Симфония пражской зимы

Первая любовь всегда полна сладкой безысходности. ©

      Ян усердно бренчал пальцами по клавишам старого рояля и сжимал губы от напряжения. Рядом играл Матиаш. Они часто тренировались в парной игре: будь ты хоть органистом, хоть скрипачом, все дороги ведут к классическому чёрно-белому инструменту. Занятия давно закончились. Класс погрузился в приятный осенний сумрак. В открытую форточку залетали сухие жёлтые листы.       Оставалось ещё немного. Ян сфальшивил и недовольно цокнул — не стоило торопиться! Ноты разметало по полу, но они помнили всё наизусть.       Хелена жестоко променяла их двоих на ужасно скучный шопинг с другими девчонками. Но Ян бы соврал, сказав, что желал её компании прямо сейчас… Уж так недавно повелось, что ему с Матиашем было уютно и… спокойно. Хотя, казалось бы, что могло быть интересного в человеке, которого он знал с десяти лет? Все привычки и закоулки характера изучены, все секреты раскрыты. Но…       Они закончили и упёрлись ладонями в крышку рояля. Ян даже тяжело дышал. Матиаш повернулся к нему, улыбнулся тепло и сумрачно, будто был самой осенью за окнами школы.       — Хорошо у нас получилось, правда? — спросил он и откинул чёрные пряди со лба. Он стригся так же, как Ян, но до поры до времени сам Ян не придавал этому значения.       — Ага! Но я глупо сфальшивил, да ещё и устал…       — Не переживай! — Матиаш похлопал его по плечу. — Ты сегодня много работал на органе, наверное, это было уже лишним.       — Мать говорит, я обленился, — презрительно фыркнул Ян и поморщился: матушка в воспоминаниях — всё равно что неспелый лимон во рту.       — Тебе больше не десять, можешь не слушать всё, что она говорит! — подмигнул Матиаш и наклонился, чтобы собрать ноты. Ян раздумывал над его словами, пока помогал. Свои шестнадцать он уже считал взрослым возрастом и раздражался, когда понимал, что официально ещё должен подчиняться матери. Вот когда стукнет восемнадцать!.. Он со сладостью думал об этом мгновении. Мать к старости лет совсем с катушек поехала — начала попрекать его собственным отцом, обвинять его в «неправильных» генах и вообще всячески давить на то, какой он ленивый и бесталанный.       Ян возненавидел её.       — Погода хорошая, сходим в Вышеградский парк? — спросил вдруг Матиаш и лукаво улыбнулся. Ян кивнул — мать сегодня тоже возвращалась рано, хоть подольше без неё побудет.       Матиаш сложил свою скрипку в футляр и защёлкнул его. Доля скрипача — всюду таскать с собой инструмент. Но он никогда не жаловался. Они оделись и выбежали из класса. Тёмными, пропахшими свежей краской коридорами — и к солнечному выходу! Золотая, роскошная Прага встретила мерным перезвоном колоколов, чудным запахом медовых трав и блеском посеребренных дворцов.       Ах, вечно бы остаться такими, беспечными и ликующими, в старом трамвайчике, ехать по дребезжащей набережной, глядеть, как солнце запускает пальцы в воды Влтавы и шуршит острыми вспышками, и доедать один трдельник на двоих, перепачкавшись в сахаре и крошках! Ян подставлял лицо свету и щурился. Матиаш сидел перед ним и смотрел на него. Солнце зажигало искры в его тёмных волосах и находило тепло даже в льдисто-голубых глазах. Матиаш не был классически красив, как те сладкие актёры из популярных нынче фильмов или развратные пианисты из соседнего класса. Но у него были приятные черты лица — острый нос, плавный изгиб скул, умный взгляд. Они с Хеленой были очень похожи. Только вот выспаться бы ему, думал Ян, тени под глазами ложились уже огромные!       — Ну и что ты на меня пялишься? — с деланным раздражением вдруг спросил Ян, чем заставил Матиаша смутиться и покраснеть. Его это веселило, а вот друг мучился в поисках оправдания.       — П-прости, Ян… я просто… ну… — Ян едва сдержал смех, глядя на то, как Матиаш мялся и выдумывал. — Ты… просто ты так красив в солнечном свете! Уж очень, — выдавил из себя друг и посмотрел на него так затравленно, будто побитая собака. Пальцы его нервно сжимали край куртки. Ян наконец не выдержал и рассмеялся.       — Ну и ну! Правда, что ли? А вдруг ты меня разыграть решил?       Ян понимал только краем сознания, что это жестковато, что среди них двоих лишь он сам всегда разыгрывал Матиаша. Но зачем думать об этом? Ведь было весело!       Матиаш, красный, как помидор, выпалил:       — Нет, вовсе нет! Ты прекрасен, Ян! Прекраснее всех, кого я когда-либо встречал…       Неизвестно, чем бы закончилось всё это, если бы не остановка. Они спешно выбежали из трамвая, и неловкость забылась. На холм поднимались молча: сначала булыжными улочками, затем гравийными дорогами. Вокруг уже сгрудились старые ели и тополи. Прелая листва щекотала нос. Сухие иголки смешно скрипели под ногами.       — Только не веди меня на кладбище, как в прошлый раз, — вдруг вспомнил Ян и с наслаждением посмотрел на снова смутившегося Матиаша. — А то надоело: ничего интересного, а выглядим как два идиота!       — Ладно-ладно…       Матиаш повёл его извилистыми тропами к развалинам Либушиных бань — по крайней мере, так говорили легенды. Яну мало нравились старые жёлтые камни, остатки стен, башенок и выдолбленные в скале арки, но здесь ходило мало народу и это подкупало. Они сели под деревом на какой-то валун, тёплый и нагретый солнцем. Под ними травянистый склон перетекал в старый тоннель, обрамлённый башнями и зубцами. Машины ездили редко. Где-то вдали играли джаз — но звуки долетали приглушёнными и не раздражали.       Ян вздохнул и прикрыл глаза. Когда-нибудь он достигнет спокойствия, о котором вечно мечтал. Добьётся успеха в игре на органе, заработает много денег и сможет наслаждаться отдыхом и путешествиями. И никакой матери! Да и Прага уже надоела: всего лишь крохотный осколок той роскошной Европы, которую он видел мельком.       Ян открыл глаза, привлечённый шумом со стороны Матиаша, и удивился. Друг почему-то стоял, сжав ладони в кулаки — как давно? Лицо его казалось сосредоточенным: нахмурился, стиснул губы и буравил землю под ногами. «Только бы не начал играть прямо здесь! — взмолился Ян. — Иначе к нам сбежится пол-Праги!» Иногда у Матиаша это бывало. Словно потребность выплеснуть застоявшиеся грусть и желание.       Но сегодня было что-то другое.       Матиаш резко развернулся к нему, схватил за руку и потянул на себя, словно звал куда-то с собой. Ян не успел съязвить, только встал на ноги. Матиаш его руки не отпустил.       Они посмотрели друг на друга. Один взгляд — всё ещё непонимающий, второй — жаждущий. И до Яна потихоньку стало доходить, что же это всё значило…       Матиаш подошёл ближе, неловко опустил руку на его плечо. Провёл самыми кончиками пальцев по изгибу шеи, коснулся скул. Он боялся, что в любую секунду его осмеют и пристыдят. Но Ян молчал, заворожённый. Прикосновения Матиаша будили в нём неизвестные доселе, терпкие чувства. Матиаш высекал искры, пока нежно гладил его лицо, зарывался в солнечные рыжие волосы.       И искры падали на благодатную почву.       Губы у Матиаша были холодными, да ещё и шершавыми. Ян вздрагивал каждый раз, когда его целовали — тело, ещё не привыкшее к ласкам, не могло отринуть юношескую страсть. Матиаш не спешил. Он ещё боялся, что его оттолкнут. Сначала поцеловал в уголок губ, затем в шею. Ян запрокинул голову и увидел, как нежно солнце согревало их в своих лучах и как заботливо прятало от посторонних глаз. Оно будто благословляло их…       Где-то там, среди первых поцелуев, и затерялось «Я люблю тебя» от Матиаша. Ян и не заметил. Замечал ли он вообще хоть что-то, кроме ласки и наслаждений?..       Они целовались, прижавшись к дереву. Ян изредка отталкивал Матиаша, чтобы прийти в себя — в сердце горел огонь, голова кружилась, а в брюках становилось всё теснее. От Матиаша пахло странно приятно: сахаром, канифолью и книжными страницами. Ян зарывался носом в волосы, вдыхал этот запах и открывал свою шею для поцелуев. Они учились любви — со всей той неловкостью и юношеской спешкой.       Когда солнце уже зашло, а губы были зацелованы до онемения, они решили остановиться и разойтись по домам. Боже, сколько они целовались, думал тогда Ян, час или больше? Всё тело кипело от страсти и желания, одно неверное решение — и они бы отдались друг другу, будь вокруг подходящее место. Ян был в восторге. Если бы он только знал, что целоваться — так здорово, он бы не сидел часами за занятиями и практикой!       Матиаш молчал и выглядел смущённым, кротко улыбался и до последнего держал его ладонь в своей, пока они не вышли на городские улицы. Распрощались как-то по-дурацки и отстранённо, будто не стискивали друг друга в объятиях десять минут назад. Ян провалялся весь вечер с горящими щеками: всё прокручивал и прокручивал в голове их прогулку. Как всё начиналось и чем всё кончилось; как нежно целовал его Матиаш, как тёрся носом о его щёку, как тепло обнимал и опускал голову на его грудь.       С этого всё и пошло.       И теперь всякий раз, когда они хотели уйти после занятий вдвоём и уединиться, они задерживались в классной комнате и играли в четыре руки ту самую мелодию — отрывок из «Фантазии» Рондо Венециано. Для них она стала символом наслаждения, общей тайны и перехваченного от восторга дыхания. Никто не знал, кроме них. Никто даже и не догадывался — они вечно были хорошими друзьями… Даже Хелена — как часть их троицы — не видела, какие чувства сжигали её друзей, пока Ян ей не признался.       Они садились за рояль, начинали играть, и если класс пустовал, а дверь была закрыта, то прерывались на короткие, разжигавшие всё поцелуи. Потом парк, укромное место, объятия… В Праге темнело быстро, и сумрак только играл им на руку. Затем Ян невзначай напросился к Матиашу в гости и…       А что же пошло не так и в какой момент, он не сказал бы и сейчас. Возможно, в том возрасте — эгоистичном, себялюбивом и жестоком — ему вообще не следовало влюбляться.       Ян доиграл мелодию. Их мелодию. В одиночку она звучала куце и пресно, но откуда же взяться здесь Матиашу? «Вот же негодник! — грустно вздохнул Ян. — А как я буду это в одиночку играть, даже не подумал…» Конечно, он только шутил. От большого и острого горя. От огромной вины. От того, что когда-то согласился на одни поцелуи и ласки и забыл, что за ними стояло кое-что ещё — первая большая любовь…       — Красивая мелодия.       Ян вздрогнул и почти напугался — настолько в один момент голоса показались похожи… Он и не услышал, как вошёл Томаш.       — Когда-то мы играли её с другом… — врать Ян сегодня не хотел. Томаш стоял, прислонившись к стене, с картонными пакетами в руках. Смотрел мягко и понимающе. Откуда он мог знать ту боль, что скрывалась за всем этим? Но как-то знал…       — Я купил много всякой еды, — Томаш отвлёк его от печальных мыслей и улыбнулся. — Кое-что придётся готовить. Я плох в этом, сразу предупреждаю!       — А я — ещё хуже! — Ян никогда в жизни толком не готовил — питался либо полуфабрикатами, либо в ресторанах. Но Томаш не отчаялся:       — Тем лучше для нас. Научимся чему-нибудь новенькому. А ну-ка, помоги мне!..       Ян выскочил из-за фортепьяно и потащил на кухню картонные пакеты. Томаш отыскал на полках толстую поваренную книгу, и они последовали одному из рецептов. Кухонька наполнилась ароматами пряных специй, уютным дымком и оседающим конденсатом на окнах. Ян задумчиво рисовал на нём узоры пальцем, пока его не окликнул Томаш — что-то начинало подгорать…       В общем, с ужином они худо-бедно справились и даже не спалили квартиру. Как-нибудь, вместе, они уж не пропадут, решил Ян. Ради интереса он заглянул в книгу, до того молчавшую пару недель. Она как будто дожидалась, пока ребята устроятся! Вторая глава встретила желанным текстом, и, склонившись над страницами, соприкасаясь лбами, Томаш и Ян жадно зачитали очередное задание.       «На сей раз вам нужно разгадать одну из тайн самого сердца Праги. По легенде, в Староместской смотровой башне издавна живут привидения. Откуда они взялись и что там ищут — это вам предстоит узнать. Но будьте осторожны: даже охранники башни после полуночи не решаются подниматься наверх и оставаться там на всю ночь…»       — Коротко и ёмко, — с неудовольствием заключил Ян. Томаш пожал плечами и тут же взялся за другую книгу — сборник легенд. Для верующих главной книгой была Библия, а для них — это дурацкое собрание мифов и сказаний. Яна даже забавляло это. Тщетно он пытался вспомнить, какими дорогами занесло к нему эту книженцию. Но ведь полезно же?       Судя по взгляду Томаша, заискрившегося радостью, — определённо да.       — А нам этого хватит! Всё равно расследовать придётся самим, — бросил друг и раскрыл книгу в нужном месте. — Легенда про Староместских воронов! Известно мало: их появление вечно сулит беду. А что внутрь башни охранники боятся после полуночи заходить, так это понятно: в том районе каждый кирпич после отбоя курантов захочет ожить и упасть тебе на голову! А уж призраки и другая нечисть так тем более липнут ко всему, что пышет жизнью. Даже к таким, как мы, так что надо быть осторожными, — предупредительно заметил Томаш, захлопнул книгу и побродил по комнате в раздумьях. Потом выдал: — Не будем спешить. Хочу кое-что почитать и узнать… В тихом омуте и сам знаешь, кто водится.       — Я могу чем-то помочь? — Ян хоть и не горел желанием копаться в мистическом грязном белье Праги, всё-таки чувствовал себя обязанным — решалась, вообще-то, его жизнь! Томаш мягко покачал головой.       — Не думаю, что без нужной подготовки ты разберёшься в средневековых трактатах… Но если делать будет совсем нечего, можешь и почитать.       Ян со спокойной совестью вернулся к своим многочисленным нераспакованным пакетам и перевязанным бечёвкой стопкам. Томаш же сначала ещё посидел с собранием легенд, устроившись в кресле, но потом вдруг как-то незаметно перебрался к фортепьяно. Ян был только счастлив его обществу — пусть даже они и не говорили, а он сам всецело окунулся в старые письма, карточки, открытки. Будто всё это было в другой жизни, хотел смеяться Ян. А потом от смеха осталась лишь слепая горечь…       Томаш спросил, не помешает ли, если просто побренчит на фортепьяно. Ян только и жаждал, когда же он покажет свои способности, но кивнул небрежно и даже будто едва услышав. Тогда напарник начал с неловких перебираний пальцами по клавишам — просто привыкнуть, вернуть закоченевшей от столетнего мрака душе ту живость, с какой она некогда встречала весну, юность, первую любовь и первый сонет… Затем пальцы пообвыкли, хотя всё ещё допускали огрехи и тянули за собой соседние смазанные ноты. Настало время простых разминок — их дают детям в классах сольфеджио. Но ведь надо с чего-то начинать?       Томаш говорил, что не мог не играть на фортепьяно в своей прошлой жизни. Ян так и не отважился тогда спросить, почему. А сейчас было — как-то невпопад, странно. Услышать же его игру хотелось до нетерпеливого горячего покалывания в груди.       И вдруг, среди простеньких этюдов, прозвучал вопрос — глухой вспышкой, любопытным рокотом:       — Почему ту красивую мелодию ты исполнял с такой болью? — и разбил Яна вдребезги. Как раз в это время он держал в руках старое письмо, ещё со школьных времён, подписанное большой буквой «М».       «Глупый М! Ну куда ты втискиваешься в мою жизнь сейчас?»       — Ну… — Ян хмыкнул и бездумно начал перебирать письма — лишь бы чем-то занять дрожащие пальцы. — Друга, с которым я её исполнял, нет в живых. Ушёл сам. Выбросился из окна.       Всегда думал, что произнести такое вслух будет трудно — нестерпимо больно, а слова — из осколков стекла и острых крючков — будут жеваться во рту сквозь кровь и слёзы. Но — ничего. Всё получилось гораздо проще. И сам не ожидал. Голос только хрипел и ужасно осип. Но то — мелочи.       Ведь главное — его сердце. А оно прожевало такую гору лезвий, что теперь не боялось ничего. Только грустно сочилось кровью — когда бередили старые раны.       Томаш сидел бледный, испуганный и сам не свой. Ян даже встревожился: уж не сказал ли он чего-нибудь ещё, упав в беспамятство?.. Горе, встряхнутое со дна души, похуже всяких хтонических тварей, дремлющих в недрах Праги…       Но нет, ничего лишнего он не говорил. Томаш прокашлялся, уронил на клавиши все пальцы — тишину гостиной разбил объёмный, безвкусный звук — и объяснился:       — Прости, мне, наверное, не следовало спрашивать… Сожалею о твоей утрате. Просто… — он замялся и опустил голову, почти скрывшись за крышкой инструмента, — просто уж как-то слишком наши судьбы… похожи, что ли? Отвратительно так говорить! — усмехнулся нервически и едко, самому себе противореча. — Но вот такова правда: я почувствовал твою боль. Понял её. Ты ещё даже не ответил, а уже стало ясно… Потому что… я пережил похожую утрату, Ян. Моя старшая сестра — первая учительница в музыке и наставница во всём остальном — однажды натянула на шею петлю и покинула нас… Она мне была как мать, даже больше, — грустный скрипучий звук отрезвил Яна и заставил выплыть на поверхность. Томаш упёрся локтями в клавиши и спрятал голову под ладонями.       «О боже, — только сейчас до Яна всё дошло. — Так вот что истязало его все эти годы!» Подойти, обнять за дрожащие плечи, уткнуться носом в затылок — всё происходило как во сне, размывалось и не спешило собираться вновь. Но Ян чутко понимал: в нём нуждались. И он нуждался. В коротком прикосновении ладони к руке, в склонившейся набок щеке, в улыбке, которую он почувствовал костяшками пальцев. В шёпоте, вдруг опалившем щёки из-за неуклюжей близости.       Ян нуждался в Томаше — не таком сильном и всевластном, как он думал вначале. А в Томаше обычном — со своим переломанным прошлым, жуткими тайнами и разбитым сердцем. Сестра-пианистка, сестра, рано ушедшая из жизни… Не её ли образ хранил Бальный зал? Ян запомнил ту девушку очень ярко. Теперь казалось, что и чертами лица — пусть отдалённо — она походила на Томаша… Когда друг очнулся от грустных мыслей, а объятие — хрупкое и желанное — теперь уже было окончательно утеряно, то тихо произнёс:       — Мы часто ходили на балы. В том числе и туда, в Олений ров… Она была любимицей публики — бал считался удачным, если она играла на нём. Ты ведь уже понял, каким талантом она обладала!.. — печально улыбнулся Томаш и стёр влажные следы с щёк. — Только прошу тебя, не расспрашивай, что было дальше — я пока не готов об этом говорить. Уж слишком это непростая, грустная история о её несчастной любви и прерванной блестящей карьере… Прости!       — Не извиняйся за свои чувства, — Ян погладил его по щеке и нежно смахнул скопившиеся у подбородка капли. — Я буду рядом, если понадоблюсь тебе…       Сдавленное «Спасибо» он скорее почувствовал, чем услышал. А вот глаза — (зелёные, утонуть бы в них, любоваться их цветом, подбирать его в палитре, любовно вычерчивать в тайном блокноте!) — смотрели благодарно и живо.       — Выпить бы нам сейчас чаю с чем-нибудь вкусным! — Ян решил отвлечь их от непростых тем — как выяснилось, в пронзительности тайн они могли даже посоревноваться. — Надеюсь, ты купил хотя бы сносных бисквитов?..       — Ну конечно! — ещё говоря в нос, улыбнулся Томаш и закрыл крышку фортепьяно. — Я же запомнил, что ты их любишь…       Неохотно Ян отпускал его от себя — прикасаться к нему оказалось так естественно и… на удивление просто. Никаких сомнений, никаких смущений. Они будто были созданы друг для друга — фраза, уже скрипевшая где-то на зубах песком клише, но ведь Ян говорил вовсе не о любви.       А о чём толком, и сам не знал. Да и было ли его сердце достойно любви? Спустя столько страданий и разочарований в самом себе — нет, Ян сомневался. И всё-таки в сердце что-то щёлкнуло — будто включили другого Яна. А на что он способен, не знал никто…              Томаш готовился к новому заданию долгие два дня: что-то упорно вычитывал в книгах, ходил по библиотекам и выглядел задумчивым. Затем выдал: они идут к Карловой улочке, к знаменитому дому с золотым колодцем! «Зачем нам туда? Задание же с башней связано», — недоумевал Ян, а Томаш только лукаво улыбался и вообще вид на себя напустил самый загадочный. В такие минуты Ян почти верил, что Томаш всё-таки с ним флиртовал — в безобиднейшем и невинном смысле этого слова. Но вовремя одёргивал себя: с ума он, что ли, сошёл?       — Мы пойдём в надежде добыть немного денег! — лучезарно улыбаясь, заявил Томаш. — Откровенно говоря, ты теперь у нас не богач, и уже недели через две мы будем вынуждены жить, как голодные студенты. Если сложить мои крохи с твоей заначкой, нам этого всё равно не хватит. А скоро зима, — добавил так многозначительно, будто половина их денег шла на поленья для растопки камина. Хотя электричество съедало тоже прилично!       С любой стороны он был прав, подумал Ян. Только вот к любой идее о лёгких деньгах он относился настороженно, поэтому спросил:       — И как же мы их добудем? Прыгнем в золотой колодец? — последнее узнал чисто из упрямства. Но Томаш просиял от улыбки и чуть ли не заурчал от его верных догадок, как довольный кот.       — Почти! Только прыгну я. И даже не прыгну, а осторожно залезу и нырну на дно — благо, там, говорят, всего метра два глубина. А ты тем временем будешь держать верёвку, которая будет обвязана вокруг моего тела. Это чтобы я нашёл путь назад — в этом и состоит опасность. Многие прыгали туда, но не возвращались, — Томаш продолжал говорить это с улыбкой, а у Яна по телу побежали ледяные искорки ужаса. — А мы всё продумаем заранее, и я выплыву на поверхность. Уже с кусочками золота, которые, по легенде, там лежат.       — Это бред, Томаш! — наконец не вытерпел Ян и вскочил с кресла. — Давай не будем так рисковать! Даже если это золото обеспечит нам навечно безбедное существование… — он подошёл к Томашу, схватил за плечи и хорошенько встряхнул. Но Томаш, хоть больше и не улыбался, только отмахнулся от него и потряс открытой книгой с легендами на странице с картинкой колодца, будто это разом могло избавить Яна от сомнений.       — Да не глупи ты так! Всё будет окей. Я даже нашёл в старых архивах дневники, в которых было упомянуто, что такой трюк однажды прошёл! Но золото там ещё осталось, будь уверен. К тому же, здесь дело далеко не в золоте… Есть легенда про одну служанку, которая работала в этом доме ещё в давние времена. Тогда только-только обнаружили, что в колодце вода стала какая-то золотистая и даже блестела. И вот та служанка однажды от любопытства заглянула в колодец, засмотрелась на блестящую воду и провалилась туда. Её тело вытащили через несколько дней со дна колодца. Из кармана её фартука неожиданно выпал золотой камешек! Тогда хозяин понял, что это всё не просто так, и собрал со дна колодца откуда-то там взявшееся золото. Он разбогател и прожил счастливую жизнь — но всё благодаря случайной смерти своей служанки. С тех пор она ходит по дому и выпрашивает людей дать ей кусочек золота — это бы упокоило её душу. Но люди или боятся её, или не знают, где золото взять. Говорят, если дать его ей, то вмиг обретёшь богатство. Колодец же после того, как хозяин обобрал его до золочёной пыли и наконец съехал из дома, снова затянулся блестящей дымкой, однако те, кто ныряли в него, желая заполучить лёгких денег, больше никогда не выплывали. Что уж там происходит, отчего опытные пловцы не могут найти обратный путь, никто не знает.       Ян выдержал долгую паузу и в упор глядел на Томаша, прежде чем обеспокоенно выдать:       — Если ты думал, что меня это убедит, то ошибся.       — Ну Ян!.. Не будь таким капризным! Иногда надо уметь рисковать.       — Но ведь не твоей же жизнью?       Они препирались целый вечер, как поссорившиеся молодожёны. Даже когда тема забывалась и отходила на второй план, всё равно бросали друг в друга едкими огрызками. Ян долго не принимал этого предложения и говорил, что лучше уж им тогда найти временную, пусть и малооплачиваемую работу. Томаш подшучивал над ним и давил на смелость: «А не струсил ли ты?..»       Только утром, после беспокойной ночи и мысленных подсчётов их бюджета, Ян нехотя согласился. Был ли у него выбор?       Они отправились к дому с колодцем сразу же. Томаш подготовился: взял комплект запасной одежды, а ту, в которой решил нырять, выбрал самую плохонькую, из своих прошлых обносок. Ян же захватил ещё полотенце и термос с горячим чаем — как потом отогревать Томаша после ледяной воды? Он ведь так только рвался на эту авантюру, совсем не думал о том, что будет после! Ян всё ещё был им недоволен из-за легенды с колодцем, но подловил себя на том, что иногда засматривался на него и тайно изумлялся, какие безумства и смелые выходки скрывались за этим хорошим личиком.       Карлова, 3 — это милый угловой домик, выкрашенный в кремовый оттенок со скромной лепниной, завитушками и высеченными из камня фигурами по бокам окон. Над вторым этажом виднелась позолоченная звезда с Богородицей и Младенцем внутри. Ян смутно помнил, что раньше там был отель. Сегодня они с Томашем увидели нечто другое посреди пустой улочки с закрытыми ресторанами и беспризорно стоявшими на холоде столиками. Никаких вывесок, табличек и шоколатерии на первом этаже. Даже двери выглядели мрачно и враждебно, словно их заколотили изнутри!       Но Томаш бесстрашно пошёл вперёд, зашёл с левой стороны и толкнул деревянную створку. Она легко открылась, и напарник позвал Яна за собой. Ветер сегодня в Праге неприятно бушевал, как перед ураганом: по улицам носились пакеты и пластиковые стаканчики, фонари нервозно перешёптывались миганием из-за неполадок с электричеством, а бурые тучи грозно перекатывались волнами по небу. Ян не то чтобы дошёл — его скорее занесло в тёмный подъезд дома с колодцем. Правда, колодец они нашли не сразу.       Всё внутри выглядело пустым и заброшенным: прогнившие ковры на ступеньках, пыльная бронза толстых рам, отслоившиеся обои на стенах. Одна винтовая лесенка вела к верхним комнатам, другая — вниз. Выбор был очевиден, хотя от подвала тянуло сыростью, густым запахом плесени и холодом. Влажные ступеньки опасно скользили под ногами, и Ян схватил за руку Томаша — почему-то испугался, что за своим запалом тот не заметит их, поспешит и поскользнётся. Сделал он это как-то совсем неосознанно, аж самому стыдно стало…       И наконец, комнатка с колодцем. Они взяли с собой фонарь, но Ян всё-таки разжёг факелы на стенах — так свет становился мягче и мрачные углы больше не прятали от фонаря своих тайн. Потолок оказался низеньким и сводчатым, около стен стояли бесхозные ящики. И посередине — крепко сложенный колодец, уже без шеста и ведра. Они с Томашем подошли и аккуратно заглянули в него.       Вот чудо — вода и правда поблёскивала золотом! Будто кто-то вытряхнул в неё мешка два золотой стружки. Томаш без раздумий стянул с себя пальто и ботинки. В подвале стоял жуткий холод, но хотя бы не дул ветер — его завывание заглушалось где-то под потолком. Томаш крепко обвязал свою лодыжку толстой плотной верёвкой, которую они долго тестировали и пытались порвать, а второй конец отдал Яну. Не то чтобы он должен был тянуть его со дна колодца, но это могло произойти, поэтому Ян обмотал себя вокруг пояса и завязал таким мертвейшим узлом, что потом его придётся только резать.       — Я пошёл! — глаза Томаша сверкнули в темноте решимостью и огнём. Зелёным это очень шло, тоскливо подумал Ян и пожелал другу удачи. Тот перелез через бортик и начал неспешно спускаться к воде. К счастью, в стенки колодца бывшие хозяева вделали подобие железной лесенки из прутьев. Некоторые уже заржавели и покачивались под ногами, но остальные ещё прекрасно держали.       Ян с тревогой наблюдал за Томашем с края бортика. Короткий всплеск — Томаш нырнул. Под водой он был не дольше минуты, но Ян так разнервничался, аж скулы свело, и, дабы успокоить себя, начал лихорадочно бродить вокруг. В какой-то момент верёвка закачалась, будто её под водой кто-то дёргал. Ян аккуратно потянул её на себя: хотел навести Томаша на правильный путь. Они договорились: если пройдёт больше полутора минут, Ян начнёт его вытаскивать. Считал он в своей голове поспешно и сбивчиво, поэтому принялся за план Б раньше времени. Но вот снова послышался всплеск и тихий, продрогший голос:       — Всё в порядке, Ян! Я взял золото!       — Чёрт с ним, с золотом! — в сердцах воскликнул Ян и вытер со лба пот. — Ты-то как? — он бросился обратно к краю колодца — когда начал тянуть, пришлось отойти. По лесенке полз мокрый, дрожащий, но вполне себе целый Томаш с вымученной улыбкой на губах и гулко стучащими зубами.       — Отлично! Только замёрз жутко, а ещё там…       — Давай быстрее, потом расскажешь! — обеспокоенно перебил его Ян и приготовил полотенце и стопку сменной одежды. Томаш покорно согласился и замолк — понял своё уязвимое положение.       Пока он полз, Ян с лёгким испугом заметил какое-то движение рядом с лестницей. Резко обернулся и замер. Если бы Томаш не рассказал ему предыстории, он бы по-настоящему обомлел: так уж мрачно и гротескно смотрелась в этом подвале фигура женщины с посиневшей кожей и в старых порванных одеждах — серой юбке и шерстяном жилете. Она смотрела не на Яна, а на колодец — печально и тускло. Голос её прозвучал столь бесцветно, что юноша его скорее почувствовал, чем услышал:       — Вам… вам удалось достать золото?       — Возможно, что так… — Ян не знал, должен ли говорить женщине правду — вдруг она сейчас сбросит их обоих в колодец? Ведь призраки могут быть озлоблены на свою смерть…       Однако женщина только медленно подошла к колодцу и тяжко вздохнула. Ян разглядел её получше: простое круглощёкое лицо с прямым носом, взлохмаченный пучок серых, собранных сзади волос и помятый чепчик. Синеватая кожа придавала ей устрашающий вид, но отравленный взгляд и опущенные уголки губ больше намекали на её несчастную судьбу.       — Как вам повезло! А я утонула здесь очень давно… и всё никак не могу умереть. Хоть бы раз подержать в руках это золото, ради которого я утонула! — жалобно воскликнула она и тихо-тихо всхлипнула. Ян сочувствовал женщине, но не смог произнести и слова. Увы, поддержка не была его сильной стороной!       Но, к счастью, из колодца вылез Томаш. Он жутко дрожал, но служанки не испугался и сразу понял, что она ощутила их присутствие рядом с колодцем и пришла попытать судьбу. Он выудил из кармана два кусочка — они сразу полыхнули даже в рассеянном свете факелов.       — На, возьми! — сквозь стучащие зубы слова звучали спрессовано и глухо, но служанка расслышала. — Тебе нужнее.       Он положил камни в её дрожащую костлявую ладонь и потянулся за полотенцем, чтобы вытереть хотя бы волосы, с которых стекало ручьём. Женщина изумлённо уставилась на переливающиеся камешки в своих руках, и с каждой секундой лицо её прояснялось, а синева кожи как будто меркла. Она даже улыбнулась и радостно, но при этом настороженно посмотрела на них — ещё не верила, что всё вышло так просто. Ян упорно совал Томашу запасную одежду и шёпотом уговаривал его переодеться. Но тот застыл на месте — и ни в какую.       Так сильно Томаш обожал смотреть на процесс упокоения души! Ян почему-то в такие моменты всегда раздражался.       — Это… правда мне? — воздух вокруг уже заискрился от сотни блестящих песчинок. — Вы так добры, два господина, так добры!.. — воскликнула женщина и низко-низко им поклонилась, прижимая камни к груди. — Вы наконец освободили мою душу! Я могу уйти спокойно… В благодарность позвольте отплатить хотя бы немногим: когда я исчезну, раскройте свою сумку и найдёте там то, чего так желали! И ещё кое-что: подвал с колодцем — место, на самом деле, очень скрытное. Он показывает себя только тем, у кого хватит смелости. Если вам вдруг понадобится спрятаться ото всех в мире, спуститесь сюда и никто вас не найдёт…       Ян запомнил её улыбку — полыхнула в свете, ослепила и растворилась, оставшись только где-то на обратной стороне века. Томаш стоял счастливый и безмятежный, даже не обращал внимания на ледяную одежду и колотящееся от дрожи тело. Ян рассердился и решил быстро вытрясти из него блаженство. Томаш опомнился только тогда, когда Ян начал его раздевать, и тут же запротестовал, отодвинулся и заявил, что сделает всё сам. Оставалось только бросить ему одежду и запасное полотенце — прежнее уже было мокрым насквозь.       И тут Ян вспомнил о сумке. Служанка ушла — значит, время её раскрыть! Пока Томаш возился с одеждой и вытирался, он бросился в угол и потянул за замок. Они вытащили оттуда всё, пока готовились к миссии, теперь же сумка выглядела туго набитой. Он охнул и едва не осел на землю, когда увидел крупные чешские кроны — купюры новые и старые, связанные лентой и разбросанные просто так. Ян был плохим математиком, но даже на первый взгляд здесь лежало столько денег, что им должно хватит на целую жизнь и ещё на чуть-чуть! И хотя ему не нравилось думать о том, что будет после завершения всех заданий, к деньгам он питал только приятные чувства.       — Да мы богачи, Томаш! — воскликнул он, а затем сообразил, что так кричать не стоило, и добавил сдержанно, почти шёпотом, но ликование так и пробивалось сквозь слова: — Богачи! И всё только благодаря тебе!..       — Ну тебя! — недовольно фыркнул Томаш, уже одетый и сухой, но всё равно дрожащий. — Ты очень многое сделал. Если бы не ты, я бы не выплыл… К тому же, я хоть и счастлив, что мы теперь не будем нуждаться, всё же больше меня согревает то, что ещё одна душа теперь упокоилась…       Ян решил пропустить его слова мимо ушей — если начнёт отвечать, то быстро разозлится и потеряет самообладание. Ведь Томаш тоже этого хотел — упокоения… И Ян боялся, что однажды друг покинет его — навсегда. Одиночество после Томаша станет совсем невыносимым и безумным.       Но это всё на потом — на далёкое и глухое потом, потому что прямо сейчас они были богачами. Правда, слегка замёрзшими богачами…       — Пей горячий чай, срочно! — Ян подсунул ему термос и пристально проследил за тем, чтобы он сделал хотя бы несколько глотков. — Почему ты такой упрямый? Я же просил тебя одеваться быстрее! Теперь ты дрожишь и наверняка промёрз до костей.       Томаш легонько усмехнулся над ним, спрятав лицо за термосом, и Ян вдруг пристыдил себя за такое чрезмерное волнение: словно перед ним ребёнок стоял! Когда с чаем было покончено, они собрали вещи — запихнули уже просто в пакет, так как сумка до краёв забилась деньгами. Томаш перестал дрожать, но всё ещё казался бледным и уставшим. Они быстро поднялись по винтовой лестнице обратно в холл, а оттуда скорее выбежали на улицу. А то мало ли: ведь призрак служанки нашёл покой, вдруг теперь и весь дом разом сгинет, уже вместе с ними? Так ведь и случилось со Львиным двором…       Они шли быстро, почти бежали — чтобы не простыть на ветру. Но Томаш успевал на ходу рассказывать о своих злоключениях под водой:       — Поначалу всё было здорово: я нырял сроду плохо, но тогда даже сумел как-то сильно загрести руками и достал дна. Думал ещё, будет темно, придётся на ощупь золото искать, но оно почему-то так блестело, что я сразу его увидел и схватил! А вот после всё пошло не так: я начал плыть наверх. Моргнул — и оказалось, что плыву не наверх, а только сильнее погружаюсь. И дно пропало, — Ян недоверчиво на него глянул, и Томаш поспешил объясниться, даже прихватил его за локоть: — Правда, всё так и было! Тогда я снова поплыл наверх. Даже моргать боялся. А потом понимаю: уши закладывает. Перевернулся и понял: я снова опускаюсь лишь глубже. Тогда верёвка на помощь и пришла. Я по ней подтягивался: иногда казалось, что наверх плыву, иногда — вниз. Странное, самое нелогичное погружение в моей жизни! Попросту с ума сойти можно, — сказал так беспечно, будто это не могло стоить ему жизни, и Ян опять недовольно нахмурился. — В общем, теперь понятно, почему столько народу утонуло, когда там глубина всего два метра…       — Ты очень отважный, и я тобой горжусь, — искренне восхитился им Ян, когда повернулся в его сторону. — Но при этом ты безнадёжный дурак и мало думаешь о последствиях. Откуда в тебе такая страсть рисковать собой? — он хоть и журил его, а всё равно при этом улыбался. Томаш тоже только ради приличия скрывал улыбку за кашлем.       — Я рисковал, потому что знал: ты меня спасёшь, если понадобится, — ответил же совершенно серьёзно и долго, пристально на него смотрел — глаза в глаза. Ян не выдержал и отвернулся. Ни один человек прежде ему так не вверял себя, как этот чудаковатый, взбалмошный Томаш! Сердце ныло от мысли: «Вот! Вот кто тебе был нужен все эти годы! Не твои рафинированные друзья и высокомерные коллеги, не твоя несчастная матушка, а он — смелый, искренний и честный!»       Да только какой теперь в этом толк? Они временны в жизнях друг друга. Ян, как бы ни желал забрать его с собой, понимал: их дороги настолько разные, что даже идут в разных эпохах. Если бы не тот злосчастный концерт, сломавший Яну всю жизнь (или, лучше сказать, укравший), они бы никогда друг о друге не знали.       И так было бы проще.       Но совсем непросто оказалось со здоровьем Томаша. По дороге он храбрился и уверял, что нисколько не переохладился и сухая одежда с чаем отогрели его, однако дома стало ясно: это бравада. Щёки уже горели болезненным, лихорадочным румянцем, тело мелко подрагивало, а зубы изредка постукивали от озноба. Ян потрогал его лоб и тяжело вздохнул: горячий, если не полыхающий. Томаш перестал бодриться и притих, болезнь начала отбирать у него силы.       Ян ругался долго, но между делом, пока раздевал напарника, отводил в комнату и укладывал на кровать. Сразу же — крепкий сладкий чай и прохладная тряпочка на лоб. Это первое, о чём сообразил Ян. Дальше следовало бы вызвать врача, но Томаш, уже в полузабытьи, отчего-то громко воспротивился этому. Ян не захотел зря его тревожить, поэтому начал вспоминать, как лечился сам при простуде.       «Если начнётся сильный кашель, точно вызову доктора. Пока же пусть отдыхает», — решил он, глядя на заснувшего Томаша. Грудь тяжело вздымалась и опускалась, алые пятна горели на скулах. И всё равно — прекрасный и неземной. Ровно что каменный ангел над василиском на Пражских курантах!       Ян отыскал в своей аптечке пастилки от кашля и красного горла, даже капли от насморка — болел он нечасто, но, что называется, со вкусом: долго и мучительно. Если уж однажды его угораздило, то он валялся в полумёртвом состоянии неделями. Только благодаря друзьям и выживал! А вот стоило узнать матери, тут же начинался Ад: она прилетала к нему домой и выхаживала его, как курица-наседка — яйцо. Поэтому ей о своём здоровье он старался говорить поменьше…       Ян быстро сходил за мятным чаем и кое-какими продуктами для куриного бульона — во время болезни почему-то только эта пища и усваивалась… Варил сам чуть ли не первый раз, но с таким упорством и, наверное, любовью, что вышло изумительно — ничуть не хуже ресторанного супа! А может, намного лучше: ведь в ресторанах вовсе не думали о том человеке, для которого готовили…       Они стали богачами, но радости от этого пока не прибавилось. Вон, сумка с деньгами валялась в прихожей, как мусорный пакет на выброс! Ян её убрал и раскидал деньги по комодам и шкафам только после того, как Томаш очнулся и немного поел, а затем вновь провалился в горячечный болезненный сон. Температура ещё чуть повысилась — так показалось Яну, когда он коснулся его лба. На кухне нашёлся старый, рабочий градусник. Тридцать восемь. Ян с опаской вздохнул.       «Придётся посидеть с ним ночь. Если вдруг ещё повысится, разбужу его и дам выпить жаропонижающее», — хоть когда-то в его голову приходили рациональные мысли! Томаш лежал с приоткрытым ртом и дышал медленно, сипло. Ян поменял ему одеяло на менее толстое, чтобы не нагревался. В комнате и так было довольно тепло. Томаш беспокойно заворочался на кровати и едва не упал. Но, наконец смирившись с одеялом или попросту устав, он задремал.       Ян включил настольную лампу, чтобы не мешать ему, и попытался вернуться к сборнику легенд. Но зазевал уже на втором абзаце, поэтому скорее отложил книжку. Иногда он подходил к напарнику, чтобы проверить его состояние, и одновременно разбирал свои вещи. Перечитал старые письма, с отчаянностью засунул их в самые дальние уголки своей души; потом решил, что пора бы вернуться к опусу, и открыл разлинованный блокнот на новой странице. Старые листы жгли неидеальными нотами и созвучиями. Ян не посмел к ним вернуться.       Но едва ли в голове затеплились первые звуки, с кровати послышалось тихое, сдавленное: «Ян…» Ян тут же подскочил и сразу проверил температуру. Пока ждал, присел на краешек кровати и нагнулся ближе к Томашу. Тот смотрел на него устало и измождённо, но нежно. Ян осторожно провёл пальцами по контуру его лица и слабо улыбнулся.       — Ну, как ты?..       — Ты был прав… Я дурак, — сипло произнёс Томаш и усмехнулся. Градусник показал около тридцати восьми с половиной. Ян угрюмо вздохнул. Затем приподнял Томаша на подушках и помог ему выпить лекарство.       — Будет получше. Совсем скоро, — пообещал Ян и снова погладил его по щеке. Тут же одёрнул себя — ну хватит такой нежности! Однако Томаш слабой хваткой задержал его ладонь и остановил на своей шее — горячей и бугристой из-за шрамов. Ян даже почувствовал себя неловко: мог ли прикасаться к ним? Но Томаш выглядел расслабленно и спокойно. Шёпотом попросил:       — Останься со мной… Пожалуйста. Я чувствую себя очень убого… Спасибо тебе. Давно обо мне так… не заботились, — улыбка скомканная и сумрачная. Ян ловил себя на моментах, когда засматривался на неё и терял нить разговора. Хорошо, что сейчас Томаш был в таком состоянии, когда едва пёкся о нём…       Ян осторожно пристроился рядом с Томашем на подушках — то ли сидя, то ли лёжа. Деревянное изголовье неприятно холодило голову — хотя, может, и к лучшему. Томаш сразу же прильнул к нему, опустил голову на плечо и погладил по руке. Ян отвлёкся, чтобы взбить ему подушки удобнее — если заснёт, то аккуратно съедет вниз и никто ему не помешает. Потом подумал и вернул ладонь Томаша обратно к себе — как она и лежала до того, на предплечье.       Напарник слабо усмехнулся и медленно провёл пальцами вниз. Ян задрал рукав кофты до локтя, поэтому касания отзывались внутри щекотливо и до жути приятно. Пальцы следовали синеватыми стрелками вен, добрались до кисти и тронули выемки ладони. Потом они соединились, и Томаш поднял голову, чтобы скорее обдать его шею дыханием, чем прошептать:       — Ты добрый человек, Ян… Уже много раз меня спасал. Я недостоин тебя…       Прежде чем Ян успел опровергнуть, он заснул. Голова сползла на подушку — всё по плану. Только вот стиснутые ладони — совсем туда не вписывались. Яну пришлось остаться. На губах пульсировали слова: «Ты говоришь, будто я много тебя спасал, но на деле только ты один и тянул меня всё это время на поверхность, тогда как я желал идти на дно… И если бы ты только мог проникать в мои мысли, сразу бы понял, кто из нас двоих недостоин другого».       Следующие три дня застыли в памяти напряжённой, но при этом полной заботы дымкой: проверить температуру у Томаша, дать ему или пастилку, или лечебный чай, накормить и, пока он спит, в беспокойстве ходить по гостиной. Повторять по кругу. Ян даже первые две ночи оставался у его постели, чтобы проследить, не станет ли ему хуже. Если лихорадка, придётся вызвать врача… Но, к счастью, пронесло: Томаш только немного температурил и ослаб, даже до ванной сам доходил. Кашель не начался, лишь насморк. Ян бы и выдохнул с облегчением, если бы не знал, как коварна простуда: слабость вычерпывает из тебя все силы, не оставляя ничего.       Вот и Томаш только ел, спал и иногда разговаривал с ним. Беседы эти получались не то чтобы долгими и информативными, но по-своему ласкали сердце Яна.       — Ты совсем перестал спать… Вон какие синяки под глазами!       — Это ерунда, — отмахнулся Ян и постарался улыбнуться. — К тому же, иногда я дремлю пару часиков…       — Тебе нужен отдых, Ян! — Томаш укоризненно качал головой и сжимал его ладонь в своей. — Иначе совсем изведёшься… Я ведь не при смерти. Не нужно меня так оберегать. И знаешь… долгие годы я прожил в холодной церкви. После уютного натопленного дома казалось, что я умру в первые же дни от переохлаждения. Но нет, справился. Организм-то у меня крепкий. Не одну болезнь пережил… — Томаш рассказывал это так просто и между делом, что Яна даже пробрало холодком по позвоночнику.       Он долго думал, прежде чем осмелился спросить, и медленно раскладывал чашки с подноса на стол. Вопрос так измучил его, так истязал своими догадками и боязливыми сомнениями, но всё же прозвучал:       — Томаш, расскажи, почему ты оказался в церкви? Почему принял монашеский обет? Сделал ли это… по своей воле?       Лицо Томаша, до того немного румяное от чая и тепла, вдруг резко побледнело и истончало. Взгляд сразу затуманился горем, пустотой и бессилием. Ян уже проклинал себя. Томаш едва поправился, а он заставлял его спускаться в бездну прошлого!       Но Томаш ответил, пусть и не сразу:       — Ты прав, монахом я стал не по своей воле, — его тусклый, отравленный голос полосовал сердце Яна — невыносимо слушать его таким, когда помнил звенящим от радости и наслаждений. — Я так долго обещал тебе весь рассказ, что мне теперь ужасно неловко переносить его опять! Но… это сложно. Не могу пока рассказать всю историю, однако ответ на твой вопрос прост, — говорил Томаш, повернув голову в сторону, прижав щеку к подушке. — В церковь меня засунул мой же отец; как говорил сам: временно, для воспитания. После некоторых… потрясений, случившихся в нашей семье, он совсем обезумел и поехал с катушек. Он был очень религиозен и строг и начал пристальнее приглядывать за моими похождениями и приключениями. А какая осторожность могла быть у юного восемнадцатилетнего парня, к тому же недавно разбитого горем?.. Ни осторожности, ни разума, — ухмыльнулся — печально и вымученно; Ян держал себя от того, чтобы подойти к нему и сгрести в охапку — пытаться смять его горе если не словами, так объятиями. Но — слишком, пока слишком. — Вот и попал я после одной шалости… Он разъярился ужасно. А мать... Что мать? Она всегда была безропотной пташкой под его властью. Они ведь думали, что это будет для меня лучше, и я остепенюсь. В итоге через два года выносили мой труп из церкви. А затем и сами померли — я даже разузнал, где их захоронили, да всё не определился, хочу ли пойти туда…       Он говорил спокойно и размеренно, но Ян знал его хорошо, чтобы слышать: голос трещал, трещал от боли и разочарования. У него самого сердце будто подпёрло глотку и гремело паническим рупором по всем мыслям. И да, его догадки оказались, чёрт их подери, верны!       — И я ведь не в смертельной обиде на них, Ян, не подумай! — глаза слегка просветлели, их зелень вновь ложилась бальзамом на душу. — Я даже в чём-то могу их понять, мы все были подавлены и растерзаны… Да и столько лет прошло: какой смысл таить злобу на то, что уже никто и не вспомнит? Просто… — он задумался и опустил голову, поглядел на свои ладони, затем коснулся шрама на шее, — жаль загубленной молодости того юноши, которым я уже, кажется, никогда и не был — так давно это происходило! А этот юноша… он ведь тоже о многом мечтал, многое хотел. Стремился пожить, как все, а был закован в суровые цепи религии и скрыт в каменных стенах. Не мог ни сбежать, ни отказаться. Знаешь, отец занимал неплохую государственную должность при дворе и поэтому попросил, чтобы за мной приглядывали и следили не меньше, чем за церковным золотом… А монахам только дай цель — они будут достигать её с особой ожесточённостью.       Томаш замолчал — прервал рассказ так резко, что Ян даже напугался: вдруг стало хуже? Но нет, он просто вперил взгляд перед собой и будто окунулся внутрь своих, уже изрядно пожухших воспоминаний. Время, понял Ян, ему просто нужно время.       И немного заботы — решил, пока ставил чуть остывший, но уже не обжигающий чай перед ним и нежно гладил по руке. Томаш встрепенулся, вынырнул из болота и даже одарил его благодарной улыбкой. А Ян, присев рядом, мысленно ужасался: неужели в мире нашлись люди, способные причинить ему боль? Неужели даже в отринутых от бренных страстей монахах не взыграло сострадание к этому юноше? Он глядел на его взлохмаченные, уже изрядно загрязнившиеся волосы, которые тот стянул резинкой сзади в короткий несуразный хвостик, на его профиль со слегка влажным от пара носом, обкусанными во время высокой температуры губами и испариной на лбу. Прекрасный юноша — не только телом, но и душой!.. Как его вообще могли не любить?       Ян оторопел от виляний своего же нездорового разума и поскорее отвернулся. Становилось неуютно — жарко и опасно, когда в голове бушевало такое. Он открыл форточку, но если бы прохладный ветер убаюканной туманом Праги мог выгнать застоявшийся воздух не только из их комнаты!..       Заточение с Томашем в одной квартире вредило его рассудку, это уж точно.