Симфония пражской зимы

      Прошла всего неделя с их похода к колодцу, но нетерпеливый напарник уже рвался в бой и говорил, что выздоровел. Ян ничем не мог отложить их предстоящий поход: температуры у Томаша уже не было, насморк прошёл, силы вернулись. Возможно, Яну просто понравилось… заботиться о ком-то? Отдавать себя целиком для другого человека? Не испытывать стыда за те нежности, которые не были бы возможны, будь Томаш здоров? Он и сам не знал. Стеснялся любого варианта. Его сердце всё ещё отдавало отчуждённой дикостью, свойственной всем хроническим одиночкам.       Не проходило и дня, чтобы Томаш не благодарил его — между делом и как-то естественно — за то, что он возился с ним и жертвовал сном. Ян старался отвечать непринуждённо, будто это для него пустяк и вообще он просто мучился бессонницей, так что разницы не почувствовал. Но сердце превращалось в коварного змея — того самого, видимо, подговорившего Еву съесть запретное яблоко — и плелось меж рёбер предательским огнём, когда Томаш на него смотрел. Ян чувствовал, что скоро вкусит того отравленного плода и они оба провалятся в Ад. Какая уж тут бессонница!.. Кажется, Томаш это тоже понимал, но пока оставлял без внимания.       Зато новое дело всё ещё лежало нераскрытым на столе! Ян иногда шутил, что они как следователи-детективы, даже их истории связаны с убийствами. Только если обычные полицейские сажали преступника, они же, наоборот, его освобождали — отправляли в мир иной, где ему и было самое место.       К легенде Мостовой башни они никак не готовились — всё равно информации у них имелась целая крупица. Остальное узнают уже на месте. Томаш только выдал Яну раскладной ножик и попросил слушаться его, если что-то пойдёт не так. Ян доверял ему целиком, но боялся тех сценариев, в которых «что-то пойдёт не так». Томаш на это только усмехался: «Чёрт знает что может произойти, это же легенды Праги — безумные и хаотичные!» Лучше и не скажешь.       Они вышли после сумерек, заблаговременно — до закрытия башенных касс, чтобы успеть купить билет. Прага радовала сегодня тихой, скромной осенью, совсем как на её открытках, где были только золотые парки, поэтический сумрак, ловко оттеняющий зубцы башенок, и благородная дымка, что навевала загадочность на местные булыжные улицы. Обычно же здесь всё было куда прозаичнее: дождь и холод, ужасный пронизывающий ветер с разъярённой Влтавы и жадный, поглощающий всё живое туман.       Ян проследил, чтобы Томаш надел всё самое тёплое из его вещей: стёганую синюю куртку, кожаные ботинки и чёрную шапку, почему-то несуразно сползающую ему на глаза. В этом деле Томаш теперь прилежно его слушался. Они решили пройти пешком — всё-таки давно не гуляли и целую неделю сидели, запершись дома. Причём захотели пойти не напрямую, а сначала до Вацлавской площади, а уже оттуда — к Мостовой башне. «Хоть немного вспомним, как выглядят другие люди и что вообще происходит в мире», — полушутливо объяснил Томаш. Ян разделял его чувства: как часто в прошлом он сам подолгу не выходил из замкнутого круга, ограниченного домом и местом для репетиций на органе!       Вышеградская улица пестрела вывесками кафе, картинными лавками и старыми домиками с лепниной, которые чередовались современными серыми уродцами. Чем ближе к центру, тем богаче становились дома: жёлтые фасады, колонны, портики, статуи, высокие, с железными заклёпками двери. Затем они перешли трамвайные пути и свернули направо, мимо углового, светло-розового здания с облупившимися балкончиками и треснутой лепниной. Дальше дорога поднималась наверх и немного сворачивала. Ян любил этот участок: по одну руку — Эмаусский монастырь, по другую — церковь с аккуратной башенкой. Бледно-жёлтые стены и мощная лестница, втягивающая прохожих прямо с тротуара и наверх — к великолепному резному фасаду. Монастырь же тоже казался таинственным и привлекательным, скрывался за пошарпанной стеной, некогда оплетённой виноградом, но теперь лишь — жалкими чёрными ветвями. В его длинных стрельчатых окошках всегда горел яркий свет и метались странные тени.       Они слегка отклонились от пути, поэтому свернули сразу за особняком Фауста. Если не знать легенды этого дома, то он казался вполне себе милым и уютным: нежно-коралловый особнячок в стиле барокко, коих в Праге было много. Ян в прошлом считал легенду про Фауста не более чем сказкой; сейчас же они прошли намеренно быстро мимо наглухо закрытого, нелюдимого дома. Ян бы не удивился, окажись Фауст на месте и продолжи свои алхимические изыскания, будто на дворе были всё ещё Средние века. Да и слышались оттуда какие-то странные, слабые завывания… и сквозь не заколоченные окна проступали огоньки — разрозненные и красные.       Ян вздрогнул и поскорее отвернулся. Томаш заметил его замешательство и успокаивающе дотронулся до локтя.       — Не обращай внимания! Пока мы снаружи, мы в безопасности. А так твои опасения верны — внутри происходит неописуемая чертовщина. Тот, кто ступает туда, выходит уже безумным. Вот насколько сильна аура дьявола, забравшего Фауста через дыру в крыше!       Томаш беззаботно улыбнулся, взял Яна за локоть и держал — так оказалось спокойнее — до самой Штепанской. Только так Ян избавился от странного, необъяснимого ужаса, вдруг заразившего его душу.       На Вацлавской площади наконец отпустило — всё-таки зря они вышли в сумрачную Прагу, полную оживших легенд! На одной из главных же улиц города стояла привычная суматоха: толпами ходили туристы, позади переливалось огнями огромное здание музея, в маленьких лавчонках пекли трдельники и чипсы, а фешенебельные магазины ослепляли неоном и вывесками. Всё, как и в любом другом европейском городе. Хотя они и желали задержаться здесь, дело толкало их вперёд. Томаш даже предложил после окончания сходить и устроить гастрономический тур по Праге — всё равно они оба ничего в этом не смыслили! Ян согласился: а ведь правда, чтобы вот так, без цели, они и не гуляли… Даже обидно. Но, к счастью, это ещё можно было изменить!       Сетью тёмных извилистых улочек они добрались до Мостовой башни. Мимо знаменитых ступенек собора Святого Клемента, которые заменяли им с Матиашем столовую, пройти не удалось. И воспоминания опять рассекли голову, как удар изящной огненной сабли. Ян тяжело вздохнул — такое вот бремя тех, кто остался в живых, не окунулся с головой в депрессию…       Башня давала начало Карлову мосту, пропуская припозднившихся туристов под своей аркой. Высокая, сложенная из тёмного кирпича, со стрельчатыми окнами и острыми шпилями, она мгновенно переносила зрителей в Средневековье. Казалось, обернёшься — и нет вокруг никаких магазинов, аляповатого электрического света, трамваев и праздношатающихся людей. Под ногами зачавкает грязь, одежда вмиг превратится в груду лохмотьев, а в нос резко ударит смрадный запах помоев и нищеты. И только эта башня — прекрасная и суровая — будет напоминать всем простакам о чём-то возвышенном, малодоступном для их скудных мозгов: о Боге ли, о человеческом несовершенстве или скоротечности жизни — неясно.       «А вороны выбрали хорошее местечко!» — усмехнулся про себя Ян.       — Пойдём! — скомандовал Томаш и решительно направился к боковой дверце. — Времени всё меньше!       Их план, как и любая импровизация, наполовину состоял из заученных сюжетов: сначала они берут билеты, поднимаются высоко-высоко, туда, где лестница выводит на площадку вокруг остроносых крыш, прячутся там, дожидаются, когда башню закроют, и уже потом спускаются, чтобы не замёрзнуть. Ждут полуночи, встречаются с воронами. Сторож вряд ли их обнаружит. Томаш разузнал, ещё до болезни, что тот всегда стремился завершить свой обход побыстрее и закрыть проклятую башню — в ней он не ночевал. Да и любой уважающий себя турист не захочет здесь оставаться — всех ещё на пороге Праги пичкали ужасающими легендами! Впрочем, даже если какой нарушитель и останется, не факт, что его утащат к себе вороны; неясно, что они там вообще делали с людьми…       Внутри башни не было ничего особенного: зала с каменными стенами и скамьями, деревянным полом и окнами. Зато потолок — загляденье: позолоченный, да ещё и расписанный природными орнаментами. И одинокая винтовая лестница, ведущая всё выше и выше. Встречались запертые комнатки — Томаш сказал: «Взломаем потом, если понадобится…»       Наконец, они обогнули чудную, испещрённую царапинами статую с выскобленным лицом и вышли на узенькую площадку, что опоясывала зубцы крыш и притягивала фотоаппараты туристов для лучшей панорамы. Сейчас здесь уже никого не было — последних людей они встретили в зале и спускающимися по лестнице. Но виды отсюда открывались изумительные: город как на ладони, весь изрезан глубокими улочками, а фонарные отблески перетекали по нему, как светящаяся кровь по живому организму. Синяя, насупившаяся дымка сползала на город, как большая шапка ребёнку на глаза, и десятки шпилей — от башенок, соборов и церквей — протыкали её насквозь. По другую сторону — чёрная, с охряными пятнами от огоньков Влтава и солидно подсвеченный в темноте Пражский Град — настоящая неприступная крепость! Загадочный Петршин продолжал спать в колдовском, бархатном окружении лесов и голодного до огней сумрака.       Ян полной грудью вдохнул стылого воздуха и мелко улыбнулся. Внезапно он понял, что всё-таки любил Прагу — когда её булыжные мостовые не стонали от ног тысяч разгорячённых туристов. Когда, как сейчас, она выглядела тихой, уютной, размеренной, даже провинциальной, как бы парадоксально это ни звучало. Полупустые площади, свободные от мишуры торговцев и позволявшие разглядеть богатые фасады домов вокруг. Мрачные пабы, не ломившиеся от жара и духоты, где теперь с наслаждением пили пиво местные. Свободные тихие парки, чистые без мусора и громких студентов, приезжавших на каникулы.       — А я вот так каждый день поднимался на башню собора и глядел на Прагу, — негромким хриплым голосом начал Томаш. — Оттуда, правда, видно всё ещё лучше. И вроде бы этот город менялся, отстраивался и рушился на моих глазах, а всё равно до сих пор необычно видеть, как потеряли свой прежний облик одни улицы, а другие его нашли. И всё равно изумляет, как изменилась жизнь обычных людей, хотя я даже наблюдал за ней…       — Это грустно?       — Чуть-чуть грустно, но в остальном — интересно.       Ян всегда с осторожностью выбирал вопросы о прошлом друга. Здесь словно на минном поле — неверный шаг, и грусть подорвёт их обоих.       — Эти годы в церкви… шли быстро или медленно? — он тут же повернулся к Томашу, но его сумрачная полуулыбка и мягкий взгляд успокоили Яна. Сегодня на больное место он не наступил.       — Когда как. Иногда тянулись невыносимо долго и горько… — Томаш фыркнул и согрел ладони дыханием. — А иногда я едва замечал, как пролетали годы и десятки лет. К счастью, в церковной библиотеке нашлось место другим книгам, помимо Библии и текстов молитв. Да и милостивые прихожане кое-что любили приносить из чтива… Я о книгах просил больше, чем о деньгах или еде, — Томаш усмехнулся и перевёл взгляд на него. — Пресную еду вытерпеть можно, как и отсутствие денег — да и зачем они мне в церкви? А вот дурные книги испоганят даже самую красивую жизнь…       Ян с прохладой относился к чтению, правда, в последние годы его тянуло к литературе всё чаще — видимо, сказывалось одиночество. Но вот понять Томаша он мог: как часто другие миры и истории заменяли скудную реальность! Ян и сам грешил побегами туда, где мог не быть начинающим органистом или высокомерным мальчиком, который поздно понял, сколь много сердец он разбил…       Ян очнулся от мыслей. Томаш всё это время смотрел на него, но улыбался понимающе и нисколько не язвительно. Он всё понимал — как мог, конечно, не зная целой истории. Ян отогнал от себя давящих призраков чернильно-грустной ностальгии — насладится ею, когда они закончат!       Томаш отыскал тёмную нишу на другой стороне площадки, и они спрятались там, когда услыхали шаги сторожа на лестнице. Как и ожидали, он дотошно осматривать всё не стал и быстро свернул обратно. Спустя контрольных пять минут Томаш первым выполз из укрытия и подал Яну руку. Вместе они направились к лестнице, там прислушались — не вернулся ли вдруг забывчивый сторож, а затем спустились к первой двери. Внутри будет явно теплее, чем наверху, где сотни маленьких ветерков ласкали остроносые зеленоватые шпили. Томаш проворно взломал дверцу, и они вошли.       Комнатка больше напоминала заброшенное подсобное помещение. В воздухе стояла пыль, пахло гнилой древесиной и затхлостью. Ян сразу добрался до маленького окошка и раскрыл его — хотя бы выветрить пыль и ужасный запах. Повсюду валялись мешки, деревянные ящики и даже старые тусклые подрамники; в углу приютилась электрическая печка, но они не решились её включить. Томаш перевернул пару ящиков — самых крепких и менее пыльных — и устроил им стулья. Ян захлопнул окно и подвесил на смешной железный крючок к потолку фонарик — чтобы не сидеть в удушающей темноте.       — Всё время нам приходится сидеть в каких-то отвратительных местах и чего-то ждать!.. — усмехнулся Томаш.       — Так и решаются пражские легенды, — вторил ему с улыбкой Ян, и они тихонько прыснули от смеха.              Когда Пражские куранты отбили полночь, вокруг заклокотало хриплое, надрывное карканье воронов, и шелест их жёстких чёрных крыльев заскользил по тёмным крышам. Произошло это так резко, будто вороны выжидали вокруг площади и слетали все разом, как только стрелки часов соединялись на верхушке. Яна пробрало неожиданным страхом, и он даже выключил фонарик — чтобы не привлекать внимания. Они с Томашем выглянули в окно и увидели целую стаю чернёных птиц на фоне синей пражской ночи. Те влетали в распахнутые окна на этажах ниже и скрывались там.       Томаш решительно шепнул: «Пора!» и потянул за собой на лестницу. Они спустились на один пролёт и замерли, выглядывая из-под низкого потолка. Оттуда виднелась часть приоткрытой комнаты, куда залетали вороны. Там уже шествовали люди в чёрных плащах, с накинутыми на голову капюшонами. Ровным рядом они выходили из комнаты и спускались ниже — видимо, в ту главную залу. Ян даже приметил немного превращения ворона в человека, насколько позволяла их точка обзора, чтобы не выдать себя: каких-то пару мгновений, и крылья птицы увеличивались в размерах, и вот это уже не крыло, а плащ. И человек, расправляя его складки, проходил дальше. Завораживающее зрелище, решил бы Ян в любой другой момент, но не сейчас.       Когда все люди-вороны спустились, Томаш показал следовать за ними. Перед дверью залы они остановились. Там, внутри, слышалось приглушённое шушуканье и шелест плотных плащей. Томаш решительно выдохнул и толкнул двери залы. Десятки взглядов тут же взметнулись к ним и недобро блеснули в полусумраке настенных факелов. Удивления не испытала только одна фигура в этой зале: та, что сидела на троне в другой стороне.       — Теперь понятно, кем же оказались наши внезапные гости!.. — прозвучал мелодичный, но прохладный и низкий женский голос. — А то я не могла понять, что же сегодня с башней не так: человеком не пахло, но кто-то посторонний точно остался… Да подходите вы, не бойтесь! Мы обозлены только на людей, вам же ничего не будет. Да и зачем-то же вы явились сюда… Давненько у нас не было гостей, правда? — она обратилась к своей свите, и та одобрительно закивала.       Томаш потянул Яна за локоть и показал: можем пройти вперёд, всё равно нам нечего бояться. Они дошли до середины залы и остановились. Люди в плащах здесь откинули свои капюшоны и теперь столпились вокруг них, с неприкрытым любопытством разглядывая. Ян посмотрел на них в ответ и удивился: все как один черноволосые, бледнокожие, с серыми безжизненными глазами!       А потом увидел их предводительницу. До того женщина была скрыта сумраком и тенью ниши. Теперь же слабые языки пламени выхватывали её умное лицо с жестокой полуулыбкой. Такая же светлая кожа, длинные чёрные волосы, тёмное платье, расшитое золотой тесьмой и жемчугом, и неизменный плащ — только уже из бархата. На груди висело ожерелье из драгоценных камней, пальцы унизывали блестящие перстни. Не так уж и проста была эта женщина… Если бы не отпечаток скорби и жестокости, залёгший в складках её опущенных губ, и не холодность серых глаз, он бы решил, что так и должна выглядеть Либуше — мудрейшая правительница Чехии. Всё в этой женщине говорило о её высоком положении и статности: величественная осанка, хмурая складка нелёгких дум, застывшая между бровей, и тягучий изучающий взгляд.       Только вот… что же с ней произошло, раз она теперь всего лишь ужасное привидение в старой башне?       — Меня зовут Томаш, моего друга — Ян, — представился Томаш и поклонился; Ян последовал его примеру с запозданием. — Буду честен, мы пришли узнать, почему люди в башне пропадают после полуночи. Сами мы уже давно к ним не относимся. Можете считать, что это наше… задание, скажем так, — Томаш выбирал слова осторожно: хоть все призраки и стремились к упокоению, некоторые, как известно, этому сильно противились. Было неясно, как отнесётся «псевдо-Либуше» к их появлению. Ян так называл её про себя, потому что имени всё ещё не знал, а сходство так и вертелось на языке.       Женщина пару секунд вглядывалась в них, затем насмешливо хмыкнула и покачала головой.       — Пожалуй, я была несколько бестактна, что до сих пор не представилась вам — настолько меня поразило ваше присутствие! Меня зовут Катержина, когда-то давно я была княгиней своих земель, которые завещал мне отец. Но родная сестра предала меня, заставила умереть самой жестокой смертью, да ещё и прокляла, ниспослав мне муки даже в ином мире! Поэтому я здесь…       — Почему же… всё так вышло? — спросил озадаченный Томаш. Хотя они уже успели привыкнуть, что судьба любого призрака полна тяжёлых испытаний и боли, всё-таки истории с предательством собственной семьи всегда выбивали из колеи.       Княгиня тяжело вздохнула и провела ладонью по высокому, бледному лбу. Огоньки сомнений заметались в её глазах, а потом заменились привычной жёсткостью.       — Так и быть, я расскажу вам всё. Даже покажу. Но одурачить меня у вас не выйдет: вы же явно пришли не за печальной историей моей жизни! Вы хотите искоренить проблему, а не только понять, почему мы повинны в пропаже людей… Так вот, скажу сразу: у вас ничего не выйдет, — твёрдо заявила Катержина, пристально глядя на них, и презрительно усмехнулась. — Но показать красивую картинку — всегда пожалуйста! — и щёлкнула пальцами.       Пространство вокруг них исказилось, затрепетало и поблекло. Они как будто замерли в безвременье — тёмном и бездушном. Ян даже запаниковал. Но вот вокруг стали проявляться силуэты, картинки, цвета — так же объёмно, как в панорамах музея. Они не просто видели чужую жизнь, они могли ступать по ней и быть такими же свидетелями, только невидимыми.       Первая сцена: слабоосвещённая спальня, в ней несколько человек. За окном кружили хлопья снега. На красивой деревянной кровати с балдахином, застеленной самой лучшей тканью, лежала бледная ослабшая женщина со взмокшим лбом. Одеяло было дотянуто до подбородка, чтобы спрятать окровавленные простыни, кое-где торчащие с кровати. На столе горела лампадка. Вокруг кровати стояли люди, но среди прочих выделялась маленькая девчушка лет пяти с черноволосыми завитками на лбу и служанка, державшая на руках завёрнутого младенца. Девчушка просила поднести ей поближе сестрёнку, и служанка наконец послушалась и наклонилась ниже. Ян всё думал, что же во всей этой сцене ему показалось странным. А потом понял: лица. Никто не радовался и не восклицал о рождении ребёнка. Во всех глазах застыли слёзы, в особенности мрачнее всех выглядел чернобородый мужчина у изголовья кровати.       Всё потому, что женщина умерла — при родах. Но оставила после себя крохотного младенца. Девчушка же глянула на малышку, тихонько всхлипнула, но тут же подобралась, вытерла слёзы и обняла крохотный свёрток:       — Матушка сказала, что только мне может доверить тебя!.. Я буду защищать тебя и прослежу, чтобы её страдания не оказались напрасны!       Странно было слышать это от пятилетнего ребёнка, и тем сильнее пробирали мурашки по коже, когда вспоминаешь, к чему это всё привело в будущем…       Жарко натопленная, пропахшая травами и соломой комната резко исчезла, явив за собой следующую сцену.       Вторая сцена: просторная, светлая комната с большими окнами, резными стульями, столами и позолоченными подставками для древних ветхих фолиантов. Две девочки — старшая и младшая — сидели за общим столом и читали одну книжку на двоих. На кожаной обложке промелькнуло слово «Сказки», больше Ян прочесть не успел. Страницы книги были рукописными, буквы выведены изящно и аккуратно, заглавные — так вообще произведение искусства. Текст перемежался красивыми яркими иллюстрациями волшебных замков, заколдованных озёр и пышных лесов. Старшей девочке на вид было около десяти лет, но даже тогда в ней вполне проступали будущие черты: серьёзный взгляд, задумчивая складка между бровями, ровный властный голос. Чёрные блестящие волосы были зачёсаны в косу. Младшая же выглядела её противоположностью: светло-русые волосы топорщились в разные стороны из-под двух забавных пучков, яркие голубые глаза любопытно перебегали по тексту, а потом тут же отвлекались на птиц за окном. Видно было, она едва сидела на месте от нетерпения: болтала ногами, качала головой и накручивала курчавые волосы на пальцы.       — Сестрица, а когда же мы пойдём гулять и плести веночки? — перебила вдруг младшая и уставилась на Катержину. — Погода ведь такая хорошая!..       — Ярмила, будь же серьёзнее! — остепенила её старшая и строго взглянула. — Мы не осилили даже половину рассказа, а ты уже хочешь идти! К тому же, читаешь ты пока не очень.       — А зачем мне читать, сестрица, если я всегда смогу кого-нибудь попросить об этом? — беспечно улыбнулась девочка и сильнее заболтала ногами под скамьёй. Катержина нахмурилась.       — Ты родилась женщиной, Ярмила, а в нашем мире это уже огромное испытание… Если мы будем хотя бы грамотны, то сможем постоять за себя и быть независимы от мужчин. Иметь своё мнение, в конце концов, — Катержина подумала и добавила: — Наша матушка была грамотной женщиной. Она знала иностранные языки, историю, политику, даже в искусстве разбиралась! Многие мужчины в нашем княжестве слушались её и не могли ничего возразить в ответ.       — Они не могли ничего возразить только потому, что она была княгиней… — смело ответила неугомонная Ярмила и вдруг подскочила на скамье, не обращая внимания на покрасневшую от недовольства сестру. Вскинув руки кверху, девчушка крикнула: — А теперь попробуй меня поймать!       И спрыгнула со скамейки. Рванула к выходу — да так резво, что Катержина успела только закрыть книжку. Ругая сестру, она бросилась за ней, но видно было: битва уже проиграна — Катержина не так быстро бегала. А попробуй отыщи в богатых княжеских хоромах маленького юркого ребёнка!       Ян разглядел за дверью резные галереи и лестницы и легонько усмехнулся: Ярмила в тот день на урок точно не вернулась.       Перед глазами пролистнулись, как страницы альбома, ещё несколько похожих эпизодов: Катержина пытается втолкнуть в неразумную головку сестры ценные знания, а та только и ждёт момента, чтобы сбежать и заняться баловством. Катержина тяжко вздыхает и качает головой — совсем как взрослая. А Ярмила только и корчит ей рожицы в ответ.       Третья сцена: прохладные лесистые холмы, расшитые серебряными нитями ручейков. Катержина сидела под деревом и сосредоточенно читала книжку. Выглядела она заметно повзрослевшей: уже юная девушка, волосы заплетены и завязаны в аккуратный пучок сзади, лицо вытянулось и похорошело, ласковый румянец теплил её щёки, а губы, хотя и шептали строчки из книги, блестели девической нежностью. Бархатную, прозрачную тишину вдруг порезали в лоскуты чьи-то истошные крики. Катержина вздрогнула и даже выронила книжку, но потом подняла её, схватила подол платья и побежала вниз, к реке.       Внезапно дорогу ей преградило бесшабашное, хаотичное существо, резво спрыгнувшее с ветки дерева. А на деле — всего лишь её сестра.       Теперь Ярмила выглядела гораздо подросшей, даже вымахала быстро — уже едва ли не догнала сестру! Но по-детски хрупкое, нескладное тело, наивное личико, растрёпанные неопрятные косы всё же выдавали в ней ребёнка. Она замахала руками на сестру и рассмеялась.       — Здорово я тебя напугала, а? Признайся!       Катержина и впрямь чуть не побледнела, но уже пришла в себя, одёрнула платье и строгим тоном проговорила:       — Ты ведёшь себя отвратительно, Ярмила! Просто безобразно для почтеннейшей дочери князя. Бог бы с ней, с учёбой, которую ты забросила. Но манеры-то хотя бы должно соблюдать, как думаешь? — тут юная Катержина с презрением оглядела её, с головы до ног. — И что на тебе надето, Бога ради? Где ты нашла эти обноски?       Одета Ярмила была и правда рискованно для тех веков: самые настоящие мужские штаны, весьма замызганные и подвёрнутые, рубаха с кожаной жилеткой и плащ, под которым девочка, видимо, скрывала свои длинные косы.       — Наверняка опять у кого-нибудь из слуг стащила, несносная девчонка! — продолжала отчитывать её Катержина. — И не стыдно тебе ходить в мужской одежде? У тебя же есть прекрасные и удобные платья — если не хочешь надевать совсем уж громоздкие и вычурные!       — Ну что ты меня всё шкуришь, сестрица? — обиженно пролепетала девочка и даже, видно, по-настоящему расстроилась. — Я же пришла специально к тебе! Проведать и составить компанию… Кому вообще будет не одиноко, если его спутник — всего лишь дурацкая книжка? — Ярмила уже приободрилась — глаза заблестели озорством, а щёки загорелись ребяческим румянцем. В детстве этот переход всегда быстр и стремителен. — Кстати, а что это у тебя? Дай-ка посмотреть!       В ловкости и скорости Катержина по-прежнему уступала сестре, поэтому очнулась только тогда, когда её книга оказалась в руках Ярмилы. Лицо девушки вспыхнуло и исказилось. Она подошла к сестре, но та ловко отскочила на валун, упирающийся в реку.       — А ну отдай, негодница! Это старые, философские тексты, которые тебе даже не прочесть! — Катержина потянулась к сестре, но та сделала ещё один аккуратный шажок назад, при этом умудряясь крутить и вертеть книжку по-всякому, заминая страницы и сгибая углы.       — Какая-то нудятина, честное слово!.. — рассмеялась Ярмила и потрясла книгой, схватив её за одну обложку. — Ого, смотри, а тут голый человек! — вдруг изумилась она, зацепившись взглядом за какой-то схематичный рисунок. Потом посмотрела на пунцовую от стыда и злости сестру и так громко расхохоталась, что от её смеха разлетелись птицы с веток. — Ну теперь понятно, что за философские труды так рьяно охраняет моя сестрица! И не стыдно ли тебе, Катержина? — передразнивая её чопорный тон, спросила она и состроила постную рожицу, с какой обычно сестра обращалась к ней. Тогда Катержина подпрыгнула, забралась на камень и снова попыталась отнять несчастную книгу из рук коварной Ярмилы.       Та думала отпрыгнуть ещё дальше, на следующий камень. Но нога, приземлившись, скользнула по мокрому валуну, и девочка рухнула в мелководье — прямо вместе с книгой. Катержина взвыла от ужаса и бросилась к опустившейся на дно тёмной обложке. Достала она уже влажную, рвущуюся лоскутами тряпочку, которая стекала по её рукам обратно в воду. Ярмила обескураженно, молча продолжала сидеть в воде, опираясь руками о дно и прижав к себе ноги. Мелкие всплески барахтались у её промокшей рубашки. Затишье перед бурей, знала она.       Лицо Катержины сначала дрогнуло от боли, затем от злости. Она отбросила испорченную книжку на берег и подбежала к Ярмиле — как разгневанная фурия, против которой та уже не могла использовать свою ловкость. Схватила за косы и хорошенько встряхнула.       — Дрянь! — пощёчина звонко рассекла щёку Ярмилы. — Ты знаешь, что эта книга была только в единственном экземпляре? Драгоценное издание! — Катержина оттолкнула от себя девочку и бросила её обратно в воду. — А ты, мерзавка, только и знаешь, что рушить — к чему бы ни прикоснулась! Никакого от тебя толка, самая никчёмная среди всех дочерей, когда-либо рождавшихся у чешских князей.       Катержина вернулась на берег и отряхнула платье от водорослей. Ярмила же всё сидела в воде и ошарашенно потирала заалевшую щёку. Но, Ян это видел, ей было не столько больно, сколько до жути обидно…       — И вовсе там не был нарисован голый человек, — ледяным голосом произнесла Катержина, полуобернувшись к сестре. — Это просто рисунок статуи…       Сцена снова искажается и наслаивается другими. Ян толком не успевает их рассмотреть, но понимает: сёстры так и не помирились после этой ссоры, лишь только сделали вид, что забыли её, и вроде снова стали более-менее дружны. Но холодный, горький осадок остался в душах у обеих. Только у одной он вырастет в лёгкое презрение к младшей неспособной сестричке, а у второй обратится в ненависть…       Четвёртая сцена: темноватая, пахнущая еловым лесом комнатка. К окнам спускались мохнатые игольчатые лапы сосен. Несмотря на мрачную мебель, пыльные светильники и погасший камин, всё в этой комнате казалось добротным, если даже не богатым. Резные стулья, блестящие ткани, украшенные драгоценностями шкатулки. Рядом со столом, склонившись над картой, стояли двое: Катержина и тот самый бородатый мужчина, уже заметно поседевший и постаревший — её отец. Сама Катержина выглядела ещё более взрослой и подтянувшейся: уже не мечтательная девица, а молодая серьёзная женщина. Платье на ней было строгим, из синей ткани, отороченное мехами.       Отец и дочь только что закончили обсуждать какое-то важное дело и сейчас, задумчиво уставившись на карту, затихли. Потом мужчина поднял голову и в упор посмотрел на неё:       — Катержина, я тут кое-что решил: я отдам тебе правление землями после того, как покину этот мир…       — Отец! — Девушка вздрогнула, нервно сцепила ладони и отошла от стола вглубь комнаты. — Что вы такое говорите?.. — обняв себя за плечи, неуверенно спросила она. — Как же я смогу? Я ведь ещё и женщина…       — Сможешь, дочь, сможешь, — мужчина подошёл к ней и ласково опустил ладонь на макушку — будто Катержина была совсем маленькой. — Женщины исторически хорошо правили чешскими землями, тебя будут слушаться! — они оба усмехнулись легонько и быстро, только на миг позволив себе расслабиться. — Я увидел достаточно, — продолжал отец Катержины, — пока наблюдал за тобой и твоим обучением целые годы. Ты способная, умная, хитрая правительница — в тебе это не только заложено, ты ещё это и сама в себе взрастила. Иначе я не буду спокоен после смерти, если моё княжество попадёт в чьи-то другие руки… — тихо добавил он, тем самым искоренив последние сомнения дочери. Та вся вспыхнула — осознание ответственности только дошло до неё. — Лишь ты — моя единственная надежда. Жаль, что из Ярмилы не выросло ничего хорошего…       Внезапно за окном, к которому они стояли спиной, показалась русая лохматая макушка. Любопытное лицо возникло следом. Ян удивился, когда понял, как повзрослела и расцвела Ярмила: настоящая хорошенькая девушка, ничуть не хуже сестрицы! Это ребёнком она была ещё нескладной и угловатой, совсем как мальчишка, а теперь… Девушка даже высунулась по пояс, чтобы услышать всю правду о себе. Русые волосы были разбросаны по плечам и даже не заплетены в косы.       — Ох, отец, мне так жаль, что я не смогла привить ей любовь к чтению и хоть какие-то базовые знания! — с искренней горечью воскликнула Катержина, приложив ладони к сердцу; сама Ярмила при этом презрительно фыркнула. — Она оказалась совершенно несносной ученицей.       — До меня ещё дошли слухи, что она убегает из дома, когда вздумается, и разгуливает по улицам, словно простая крестьянка, — хмуро произнёс отец и тяжело вздохнул. — А ещё — и мне очень неприятно об этом говорить — что она захаживает в какую-то лачугу, где живёт подозрительная старуха — то ли ведьма, то ли шарлатанка, чёрт их разберёт!       — Я не слышала об этом… — изумлённо выдохнула Катержина и уставилась на отца. — И что это за ведьма? Разве её нельзя арестовать и заточить в темницу?       При этих словах юная Ярмила за окном вздрогнула и прикрыла рот ладонями, чтобы не воскликнуть.       — Эх, дорогая моя Катержина, если бы с колдунами было всё так просто!.. — пожаловался отец и покачал головой. — Ведь чтобы запереть их, нужны твёрдые доказательства, а найти их не так легко. Рассказы свидетелей не в счёт — нужно что-то материальное. Но как к ней не зайдёт отряд — у неё всё чисто и будто обычная лекарская лавка! — Ярмила за окном облегчённо потёрла лоб и даже улыбнулась. — Она хитра, но мы, конечно, попытаемся застать её врасплох.       — Боже, но если это правда, — вслух рассуждала Катержина и повернулась к книжному шкафу; Ярмила ловко юркнула обратно за окно, — насчёт её похождений туда, я имею в виду, то это просто ужасно! Глупая, бестолковая девчонка, которая ничего не умеет и занимается ерундой! — Катержина аж вспыхнула от негодования. — Скажи, папа, разве матушка должна была так страдать из-за неё, такой дурёхи?.. — всё это Катержина воскликнула в сердцах и тут же расплакалась. За окном послышался шорох, а затем Ян разглядел убегающую Ярмилу. Ни отец, ни её сестра этого не увидели.       — Ну зачем ты так, Ката? — ласково спросил мужчина и притянул её, уже вовсю рыдавшую, к себе в объятия. — Не будь жестока к сестрице! Всё-таки вы — родная кровь…       Он шептал что-то ещё успокаивающее ей на ухо, но сцена потихоньку расплывалась и расслаивалась на глазах. Яну вдруг стала совершенно понятна драма этой несчастной семьи. Может, и не настолько Катержина презирала сестру, но ничего не могла поделать со своими природными, жестокими чувствами и грубым характером. Может, и сама Ярмила не хотела ненавидеть старшую из-за того, что она вечно говорила о её недостатках и никогда — о достоинствах, но холодность сестры, как непробиваемая стена, собственная глупость и наивность, да ещё и знакомство с какой-то мутной ведьмой, наверняка промывшей девочке мозги, убили в ней любую надежду… Ян уже подозревал, чем всё могло закончиться.       Дальше, как на киноплёнке, пронеслись отрывочные сцены: сёстры с каждым разговором всё больше отдалялись, Катержина перестала следить за Ярмилой, а Ярмила углубилась в оккультные темы вместе со старухой-ведьмой, и всё крепла в ней ненависть к старшей. А ведьма, вероятно, с желанием эту ненависть разогревала.       Потом они увидели похороны их отца, посвящение Катержины в княгини — Ярмила при этом прожигала её уничтожающим взглядом — и поездку Катержины вместе со свитой в Прагу по земельным делам княжества.       Там-то и случилась вся трагедия, которую, оказывается, всё это время тщательно готовила Ярмила.       Сначала они с Томашем увидели обычную средневековую кухню при каком-то дворце: большую, с массивными столами и полную копошащихся и готовящих яства людей. В углу стояли бочки с вином. Среди гомона и суеты никто не заметил серую фигурку Ярмилы, проскочившую к углу. Да и сам Ян бы её не узнал: так хорошо она нарядилась в простую служанку. Ей хватило двух секунд, чтобы приподнять крышку бочонка и влить туда какое-то снадобье. Яд? Жестоко, но действенно. Ярмила же опасливо огляделась и, как мышка, шустро покинула кухню.       Затем появилась новая сцена: пир. Отравленное вино текло рекой, лоснились жирные бока жареных поросят, а запечённые птицы поражали своей подачей: были украшены овощами, цветами и фруктами. За окном виднелись очертания знакомой площади и мостовой башенки на ней. Это значило: развязка близко. Жалость кольнула Яна в сердце — он всегда ненавидел это чувство, предвестник слабости и горя.       Катержина не чуралась вина и с радостью прикладывалась к кубку, но, конечно, с присущей ей умеренностью. Ярмила тоже сидела за столом, но лишь делала вид, что пила вино, и выглядела мрачной и подавленной. Когда же пир подошёл к концу, настроение её заметно улучшилось.       Вдруг гости начали падать — при этом были в полном сознании: глаза открыты, но тела будто атрофированы. Видимо, Ярмила заранее подкупила местную стражу — те наблюдали за происходящим равнодушно и только ждали сигнала. Когда попадали последние люди, Ярмила поднялась из-за стола и подошла к парализованной сестре. Поставила ногу ей на лицо и развернула к себе, чтобы видеть её глаза. Улыбалась при этом так злобно и безумно, что Ян засомневался в твёрдости её разума.       — Вот ты и оказалась подо мной, сестрица! — насмешливо бросила она и сильнее надавила ботинком на щёку княгини; судя по её отчаянному взгляду, боль она прекрасно чувствовала. — Боже, как я долго этого ждала! Вы с отцом никогда не верили в меня, но после твоей смерти я стану новой княгиней — неожиданный поворот, правда, сестричка? — Ярмила нагнулась ближе и хмыкнула. — Что, нечего сказать? Ах да, ведь некому будет поведать об успехах юной Катержины в недавних переговорах! Ведь и вся твоя свита погибнет… Но не переживай: твои успехи станут моими и будут оглашены на весь свет.       Что-то здесь не сходилось, подумал Ян. Откуда вдруг Ярмила возжелала власти? Конечно, по увиденным отрывкам он не мог ручаться за то, что изучил эту девочку досконально, но ему вовсе не показалось, что она из тех, кто стремится наверх всеми кровавыми и нечестными способами. Да, у них с сестрой были непростые отношения, далёкие от тепла и любви, но… Ярмила бы скорее выбрала беззаботную жизнь вдали от сестрицы с её законами и придирками и давно бы сбежала, что подходило ей гораздо больше этого жуткого восхождения на трон…       Внезапно Ян вспомнил про ведьму. Внимательно посмотрел на Ярмилу — с огненными глазами, безумной улыбкой и нездоровым румянцем — и невольно содрогнулся при мысли: а что, если всё это затея старой ведьмы? Уж ей-то понятно, почему хотелось отомстить княжеской свите за все набеги и обвинения. Но зачем же так подло, через юную неопытную душу?..       Стражники завернули тела в мешки и начали вытаскивать из комнаты. Ян разглядел, куда они их несли: в башню. Там, в темноте и одиночестве, Ярмила, видимо, и оставит их умирать…       Но не тут-то было. Следующая сцена — они уже в башне. Стражники разложили тела княжеской свиты и самой Катержины на полу той залы, где сейчас в реальности стояли они с Томашем. Ярмила вошла внутрь и щёлкнула пальцами. Вмиг вокруг послышалось дребезжащее карканье воронов. Но карканье не простое, а озлобленное, мерзкое, желавшее впиться в глотку своим криком. Ян очнулся только тогда, когда комнату наполнило чёрное вороново облако. В воздух взметнулись перья. Птицы, с красными глазами, острыми блестящими клювами, налетели на бедных обездвиженных людей и вонзились в их плоти. Ярмила стояла рядом и хохотала — безумно, громко. Ветер вокруг неё полыхал, разнося фиолетовое пламя. А вороны всё прилетали и прилетали…       Ян не мог смотреть на лица страдающих людей: их заживо пожирали птицы, расклёвывали кожу, органы, раздирали внутренности. А они даже не могли кричать — только стеклянные глаза, полные слёз, смотрели куда-то наверх, в надежде избавиться от страданий как можно скорее. В горле клубком каталась горькая тошнота. Они увидели почти весь процесс. Вороны обглодали тела до косточек и даже от скелетов, что смогли, откололи и унесли с собой. Страшная, жуткая смерть! От такой заклятого врага захочешь спасти, не то что родную сестру, даже если и ненавидишь её…       Вдруг, среди кровавого месива и застывшей тишины, которую разбавляло только тяжёлое сопение уставшей Ярмилы, раздался ясный и холодный голос Катержины. Он напугал всех.       — Что же ты наделала, сестра! — эхом отозвалось от стрельчатых потолков и каменных ниш. — Ты погубила не только нас, но и себя. Ты скормила наши тела заколдованным воронам и прокляла наши души, так что теперь мы нигде и никогда не найдём покой, покуда будем возвращаться в эту башню. А мы будем возвращаться сюда — снова и снова, как ты и завещала, и мстить несчастным людям. О, Ярмила, зачем?.. Зачем ты так измучила нас? За что? — лицо Ярмилы при этом исказилось до бледного и исхудалого, она вцепилась руками себе в волосы и попыталась их вырвать. — Ты продала свою душу этой ведьме взамен на все колдовские зелья и чары, которые нас погубили. Она просто обманула тебя! Надурила бедную девочку, втолкнула ей ненависть в душу, распалила до пожара её маленькую злость на сестру… Теперь же тебе никогда не видать счастья! Человек может жить бедно, бестолково, без любви к чтению или к сестре, — Катержина гулко и холодно усмехнулась, — но не может жить без души.       После этого от растерзанных тел поднялась чёрная волна перьев, обратилась в воронов, и с гулким карканьем они пронеслись мимо Ярмилы, исцарапав ей на лету лицо. На этом сцена обрывалась.       Перед глазами мелькнули смутные отрывки: Ярмила вернулась в родные земли, но там на неё смотрели отчуждённо, враждебно, не верили её рассказам, да она и сама не особо старалась подать их искусно и правильно. В конце концов, один из бывших советников её отца заподозрил неладное и съездил в Прагу. Там он щедро подкупил одного из тех стражников, что таскал тела свиты в башню, и тот ему всё выдал — даже слова Катержины успел захватить, потому что уходил самым последним. Советник вернулся, и начался короткий, жестокий суд над Ярмилой. Обвинения были серьёзнейшие: убийство княгини и связь с колдуньей. Но, казалось, даже казнь четвертованием не так измучила её, как слова сестры-призрака. Думалось, именно они уничтожили её ещё там, в башне — будто маленькое проклятие от самой Катержины… Колдунью же, кстати, нашли быстро и традиционно сожгли на костре — в назидание всем глупым женщинам, желавшим окунуться в мир магии.       На этом история заканчивалась. Картинки вокруг рассеялись в тумане, и вот Томаш и Ян снова оказались в зале — в окружении бледнолицей свиты и перед их княгиней. Теперь на этих людей они с Томашем глядели совсем иначе: пережить такую мучительную смерть — невыносимо! Лёд до сих пор грыз сердце, когда они вспоминали её…       Катержина выглядела задумчивой и ещё долго молчала — видно, что прошлое тоже увлекло её и непременно задело.       Первым заговорил Томаш:       — Значит, из-за проклятия сестры вы возвращаетесь сюда, в башню, а уже здесь не можете себя сдержать и убиваете людей?       — Не убиваем… — глухо ответила Катержина, и в её лице Ян разглядел боль и жалость. — Мы делаем их подобными себе.       — То есть призраками…       Катержина промолчала — даже показалось, что виновато потупила взгляд, но тут же поспешила объясниться и махнула рукой в сторону правой группки людей:       — Вон они — раньше были людьми! Теперь ничего не помнят… и той боли не помнят… — княгиня склонила голову набок и вздохнула. — Они свободны и больше не привязаны к хрупкой человеческой оболочке. И мы ничего не можем поделать с этим, ничего! — вдруг воскликнула она, сжала кулаки на подлокотниках и с лихорадочной болью посмотрела на них. — Мы замкнуты в этом круге, в этом вечном, проклятом Ярмилой цикле! Мы не осознаём, что делаем и для чего! Просыпаемся, только когда готов новый из нас… И никто, никто не может встать у нас на пути! Закройте окна и двери, даже на самые крепкие щеколды — и мы найдём вас снаружи, где бы вы ни были, притащим сюда и заставим открыть! А потом выклюем глаза и сделаем нашим! — Катержина не сдерживалась — уже кричала, вены на её висках вздулись, а по шее стекал пот. Даже в глазах сверкнуло колдовское, злое пламя — что в глазах у тех воронов, которые её сожрали. — И вы… даже вы не сумеете нас освободить! Пусть вы и сами уже не люди, но мы будем кружить по Праге и искать вас, а когда найдём… Пеняйте на себя сами.       Она произнесла это уже спокойнее, так чётко и холодно, что Яну захотелось сбежать отсюда навсегда и больше никогда с ней не связываться.       — Княгиня Катержина, мы вовсе не хотели вас разозлить. А уж тем более — спасать…       — Уходите! — расстроенно воскликнула женщина, перебив Томаша, скрестила руки на груди и отвернулась. — Не хочу вас больше видеть. Я удовлетворила не ваш интерес, а свою ностальгию — нечасто сюда заходят гости, способные попросить о моей истории… — она помолчала и взглянула на них уже холодно: — Вы всё ещё тут? Вам нужно особое приглашение?       Ян дёрнул Томаша за рукав и повёл в сторону выхода: да, они уже и правда не люди, но боль чувствуют, и если вороны захотят повторить обряд многовековой давности… Бр! Яна ещё потряхивало от увиденного. Между тем они резво сбежали по лестнице и без труда распахнули дверь. Видимо, вороны специально отодвигали щеколды на ночь, надеясь привлечь открытым входом поздних бродяг…       Свежий ветер немного остудил их разгорячённые и утомлённые головы. Они задыхались, как будто пробежали половину Праги, и теперь с вопросом поглядывали друг на друга.       — Ну, что думаешь? — хрипло спросил Ян. Томаш покачал головой.       — Пока не знаю… Нужно время. Идём домой — сегодня мы всё равно не сумеем ничего сделать.