалось, что я не воспринимаю тебя всерьёз. Мы теперь — одна команда и должны довериться друг другу. И знаешь… — Томаш неосознанно сжал пальцы и только потом опомнился, что, оказывается, стиснул ладонь Яна, поэтому смущённо отпустил её и отодвинулся сам. — Знаешь, — прочистив голос, чуть уверенней продолжил он, при этом всё ещё буравя взглядом пол, — я хочу поделиться с тобой кое-чем. Наверное, ты уже догадался, что я родился в девятнадцатом веке. Если конкретней, то в 1850 году. Получается, неупокоенной душой пробыл чуть меньше, чем сто пятьдесят лет, но это неважно… Так вот, жили мы с семьёй на другой стороне города. В те годы жить здесь было уже здорово, хотя дороги были несравненно хуже, чем сейчас. Иногда я любил жертвовать сном и вставал пораньше, с рассветом, бежал на Староместскую площадь, чтобы в одиночестве увидеть, как пляшут фигурки на старых курантах. Без толпы и без свидетелей, понимаешь? Только я, мощёная площадь и волшебные часы, которым уже в моё время было больше четырёхсот лет! Так вот, к чему я веду, — Томаш забыл о недавней неловкости и с улыбкой взглянул на него, — раз мы проснулись, не хочешь сходить к ратуше? Как раз можем успеть на ближайший час, увидим танец фигурок и при этом почти никого не будет! — Томаш сверился с часами — они показывали полпятого. Яну идея пришлась по душе: всё равно сон давно пропал.       Они быстро оделись. Их одежда беспечно перемешалась между собой на полках, искать было проще. К тому же, Ян отдал часть своей Томашу и уже забыл, что ещё принадлежало ему и точно ли он хотел, чтобы это было всецело его, а не делилось между ними — в чём уже проскальзывало нечто опасное и близкое.       На улице ещё не рассвело — каждый предзимний день съедал по чуть-чуть от светового часа, обещая оставить голодный на солнце декабрь и чёрные тоскливые утренние прогулки. Прага — тёмная и мерзкая, пропитанная моросью и втоптанной в асфальт листвой — дремала под синим куполом небес и сеткой расплывчатых фонарей. Холод просачивался даже сквозь тёплые вязаные рукава. Ян всё ещё не понимал, как собирался выживать Томаш без его зимней одежды.       Они пересекли Карлов мост, стараясь не вглядываться в местные статуи. Томаш, конечно, говорил, что всё не от мира людей бушевало в Праге по ночам, но вдруг у этих созданий не было часов и они ориентировались на сумерки?.. Правда, Ян тут же не без усмешки вспоминал: он ведь теперь и сам не человек, чего ему бояться…       Он любил Староместскую смотровую башню и тот район, что начинался от неё во все стороны. Площадь с пересекавшими её трамвайными линиями, которые резко выползали из-под арок домов. Церкви и музеи с мощными фронтонами, нишами, статуями и галереями, увенчанными узорами в стиле рококо. Пёстрые вывески магазинов и кафе, меловые доски, призывающие съесть ланч по скидке. И улочка Карлова — необычайно пустая и тихая, совсем будто одичавшая без привычных для неё людей. Они шли рядом с Кафедральным собором Святого Клемента — Ян рассказал, что когда-то играл и в нём. Афиши рядом со входом — ступени, кованая арочка, аккуратная галерея со статуями сверху — объявляли о том, что нынче там играли Вивальди. А ещё Ян вспомнил, как частенько с Матиашем они сидели прямо тут, на ступеньках, когда концертов не давали и вход был закрыт, и ели какую-то дико вредную, но вкуснейшую уличную еду. Этого говорить Томашу он не стал — да и зачем… Как объяснить незнакомому человеку всю непростую историю их троицы?       А с Матиашем — да, они были счастливы. Ян всегда оборачивался в сторону ступенек, когда проходил мимо, и даже иногда слышал их далёкий смех из прошлого — беспечный и звонкий.       Дальше сплетение домов, которые походили на лотки с разноцветным мороженым: фисташковый, леденцово-розовый, кремовый, сиреневый. Изумительными узорами, лепниной и балкончиками они тоже походили на какие-то сладости: бисквиты и взбитые сливки. Оставалось уже пять минут, поэтому они побежали. Ян готов был поклясться, что давно не ощущал себя таким свободным и счастливым, как в те мгновения, пока они неслись по влажным булыжным улочкам, перепрыгивая тенями от одного островка света к другому. Вот уже вдали показались «рожки» Тынского храма. Они поднажали и наконец выбежали на Староместскую площадь — почти пустую, не считая уборщиков, подметавших тротуары.       Пражские куранты как будто ждали только их и начали отбивать грядущий час. Мощная, сложенная из тёмных кирпичей ратуша хорошо оттеняла золочёные циферблаты — астрономический и календарный, скульптурные фигурки и каменного ангела наверху. Вокруг него из боковых окошечек плыла по кругу процессия из апостолов. Статуи рядом с циферблатом задвигались; среди них особенно выделялась Смерть — человеческий скелет, который переворачивал песочные часы и звонил в колокольчик. Томаш нагнулся к Яну поближе, чтобы прошептать — будто сухие подозрительные листья могли унести это бесценное знание и зашуршать между собой навсегда:       — Скелет самый старый среди всех фигур. Он олицетворяет популярный средневековый сюжет — memento mori…       — А что олицетворяет ангел наверху? Он так прекрасен… — также шёпотом спросил Ян. Кожа чувствовала ласковое и случайное прикосновение волос Томаша. От них ещё пахло терпким ладаном. Ян не стыдился того, что мало знал о Пражских курантах; если откровенно, в тот момент его голова плыла как будто в сладком дурмане.       Томаш радостно отозвался на его просьбу побыть экскурсоводом и даже подхватил под локоть. Стоять так близко они могли лишь потому, что были здесь одни.       — Он считается борцом с тёмными силами. Под ним, если сможешь разглядеть, виднеется каменная лента, но послание на ней уже не разобрать. А возможно, это змея — символ мудрости.       Ян жадно ловил его слова, но смотрел на куранты. Ангел и правда был красив… чем-то напоминал Томаша, но Ян не решился это сказать. Вместо этого он оглядел другие три фигурки рядом с циферблатом, кроме скелета.       — О, я знаю, что означает первая, с зеркалом! — удивился он сам себе и кивнул на яркого каменного мужичка, влюблённо глядевшего на своё отражение. — Это изображение тщеславия.       — А ещё поговаривают, что это может быть маг, который с помощью зеркала смотрит за границы мира ощущений… — увлечённо прошептал Томаш в ответ, и его шёпот обжёг Яна — уши почему-то налились краской, и каждая секунда уже становилась невмоготу… Ян и сам не понимал, что это с ним. Томаш тем временем рассказал про другие две фигуры: старец с мешочком денег и иноземец в тюрбане. Процессия апостолов завершилась, и золотой петух над ними прокричал, возвещая о конце представления.       — Подумать только, за век до моего рождения их хотели уничтожить — в настолько плохом состоянии они были! — сказал Томаш уже громче и перестал мучить его щекотливым шёпотом, но под локоть всё ещё держал. — Один профессор их спас и частично починил. Работал только часовой механизм. Я уже видел апостолов, которых туда поставили в восемнадцатом веке. Когда я приходил сюда подростком, их починили капитально, и они уже работали вовсю.       — Это было здорово… — Ян улыбался и продолжал разглядывать башню, запрокинув голову вверх. — Увидеть их без толпы. Спасибо, Томаш.       Томаш смотрел почему-то на него, а не на часы, но Ян этого не заметил — или только сделал вид.       Потихоньку начинало светать: облака распускались первыми сумеречными цветками, на горизонте растапливался солнечный камин. Ясного денька не будет, но, возможно, хотя бы сегодня их не одолеет мерзкая морось?       Староместская площадь была прекрасна в любой ипостаси: когда по ней лилась человеческая толпа или когда единственным туристом выступал одинокий, случайно залетевший сюда ворон. Во время ливня и жары, в рождественские, укутанные гирляндами вечера и в начищенные до хруста весенние дни. Менялись только декорации: лавки, передвижные вертела для трдельников, украшения кафе и ресторанов вокруг. Сейчас же площадь благосклонно подарила себя двум путникам, которые шли, прижавшись друг к другу, словно пытались спастись от холода и разлившегося вокруг одиночества.       Ян бы вечно разглядывал эти дома: нежных пастельных оттенков, отделанные яркой лепниной или с разрисованными фасадами. Даже церковь здесь стояла — почти копия той, где ещё недавно Ян играл! Томаш смотрел с лёгким презрением на все божьи дома, в том числе и на Тынский храм. Они обошли площадь вокруг и поняли, что промёрзли до костей.       — Я знаю один круглосуточный бар недалеко отсюда! — Ян вдруг вспомнил, что он — житель Праги и должен знать места, в которых можно отогреться. — Сейчас как раз все пьянчуги уже наверняка разошлись. К пяти утра остаются только самые одинокие и несчастные.       — О, — Томаш усмехнулся. — Ну, мы как раз такие…       Ян ловко свернул на одну чистую широкую улицу, затем ещё на одну и ещё. Они шли, пока не уткнулись в обшарпанный старый дом с облупившейся, некогда коралловой краской и грязно-жёлтой лепниной и балкончиками. В Праге сейчас реставрировали много зданий, но денег хватало не на всё. Столицу Чехии всеми силами приближали к роскошным городам-красавцам. Но пока что она была далека от них. Хотя Ян считал, что вот в таких проплешинах — старых заброшенных домах, дворцах с проломленной крышей, запущенных приусадебных садах — было своё очарование: неуклюжее и чудаковатое.       Бар выглядел под стать дому, который его приютил: деревянные панели покосились и набухли от сырости, света отчаянно не хватало, словно его с аппетитом поглощала местная тьма, столики выглядели так никудышно и неотёсанно, будто они зашли на попойку в лесничий домик… Пахло на удивление приемлемо: горькими сигарами, ромом и углями. Ян боялся, что Томаш, выросший среди богатства и аристократической семьи (в этом он уже не сомневался), с недовольством отнесётся к круглосуточному бару среднего пошиба после того, как его растерзали местные любители пива. Но напарник разглядывал всё вокруг с любопытством и даже восторгом.       «Смешной он», — думал Ян, пока исподтишка его разглядывал. Тем временем они с сомнением искали на липкой картонке, имитировавшей меню, что-нибудь горячее и съестное. Ян, как более умудрённый, решил остановиться на смаженном сыре и большой чашке кофе. Томаш последовал его совету.       Зал ресторана не совсем пустовал — где-то по углам ещё ютились задремавшие бедолаги, а стол посередине заняли ещё бодрые, но заметно притихшие помятые студенты. Актёры, решил Ян, когда разглядел их вычурные, украденные из театрального реквизита костюмы: старинные рубашки, жабо, фраки, платья с рюшами, торчащими из-под современных пальто.       Батареи и здесь грели едва-едва, но всё спасал настоящий камин, хорошо растопленный. Поленья приятно потрескивали и фыркали искрами. Даже пальто успели высохнуть! Когда они с Томашем утолили первый голод и подкрепились кофе, Ян решил вернуться к теме, о которой хотел поговорить ещё вчера.       А именно — об их жилье.       Он обстоятельно рассказал Томашу, что дальше оставаться в гостинице — совсем не выход, очень дорого. Либо искать что-то дешёвое и наподобие хостела… Ян привык жить в хороших квартирах, и его передёргивало от одной лишь мысли об убогом жилище. У Томаша деньги таяли с каждым днём — особых богатств в церкви он не накопил. Ян предлагал вот что: он отыщет отличное жильё — недорогое и удобное — где-нибудь не в самом центре Праги, и они снимут его. Опыт в поиске и оформлении у него был. Им надо лишь прикинуться двумя студентами — только не слишком бедными, чтобы не отказали. С документами было сложнее — у Яна их теперь нет. Но тут в разговор вступил уже Томаш: он лукаво подмигнул и сказал, что знает, где им достать поддельные документы. Но дальше арендодателя их лучше не использовать — могут заподозрить фальшивку. Ян удивился.       — Откуда у тебя такие познания? Ты же все эти годы просидел взаперти…       Томаш подпёр щёку ладонью и улыбнулся — грустно и беспечно одновременно.       — Я встречал много людей в церкви, Ян. Были среди них и такие же души, как я, и даже всякие мифические существа… Но приходили ещё и обычные люди. От них я узнавал многое о городе и жизни в целом. А вот про документы услышал случайно, хотя гораздо позже понял, что оно мне оказалось бы в любом случае полезно, если я панировал когда-то выбраться оттуда…       Ян сомневался, стоило ли спрашивать такое, но тот момент близости на Староместской площади, опьяняющий, искренний и смелый, сам вытолкнул слова из его души:       — Томаш, а как вообще… как прошли эти полтора века?       Напарник склонил голову набок и опустил взгляд; пальцы задумчиво забренчали по чашке. Он как будто ждал этого вопроса, но при этом всё равно оказался к нему не готов.       — Если коротко, то… поначалу было жутко, — нервная усмешка искривила его губы; Ян уже заметил, что как только он начинал переживать, его подбородок и скулы подрагивали от напряжения. — Я думал, что наконец стал свободен… хоть так, через смерть. Но неожиданно для себя очнулся и понял, что ничего не изменилось. Я по-прежнему в церкви. По-прежнему монах и по-прежнему несвободен. Какое же отчаяние поразило меня, когда я попытался сбежать, но не смог!.. — Томаш несильно хлопнул себя по лбу и горько рассмеялся. — Представляешь: вот дверь, она открыта, а ты идёшь и будто натыкаешься на стекло — плотное и непроходимое. Первое время я мог передвигаться только в пределах своей кельи — пока не прошло несколько лет и история со мной позабылась местными монахами. Потом они видели меня, но, наверное… как-то по-другому, что ли, раз не узнавали. Наконец, вся церковь принадлежала мне, но легче от этого мне не стало. Я старался мало попадаться людям на глаза. Иногда ходили легенды о неупокоенной душе монаха. Я ведь не сразу понял, кем стал и что вообще произошло, представляешь, Ян? — Томаш посмотрел на него, и в сердце будто внезапно вколотили боль. — Никто не мог объяснить мне, поддержать и успокоить… Я не мог умереть — как бы ни пытался, но и жизнью это назвать было трудно. Затем я как-то смирился. Нашёл способы, как облегчить себе существование, как скрасить особо мерзостные вечера и нормально протапливать свою холодную каморку. Затем научился говорить с людьми и просить у них помощи: рассказами, книгами, едой и даже деньгами. Ты, конечно, захочешь узнать, почему я ни разу за все эти годы не попросил никого помочь мне по-настоящему: вытащить оттуда. Проблема в том, что люди после этой моей просьбы делились на два лагеря: одни поспешно удирали, признав меня сумасшедшим, другие пытались вытащить, но были неискренни и никак не могли эту искренность в себе взрастить — всё-таки для них я был чужим, незнакомым, да и доля сомнений их разъедала… А как получилось с тобой — я и сам не понял. Настолько естественно и… правильно, — Томаш наконец улыбнулся — тепло и привычно. — Видимо, так уж было уготовано судьбой…       Томаш дал голосу отдохнуть и допил кофе. Ян же обдумывал его слова: пытался представить себя на его месте и думал, что сошёл бы с ума. Он вот недавно сам расплакался, как только понял, во что влип, хотя заботливый Томаш ему всё прекрасно рассказал и даже спрятал от злых душечек в отеле.       — А знаешь, что было… самым тяжёлым? — Ян слышал, как дрогнул его голос, как сквозь внешнее спокойствие прорвались отчаяние и грусть. — Слышать, как наверху, в зале, проходили мои похороны и священники отпевали меня… К счастью, что я мог это только слышать, но не видел. А потом узнал, что отец с матушкой вскоре сошли с ума и умерли, скорее всего, от горя. Мою смерть они вынести уже не смогли…       Ян тогда не понял, что же зацепило его в рассказе — какая-то туманная, горькая деталь… Но раскроет он её гораздо-гораздо позднее. Сейчас же его занимал Томаш — растерянный, окунутый в самую грязь прошлого и не ожидавший, что разоткровенничается настолько. Ян подумал, но всё-таки взял его ладонь в свою. Он очень надеялся, что в этом жесте не сквозило так много ненужной нежности и ласки, особенно со стороны… Томаш благодарно улыбнулся и посмотрел на него уже смелее, не боясь показаться глупым или смешным.       Ян никогда не был силён в том, чтобы кого-то успокаивать, да и нуждался ли сейчас в этом Томаш? Но само сердце выплеснуло слова:       — Теперь мне кажется, я знаю, для кого играл всё это время…       «И для кого напишу свою музыку, свою… симфонию», — говорить вслух не стал: посчитал слишком дерзким. Томаш же ответил тёплой улыбкой и прикрыл глаза от удовольствия — как кот, которого внезапно приласкали.       Уже через миг они совсем не вспоминали об этой минутной близости, но Ян вовсе не соврал, когда говорил ему про музыку. Теперь-то всё и правда обрело смысл. Он много думал о своих слушателях и спрашивал себя, что они представляли в эти моменты и угадывал ли кто-нибудь истинную боль в его музыке? И оказывается, кое-кто слышал, знал и разделял. Это наполняло сердце надеждой — пусть и временной — что даже у такого, как Ян, был шанс на спасение, если рядом будет Томаш.       Как только они пришли домой, с хрустящими серыми сумерками и сонными облаками над головой, Ян поспешно вернулся к потрёпанному блокноту с нотами, и вдохновение повело его дальше своими извилистыми дорогами. Концовка больше не звучала грустно: в ней появились хрупкая радость и место для щекотливого ласкового шёпота, которым Томаш рассказывал ему про Пражские куранты…              Целую неделю Ян занимался поиском квартиры: шуршал стопками газет, обводил ручкой подходящие объявления, звонил арендодателям по телефону, который уже переместил к себе на кровать, и бегал по Праге — навещал те немногочисленные адреса, где им соглашались сдать квартиру. Но жилища попадались убогие, и Ян их быстро отметал. По себе он знал, что найти хорошую квартиру за умеренную цену будет нелегко. Как просто было с этим в прошлом: он брал дорогие комнаты в отличных домах, иногда даже привередничал и требовал, чтобы там стояло фортепьяно или рояль!       Теперь он молился, чтобы они с Томашем не оказались в один прекрасный день на улице.       Их гостиничный номер давно превратился в хаос — Ян принёс его из прошлой квартиры. Единственный стол погряз под тяжестью книг, тетрадей, кофт, листочков и нераспечатанных пакетов. Набухшие от вещей сумки лежали открытыми прямо на полу — шкаф не справлялся с таким количеством одежды. Ян не помнил, когда засыпал в своей постели без газет или огрызков карандашей; всё это однажды перекочевало и в кровать к Томашу.       Но они были счастливы. Ян иногда поддавался уговорам Томаша и показывал ему Прагу. Или Томаш — ему, тут уж сложно сказать. Ян жил здесь долго, но поверхностно, а Томаш — давно и тщательно, вот они и делились разными знаниями о городе, дополняя друг друга, как разорванный по кусочкам цельный рассказ. Редко гуляли и по отдельности — например, когда Ян решил сыграть свою мелодию вживую. Он опять как-то незаметно проскользнул в церковь и был так удачлив, что на два часа орган принадлежал только ему. Когда-то Томаш обмолвился, что по средам в церкви дежурил старый охранник, да ещё тугой на оба уха. Зачем его держали — одному Богу известно, наверное, надеялись на надёжные защитные системы. Но камеры не затрагивали верхний этаж и не висели в тёмных боковых переходах, так что Ян не встречал преград.       Исполненная вживую собственная музыка его поразила. Даже восхитила. Он исправил кое-какие ошибки и мелкие шероховатости; ведь музыка — тот же текст для писателя, и в ней тоже проскакивали опечатки и глупости. Но смысл — общий смысл звучал даже лучше, чем он думал. Конечно, до бессмертной классики ему не то чтобы далеко — ему надо сначала попасть в её параллельный мир, а затем стать достойным пройти долгий путь. Но музыка вышла добротной, плавной и, главное, душевной. Если бы не его чувства, вплетённые в карандашный грифель, не его волнение после прогулки с Томашем, не сам Томаш — то нежный, то потерянный, то ласковый, мелодия бы вышла пресной и глуповатой — с претензией на величие.       Но Ян был доволен, хотя и устал в тот день, как чёрт. Он надеялся, что Томаш если и подслушивал снаружи собора, то хотя бы распознал ту часть, в которой он сочинял его — любовно, аккуратно и вдохновенно…       Правда, Ян точно и не знал, приходил ли Томаш во время его репетиций.       Поиск квартиры затянулся на две недели. Ян даже непривычно для себя отчаялся и уже начал нервничать — пообещал Томашу, что со всем разберётся, а в итоге подвёл. Но внезапно на глаза попался один из последних вариантов, на которые он даже не хотел тратить время: однокомнатная квартирка с большой гостиной в старом мрачном доме рядом с железнодорожной станцией. И арендодатель показался чисто по голосу хоть и таким же грустным, как дом, но хотя бы отзывчивым и не стал бросать трубку, услышав, что они студенты.       Ян отправился на просмотр. Его многое смущало в этой квартире: во-первых, близость к станции. Они будут жить словно в поезде! Но, в целом, к этому привыкаешь. А во-вторых — сам дом. Он смутно помнил, что вроде бы его хотели снести или капитально отремонтировать… Таких домов в Вышеградском районе было полно. Да и вообще сам Вышеград казался Яну печальным и призрачным холмом. Томаш наверняка расскажет ему с десяток легенд про это место.       Но вернулся он с неожиданно сильным желанием арендовать эту квартиру. Его будто околдовали, и убогий, почти чёрный дом вдруг показался ему уютным, а проезжающие мимо поезда больше не раздражали. И потом, говорил себе Ян, за такую цену они с Томашем не найдут ничего и близко похожего! Там они хотя бы будут жить в тепле и удобстве следующие два месяца — именно на столько они договорились с арендодателем, печального вида мужчиной. А что дальше… Ян не хотел думать. Когда начинаешь путешествие, никогда не думаешь о его конце: нестерпимо-горькая тоска жжёт тогда сердце. Ян, безусловно, всё ещё хотел вернуть себе прошлую жизнь, но попадёт ли в неё Томаш, с его желанием найти вечный покой — вот в чём был вопрос…       Юноша встряхнул головой и отбросил печальные мысли. Когда-нибудь он к этому придёт. И будет разбитый, словно щепка от некогда мощного корабля, попавшего в шторм.       Примерно в то же время Томаш предложил наведаться в Львиный двор вновь. Ян всё откладывал, но однажды оказался прижат к стенке и не захотел прослыть трусом, поэтому они отправились туда. Он волновался и нервничал. Но двор оказался на удивление пуст и даже заброшен. У трона они нашли послание, запечатанное в конверт. В нём главарь благодарил своих спасителей, хотя не знал их имён, но надеялся, что они заглянут сюда вновь.       «Наши сердца были полны ненависти и страха. Когда вы забрали рожки, мы гневались и рвали всё, что попадалось нам на глаза. Но затем пришло осознание. И спокойствие. Мы должны были отпустить обиду на людей и отложить рожки навсегда, чтобы не досаждать им — в этом было наше упокоение. Но сами мы так и не смогли до него додуматься… Теперь мы наконец свободны. Пусть вам, нашим освободителям, всегда сопутствует счастье!»       Яна тронуло письмо диких зверей — словно вся их боль в конце нашла свой выход. Такое всегда дарило облегчение, даже если ты всего лишь наблюдатель.       Когда они вернулись туда снова, после прогулки, не преследуя какой-то цели, Львиного двора — именно такого, каким они его запомнили — больше не было. Там стоял ресторан, лишь отдалённо напоминавший прежние величественные залы. Томаш и Ян решили остаться и выпить за успешно оконченную историю и несчастных львов, обрётших свой покой.              Потом настал черёд переезда в квартиру и ожидания нового задания от книжки.       Томаш даже не пришёл на просмотр квартиры — как увидел вернувшегося, с горящими глазами Яна, так и согласился. «Сразу понятно, что ты нашёл то самое место, — объяснил он тогда. — Я доверяю твоему выбору». И Ян решил: они переезжают и как можно скорее!       Все свои вещи они умудрились перенести за один раз — распихали по сумкам, рюкзакам, пакетам. Ян пытался вспомнить, как переезжал в прошлые разы, со всем реквизитом и грудой дорогих костюмов — но это было так смутно, будто в другой жизни! Он заказывал грузовики и перевозку и потому сам приходил налегке. Что ж, настало время пожить, как все!       На грохочущем трамвае они добрались до Вышеграда. К счастью, взбираться на его холм им не нужно. Их дом — самый первый на улочке, как только они прошли под аркой железнодорожных линий. Сегодня Прага подарила жителям на удивление тёплый и солнечный денёк — иначе бы эти мрачные дома совсем навели тоску, и Томаш поёжился бы от неприязни.       Выкрашенный в графитовый, со временем отцветший, их дом выглядел настоящим уродцем на фоне остальных, начинавшихся дальше — светлых, воздушных, покрытых узорами и лепниной. Всюду виднелись заурядные граффити-надписи, дома на той стороне улицы копировали громоздкость и мрачность своих соседей напротив, а разбитый асфальт только портил впечатление. Но Томаш оглядел здание с иронической улыбкой и первым вошёл в тёмный подъезд.       Они поднялись на третий этаж. Ян уже оформил все документы и забрал ключ. Никто потревожить их не должен. Как только он отворил дверь, на них пахнуло дезинфицирующим средством, мылом, свежестью и чистыми простынями. Квартира заметно изменилась с тех пор, как Ян в ней был: видно, что хозяин нанял уборщицу и вымел всю затхлость из этих комнат. А если уж ему понравилось здесь, когда было пыльно и неопрятно, то уж теперь…       Узенький коридор выводил сразу в гостиную — широкую, просторную и светлую. Сюда падало солнце по вечерам, ровно как сейчас. Открывался вид на железнодорожные пути — не площадь Сан-Марко, конечно, но когда ты уже потерял человеческое обличье, сойдёт и так…       И главный козырь, который подкупил Яна, стоял посередине: маленькое фортепьяно. Ужасно старое, до боли в ушах расстроенное, но разве это важно? Томаш понимающе на него посмотрел и усмехнулся. Ян услышал его несказанное: «Ясно всё с тобой!»       По его мнению, квартира была обставлена безвкусно и пухла от всяких безделушек: аляповатые узорчатые ковры, полки, напрочь забитые старыми томами, статуэтками, фигурками, открытками и игрушками, вязаные панно и картины в рамках на стенах — с сюжетами от религиозных до пасторально-пейзажных. Каждый метр комнаты что-то да занимало: вазочка с высохшими цветками, массивная фигурка филина или денежного кота, кружевные салфеточки, декоративные яркие тарелки. Иногда у Яна разбегались глаза. Но если отбросить эту шелуху, то квартирка выглядела уютной — может, безвкусные мелочи и делали её такой? В гостиной два коралловых кресла, один разборный диван. Комод с выпуклым телевизором, шкафы и полки, широкий письменный стол и маленький журнальный — для газет и кофе. В отдельной комнате, которую Ян уже отдал Томашу, стояла добротная полуторная кровать, ещё один стол, шкаф, потёртый, но отличный пуфик; а ещё туда попадало много света — так же, как и в гостиную. Ян подумал, Томашу это будет важно — после угрюмой кельи церкви…       Кухонька была смешной и неуклюжей: маленькой, тёмной, за её столом они уместились кое-как — даже коленями под ним соприкасались. Они нашли здесь так много посуды, что даже рассмеялись: как планировали хозяева уместить всех гостей, которых хотели накормить? Какие-то сервизы выглядели уж слишком дорогими и нелепыми — Томаш вычитал на обратной стороне чашки, что фарфоровому набору, которому она принадлежала, было около пятидесяти лет. Да и в целом многое здесь пришло в негодность, поржавело или сломалось. Но главное — холодильник и плита — работали, а большего они и не желали. На окошке Ян отыскал радиоприёмник и включил. Он был настроен на волну классической музыки — кто бы ни жил здесь в прошлом, они с Томашем его уже уважали.       Ванную комнату осмотрели быстро — Ян ещё с прошлого раза запомнил, что здесь даже не было плесени. После этого они принялись за распаковку вещей — пора обживать уютный домик!       — Неужели ты будешь спать в гостиной? — с сомнением спросил Томаш, когда Ян рассказал, где его комната. — Не слишком ли это… нечестно? Ведь ты полностью оплатил квартиру…       — И что? — Ян говорил на темы денег с прежней непринуждённостью, хотя теперь-то не был так богат, как в прошлом. — Наоборот, я буду поближе к музыкальному инструменту. И да, ты ещё не знаешь, как удобен и мягок диван!       Томаш ещё какое-то время чувствовал себя смущённо и неспокойно, будто что-то должен ему. Но Ян умел развеять такие сомнения повседневностью и отвлечёнными разговорами. К тому же перед самой арендой он честно сказал Томашу: «Со своим «богатством» даже не предлагай внести хоть какую-то часть! Лучше сбереги деньги для чего-нибудь важного». И Томаш смирился с этим — хотя, как потом узнает Ян, не до конца…       В первые же дни они были заняты уборкой и раскладыванием вещей. Кое-что из хозяйского пришлось задвинуть в ящики или убрать поглубже в шкафы. Одежду делить оказалось труднее всего, потому что в отеле у них стоял один шкаф, и свитера, футболки, штаны в нём перемешались так сильно, что они уже и не стремились их разделить. Но вот момент настал. И Ян запутался, почему его, такого привередливого и брезгливого, это так расстроило…       Пока Томаш бегал до продуктового магазина — за день они съели всего один гостиничный завтрак, — Ян бросил нераспакованные коробки прямо посреди гостиной и сел за фортепьяно. А ведь хороший, добротный инструмент!.. Дерево кое-где слегка рассохлось, видны трещины и сколы, но даже хозяин сказал, что оно по-прежнему «работает», только на нём давно никто не играл. Любой музыкальный инструмент без игры — словно человек, которого давно не любили. Словно сам Ян… Он усмехнулся и нажал на первую клавишу. Ужасно фальшиво! Но он здесь для того, чтобы вернуть надежду этому забытому инструменту — каждый из них заслуживал подобного.       Пока настраивал, с лёгкой паникой подумал: не выглядит ли он таким же расстроенным фортепьяно для Томаша, который пришёл его спасать? А если даже и выглядит… то почему не чувствует смущения, обиды, паники? На это он ответить не мог.       Фортепьяно же, благодарное за его заботу и усердие, зазвучало ласково и мягко. Правда, ещё глуховато, как только вылечившийся от простуды человек, но Ян не переживал: идеальный звук найдёт себя во время игры. А вот что сыграть, он знал уже давно, едва переступил порог дома.       Ведь Вышеград всегда принадлежал только им с Матиашем…