Симфония пражской зимы

Есть любовь, похожая на дым: Если тесно ей — она дурманит, Дай ей волю — и её не станет… Быть как дым — но вечно молодым. Есть любовь, похожая на тень: Днём у ног лежит — тебе внимает, Ночью так неслышно обнимает… Быть как тень, но вместе ночь и день… И. Анненский ©

      Они шли назад по набережной — здесь хотя бы светили фонари. Чернильный город вокруг то ли дремал, то ли обманывал, раскатывая шелковистые шарики сумерек по узким улицам. Влтава шипела отражением искажённых звёзд (а ведь ночь сегодня была ясной — впервые за много дней!), воздух пропах водорослями, а холм Петршин на другой стороне мерцал колдовскими блуждающими огнями. Шли они молча, рядом с трамвайными путями. Каждый обдумывал увиденное. Ян не мог выкинуть из головы жестокую смерть княжеской свиты, а Томаша, наверное, угнетало такое количество неупокоенных, заколдованных душ, призванных убивать не по своей воле…       Когда вдалеке показался железнодорожный мост, по которому пронёсся ночной поезд с синими окошками, Ян заговорил первым:       — Чтобы решить эту загадку, мы должны всего-то не дать воронам вернуться в башню. Сделать это легко, а вот справиться с последствиями… — он выдохнул облачко пара и посмотрел на печально-задумчивого Томаша, надеясь, что тот подхватит его мысль и что-нибудь придумает, как обычно. Но напарник промолчал, будто и не услышал вовсе… Тревожно. Ян одёрнул себя: «Встань на его место! Он только что после болезни, кое-как пришёл в себя, а ты что-то требуешь от него… Лучше подумай сам! Да и блуждание по прошлому княгини, верно, его сильно огорчило. Когда мы встречались с неупокоенными душами, он всегда с особым рвением старался им помочь и сопереживал их судьбам. А здесь их столько! Человек двадцать или тридцать… Конечно, ему тяжело».       Тогда Ян начал перебирать в голове факты и постарался выстроить логическую цепочку — всё-таки когда-то давно он был хорош в технических науках! Преподаватели даже говорили, что у него ясная голова на плечах и он так же, как в музыканты, мог без проблем уйти в какие-нибудь математики. Правда, тут же усмехнулся: как же так в его жизни умение решать мистические загадки связалось с логикой? Порой в этих историях она просто отсутствовала… Но в любом случае нужно расписать, как в школьной задачке по физике, что дано и что требуется найти.       «Итак, у нас есть группа заколдованных воронов, которые возвращаются в башню, принимают человеческий вид и ждут своих жертв. Контролировать они себя не могут, согласно проклятию, и убивают сразу же. Иного способа упокоить их души, кроме как не дать им вернуться в башню, нет. Даже сама Катержина это сказала. При этом имеем серьёзное условие: если закрываем все ходы и выходы, вороны находят нас, неважно, уедем мы отсюда навсегда или нет. Итого, вопрос: существует ли такое место, в котором мы сможем скрыться от воронов? Которое бы скрывало не столько физически, сколько… с помощью потусторонних сил?»       Он начал перебирать в уме всё, что знал о мистической Праге. Даже припомнил странное зеркальце, которое дал им смотритель сокровищницы, но пока что оно никуда не годилось и не показало ничего толкового за все эти дни. А золотой колодец… Да ну, там они всего лишь нашли золото, которое обменяли призраку служанки на гору денег.       Стоп, служанка!.. Ян напрягся, поморщился и постарался вспомнить её слова. Она говорила… что-то о скрытном месте. Якобы колодец может спрятать их от кого угодно. И ещё что-то про смелость... Только самые смелые могут найти этот колодец? Похоже на правду: ведь искатели золота чаще всего авантюрны и даже немного безумны. Уж этот барьер они точно проходили! А если они спрячутся там от воронов… поможет ли им это?       Хорошо, попробуем разобраться, так ли смелы вороны. В чём-то они похожи на сердитых львов из первого задания: когда у них забирают что-то ценное, они выходят из себя, злятся и чувствуют лишь ненависть. Воронов будет подгонять не только желание найти «преступника» и вернуться в башню, но и страх: страх оказаться без прежней силы, прервать заклятый круг, начало которому дала несчастная Ярмила. И ни капельки смелости.       Яна так захватила эта идея, что он тут же, прямо на улице, развернул Томаша за плечи и выпалил всё на одном дыхании. Лицо напарника, поначалу такое задумчивое и отрешённое, вдруг наполнилось вниманием и радостью.       — Как-то так! — завершил свою речь взволнованный и распалившийся Ян и поглубже вдохнул — совсем забыл о дыхании, пока говорил. Он всё ещё держал Томаша за плечи и не хотел его отпускать. Напарник смотрел на него изумлённо и с долей восхищения. — Что думаешь?       — Думаю, что ты огромный молодец. Я совсем пропустил слова служанки мимо ушей — у меня тогда жутко стучали зубы от холода… А ты вспомнил! Это и правда отличный вариант. Больше у нас и нет, честно говоря… — Томаш положил ладонь поверх его руки и улыбнулся. — Прости, я что-то опять расклеился. До сих пор меня задевают истории других неупокоенных душ. А здесь их ещё так много… Впредь обещаю быть сдержаннее.       — Тебе необязательно быть таким, — теперь уже улыбался Ян и зачем-то дотронулся до его щеки пальцами. — Это твои чувства, и они не должны быть какими-то определёнными, строго выверенными… Пусть будут, какими ты хочешь: неидеальными, зато искренними.       И сам удивился, что сказал такое вслух. Пальцы вдруг обожгло стыдом: они совсем не заслуживали прикосновений к Томашу… Ян быстро убрал руки за спину. Томаш же глядел на него по-настоящему восторженно и… о нет. Ян содрогнулся от боли. Для такой эмоции у него было только одно определение. И оно в точности повторяло то, как смотрел на него, когда-то очень давно, влюблённый в него беспамятства Матиаш…       — Спасибо, Ян, — голос ласкал и обволакивал, как тёплое, нежное облако. — Ты понимаешь меня лучше кого-либо…       Ян поскорее двинулся вперёд, чтобы отогнать наваждение и близость Томаша. А то ещё, не дай Бог, захочет дотронуться до него, и тогда…              Подготовка заняла мало времени: собрать тёплые вещи, промыть термос от пыли, нарезать толстенных бутербродов. Затем отоспаться — всё равно самое действо ожидало их ближе к темноте. Вышли они опять пораньше — чтобы успеть до закрытия касс. Перед этим наведались к дому с золотым колодцем.       Когда они пришли туда впервые, он показался им заброшенным и одиноким. Теперь же верхние этажи неожиданно гудели от постояльцев отеля — который и должен был там находиться. Но неприметная дверца с рыхлыми ступенями, ведущими вниз, в подвал, всё ещё оставалась на месте. И, догадывался Ян, не всем людям она была видна.       Тогда они с Томашем быстренько добежали до Мостовой башни и купили билеты у весьма озадаченной кассирши. Чтобы не вызвать подозрений, Ян чарующе улыбнулся и небрежно пояснил, что они с другом желают поступить на архитектурный факультет и заранее готовятся к экзаменам, тщательно инспектируя старые достопримечательности Праги — ведь как лучше поймёшь архитектуру, если не вживую? Кассирша им даже поверила и коротко, понимающе улыбнулась, когда подавала отпечатанные свежие билетики.       По традиции, они дождались, когда уйдёт сторож, на верхушке башни, потом спустились по лестнице и прошлись по каждой комнате — закрывали старые ставни, двери, затыкали даже самые мелкие щели тряпицами. Выход наверх тоже заперли, хотя сторож этого не делал — видимо, что-то знал. Может быть, священное предание о призраках-воронах передавалось среди местных сторожей, как рабочая байка, и не находилось смельчака, чтобы её опровергнуть? Или находились — но только уже их трупы… И хотя такое смешно было слышать в двадцатом веке, Ян знал о подобных предрассудках не понаслышке: музыканты — народ суеверный…       В общем, они перекрыли все дверцы и даже потайные лазейки наглухо. Томаш ловко орудовал проволокой, сворачивая её под нужные замки, и механизмы податливо щёлкали под его руками. Если бы княжеская свита обратилась в людей, они бы смогли как-то взломать неугодные двери. Но они были всего лишь птицами — не такими сильными и могущественными, по крайней мере, против стальных или железных дверей. А в людей они превращались, как только переступали порог башни…       За час до полуночи они закончили. Всё проверили и наконец спустились к главному выходу. Томашу пришлось повозиться: сначала открыть, потом снова закрыть дверь. Свежий воздух показался спасением после затхлых старых комнат башни. Они рванули к дому с колодцем и спешно спустились в его влажный, прохладный подвал. Ян запер дверь и разжёг огонь на факелах вокруг, а Томаш осторожно подошёл к колодцу. Вода больше не блестела — они догадывались об этом. Легенда разрешилась, так зачем же напрасно одаривать авантюристов золотом? Пускай себе ныряют хоть на самое дно, к тому же оно теперь безопасно!       — Нам всего лишь нужно переждать одну ночь… — тихо промолвил Томаш, присаживаясь рядом на расстеленное старое покрывало, прихваченное из дома. Ян подал термос ему и накрыл пледом — вот кому сейчас точно было лишне простывать во второй раз.       — Ага. А если вороны вдруг выломают дверь — в чём я очень сомневаюсь, то будем отбиваться факелами, — усмехнулся Ян — и впервые не ощутил никакой тревоги, хотя вот именно сейчас ситуация была опасной. Странно: теперь Томаш заряжался его спокойствием, как фонарик, питающийся от батарейки. А совсем недавно всё было наоборот…       — Расскажи мне что-нибудь, Томаш, — попросил Ян и внимательно на него посмотрел. — Что-нибудь прекрасное из твоего прошлого… О путешествиях или учёбе. А потом расскажу я — если, конечно, тебе ещё не надоела моя скучная музыкальная жизнь…       Этим он надеялся отвлечь напряжённого Томаша от напрасных мыслей и сомнений. Ян знал ту тревогу, что с каждым часом нарастала в душе напарника — колкая, ледяная, омерзительная… такая же, как у него. А что может быть проще и убедительнее, чем тёплые пустяковые разговоры о ностальгическом прошлом?       Томаш мгновенно оживился, и слова полились из него легко и воздушно, будто он задолго готовил рассказ и интересные моменты, хотя Ян знал точно: нет, это всё налету. Вот что значило попросить человека рассказать о том лучшем, что было у него в прошлом, о том времени, которое он считал золотым. И страшно, и смешно, что у юноши двадцати лет такое время только было, осталось навсегда позади, а вовсе не равнялось настоящей жизни…       В какой-то момент рассказ слышимо разбавили оглушительные, пронзительные крики воронов. Томаш остановился на мгновение, но тут же продолжил: пока он говорил, карканье их не касалось. А говорил он много: о своём детстве, проведённом вдали от центра Праги, в их семейном загородном доме, где дышалось привольно и хорошо и туманные крючковатые леса были для ребёнка лучше, чем пыльные узкие дороги. До десяти лет его навещали домашние учителя, потом родители решили перевезти его обратно в город и отдать в богатый модный пансион, где он уже учился до своих шестнадцати лет. «Место, как бы сейчас сказали, попсовое, но всё-таки утомительно-скучное и выхолощенное, — с усмешкой добавил Томаш. — Там учились сплошь все отпрыски богатых и знатных семей. Я вовремя примкнул к одной компании, чтобы… сам понимаешь, как это бывает у таких детишек. Но следовать местным порядкам и традициям было о-очень нудно. Нас будто готовили в Букингемский дворец, а не просиживать места в отцовских конторках по блату!» Манеры, изучение этикета и даже стиля, каждый приём пищи — всё равно что великолепная трапеза. Некоторых мальчишек коробили обязательные занятия на музыкальных инструментах, а вот Томаш занимался на них с радостью.       — Ещё в нашем загородном доме я обожал бездумно бренчать на старом пианино. Всё-таки не мог не повторять за гениальной сестрицей… А в пансионе даже наслаждался этими уроками! — Томаш на секунду закрыл глаза и сладостно улыбнулся. Ян хорошо представил его, растрёпанного и шестнадцатилетнего, ещё с коротким ёжиком на голове, играющим в красивом музыкальном классе на роскошном чёрном рояле!       Между тем тревога, сковавшая сердце невидимой цепью, до сих пор не отпускала. Вороны всё ещё кружили и искали их, но в их карканье уже проступала паника: до рассвета оставались короткие часы. Они пролетят, как звёзды на ломком утреннем небе, а ведь Ян ещё не начал рассказывать о себе и даже не распаковал заготовленные бутерброды!       Но когда пришла его очередь, он растерялся. Томаш уже с аппетитом поедал ветчину и ждал его слов. Злобное карканье сгущало тишину подвала мерзким отравленным воздухом и грозило затушить факелы. Ян поторопился говорить: казалось, только их слова, будто огонь, отпугивали теневых тварей, пожирающих свет.       Ему было сложно придумать что-то ещё — ведь, казалось, он всего себя исторг ещё тем вечером, когда раскрыл свой семейный альбом и поведал краткую историю. Но внезапно нашлись мелочи — короткие мгновения, забытые кадры, запечатлённые в голове, вкусы и запахи — о которых он даже и не мог упомянуть в таком большом рассказе. Про друзей — Матиаша и Хелену — он говорил много, но без упоминания их дальнейших непростых отношений…       Ведь в его жизни тоже были золотые времена, хотя тогда он думал, что они полны страданий и мучений: путешествия в другие страны, поглощение новых, привлекательных знаний, обучение на органе, волнующий опыт первых выступлений. Только потом Ян осознал: говорил он с наслаждением и даже воодушевлённо. Томаш был преданным слушателем. Что-то прозрачное, нежное, близкое витало в предрассветных часах. Ян чувствовал, как оно обвивалось кольцами вокруг них и притягивало, притягивало… Бесспорно, до сих пор они уже считали друг друга не чужими. Но именно в ту ночь, объятые одинаковым страхом, которого ни один из них не стыдился, они накрепко связали свои сердца цепями: тяжёлыми, горькими и желанными.       А может быть, Яну всё это только показалось…       Томаш задремал на час-два, привалившись к нему на плечо. Он всё ещё был ослаблен после болезни. Ян остался наедине с галдящими воронами — те кружили по городу, в отчаянии и страхе. Их крики настигали даже здесь, сквозь толстые каменные стены, и то удалялись, то наваливались, будто грозовая волна перед падением. Но всё же он заснул; хотя потом ругал себя за опрометчивость: как будто надеялся, что спас бы Томаша, если бы отгонял воронов горящими факелами!       Когда они оба проснулись, часы показывали семь утра. Как по будильнику, пора на работу! И главное — тиски, зажавшие сердце в тревожном тумане, вдруг разомкнулись. Снаружи — относительная тишина. Дребезжание колёс тележек, на которых торговцы развозили свежие фрукты и овощи на рынки, простуженные голоса прохожих, спешащих в офисы, бряканье посуды наверху, в отеле, где готовились к завтраку. И никакого карканья.       — Получилось! — восторженно прошептал Томаш и схватил его за руку. В зелёных глазах промелькнула воспалённая радость, а щёки лихорадочно вспыхнули. Ян забеспокоился и приложил ладонь к его лбу. «Так и знал, это была плохая идея! Снова горячий!» — ругал себя мысленно, как только мог, и с тяжёлым вздохом начал собирать их вещи и помог Томашу встать.       — Получилось-то получилось, только ты опять, кажется, заболел… — мрачно говорил Ян, запихивая плед в рюкзак и совершенно не испытывая радости по поводу завершённого задания. Томаш ласково ему улыбнулся.       — Может, немного устал… Не вини себя, дай мне день, и я буду прежним. Но, Ян, — он потянул его за рукав, — у нас ведь и правда вышло, ты это понимаешь? И всё благодаря тебе! Я горжусь твоей сообразительностью, а ведь ты совсем недавно в этом варишься, и… я понимаю твои чувства, иногда где-то бывает даже страшно. Именно поэтому ты молодец.       Ян наконец закрыл сумку и повернулся к нему. Томаш опять смотрел на него так… «Нет, невыносимо! Просто жар, бред, бессонница или что там ещё может быть. Он же просто болеет! Всё выдумки и чушь, и если не его, то твоего, Ян, больного разума фантазии», — надеялся уколоть себя этими мыслями, но только разбередил какие-то старые раны, прятавшие слишком острые и терпкие чувства.       Он оставил реплику Томаша без ответа — так лучше. Они затушили факелы и вышли из подвала. Тусклые сливочные сумерки резанули по глазам. Так странно было идти по пустому городу, который ещё ночью атаковали десятки злобных воронов. А сегодня — ни одной чёрной птицы, лишь белёсые, как призраки, чайки жалобно кричали вдалеке, да серые голубки ворковали на булыжниках. И в сердце — легко, свободно и даже празднично.       Дома они сразу же открыли книгу и убедились, что страницы наполнились абзацами. Бегло прочитали написанное: безликий «автор» поздравлял их с успехом и предупреждал, что новое задание будет совсем скоро. Ян погнал Томаша в кровать и напоил его чаем. Как и надеялся, другу требовались лишь сон и покой — вся ночь на ногах и в холодном подвале дала о себе знать и вспыхнула в его теле жаром. Вечером Томашу стало гораздо лучше.       Ян готовил ужин в одиночестве. Почему-то после успешной миссии его съедали тоска и грусть — две несчастные подруги, всегда идущие рука об руку. Почему-то зверски хотелось окунуться во что-нибудь горькое — в свои воспоминания, например… Сходить в Вышеградский парк и обжигаться на каждом шагу от призраков прошлого. А те будут колоть, тыкать, кусать и пренебрежительно смеяться, напоминая: когда-то здесь ты был счастлив!       Всё-таки зря они остановились в Вышеградском районе, очень зря!       Ян едва не позволил себе утонуть в этих мыслях и раствориться в них, будто в кислоте, как на подоконник брякнуло что-то увесистое. Грохот так напугал его, что всю грусть как рукой сняло! Он выглянул в окно: на покатом карнизе кое-как удерживался массивный конверт, внутри которого лежало вряд ли только письмо. Неужели соседи выронили? Ян прислушался, затем открыл окно и высунулся наружу. Было тихо. Может, взять письмо и отнести наверх? Ян так и решил сделать, взял конверт, но остановился на пороге кухни: там значились их с Томашем имена.       Тогда он вскрыл его, и там помимо бумаги прощупался выпуклый предмет. Сначала Ян достал письмо. Все буквы на нём были отпечатаны на машинке — так потёрто и расплывчато принтеры не печатали. Затем встряхнул конверт, и оттуда выпало… странное ожерелье. Из угловатых зелёных минералов, нанизанных на цепочку. И украшением не назовёшь — слишком крупные и грубые камни, и подвеской не сделаешь — безвкусно. Ян вернулся к письму.       «Я, княгиня Катержина, и моя свита благодарим вас, Томаш и Ян, за то, что вы помогли нашим душам упокоиться, хотя мы вели себя с вами невежливо и даже угрожали. Вы сделали всё верно. Нам даже интересно, где же вы нашли такое место, в котором мы не смогли вас найти… В любом случае, мы печатаем это на сломанной машинке все вместе, будучи воронами — совсем скоро станем обычными птицами, а наши души наконец обретут покой… В благодарность мы хотим подарить вам это ожерелье — оно передавалось как сокровище в моей семье и, по преданиям, обладает неким магическим эффектом. Возможно, в вашей истории оно пригодится»       Ян улыбнулся и оставил письмо вместе с ожерельем на столе — чтобы посмотрел Томаш, как встанет. Теперь он и сам немного понимал его: в сердце затеплилась давно забытая надежда, как только он представил, что несчастная свита теперь свободна — уже навсегда. Он всё ещё не знал, как в точности ощущалось это упокоение: будто вырываешься из оков или выходишь из туманного столетнего забытья, но почувствовал, какое же облегчение получит Томаш, когда разгадает свою историю и покинет его… и как будет разбит он сам. Всё к этому шло. Увы, Ян не в силах переписать этот финал. Останется только… разве что дрянной сборник его органной музыки, которой он будет до старости бередить себе сердце, вспоминая Томаша и то, как он напрасно взломал его сердце — ведь у него были готовы отмычки от любых дверей, даже и таких сложных…       Ян очнулся и открыл глаза. Со стыдом понял, что расплакался: мысли его всё равно что едкое убийственное болото. И он кое-как вынырнул из него, стирая ядовитые дорожки по щекам.       Неужто наконец признал? Ян нервозно фыркнул и прошёлся по кухне. Чем старше он становился, тем прозаичнее и глупее становилось для него понятие любви. Есть только желания, одни бесконечные желания двух людей, и не более того! И ещё старая кондовая схема, по которой развивается привязанность, с девушкой или с парнем… Он столько лет шёл по ней, ощущая лишь тошноту и скрежет на зубах, а теперь остановился как вкопанный и не знал, что делать — сегодня всё не так, всё запутанно! И одновременно до болезненности так просто…       Он вздохнул и решил окончательно, что не будет копаться в самом себе. В Томаше. В чувствах. В том, что звалось соединением этих трёх компонентов в одно — дикое и пожирающее. Разве случается большая любовь за несколько недель? Разве можно узнать другого человека так подробно и проникнуться им? Разве его симпатия не грозила человеку провалом?       И разве… разве интересовали его все эти вопросы, на которые он, откровенно говоря, наплевал ещё очень давно?       Ян знал одно точно: он поможет Томашу достичь желанного упокоения. Даже если это обесцветит его жизнь навсегда. А что случится между этими событиями — пусть станет яркой историей.              Томаш не заболел — к большому счастью. Вечером они вместе прочли письмо от свиты воронов ещё раз и внимательно пригляделись к ожерелью. Как только его не крутил и не трогал Томаш, даже попробовал на зуб! Но ничего толком сказать не мог — камни не самые дорогие, по крайней мере, на сегодня, а магические свойства… пока трудно догадаться, как их оттуда извлечь, а хитрая Катержина об этом не упомянула. Но Томаш выглядел счастливым и обнадёживающе заверил: в своё время ожерелье им поможет! А теперь можно немного расслабиться — до следующего задания…       Ян был в этом не уверен. И, потакая своей неуверенности, решил устроить себе мучительную прогулку по прошлому. По его ветхим домам с рассеянными воспоминаниями, по его заброшенным садам с треснувшими статуями, повторявшими в точности эпизоды его юности, и по барочным церквям, где наверху, в пучке из стрельчатых узоров, ладана и витражных отблесков, зрела его сомнительная творческая личность…       На следующий день Ян отправился в Вышеградскую Базилику, сославшись на то, что хотел бы потренироваться — если, конечно, его не выгонят с первым аккордом на органе. Отчасти это было правдой: даже прикосновение к старинному органу порадовало бы Яна. Но он понимал, что шансы его невелики. Даже в своё время, когда он мог приходить сюда и тренироваться, сторожи всегда бдительно проверяли его документы и исподтишка наблюдали, как он обращается со старым инструментом.       На деле же юноша хотел просто побыть наедине со своими горькими мыслями. Может, вспомнить нечто такое, важное, ставшее для него точкой невозврата… Первая была уже пройдена — это сам Вышеградский парк, в котором они с Матиашем целовались на убой. Он даже взял с собой блокнот — по-хорошему, за все эти дни он описал в музыке только несчастный поход к колодцу. Получилось муторно, грузно и невесело, как и та неделя, когда Томаш болел. Но дальше случилась история княгини Катержины — вот уж где полно страсти! Однако почему-то всё это меркло на фоне того, что понял сам Ян — а он вдруг понял всё с болезненной остротой…       Он надеялся, что тишина церковных сводов поможет ему сосредоточиться. Ноябрь давно перевалил за свою половину, на Прагу уже дышала своевольная зима: деревья в парке облысели и почернели, земля рыжела перепревшими листьями и травой, а мрачновато-жёлтый оттенок, сепия, пролился на весь город целиком. В тот день некстати разбушевался ветер, и тем сильнее хотелось свернуть с пути и скрыться в уютном нутре кафе. Но Ян взбирался наверх — гравийными тропами и лиственными дорожками, и продрог до нитки. И вот, наконец, Базилика — фасад да две ажурные башенки. Он скорее забежал внутрь.       Когда тяжёлая дверь за ним захлопнулась, ветер, словно воющий преследователь, потерял его след и затих. Ян прошёл вперёд, до скамеек в боковом нефе, и сел там. В Базилике было пусто, зато тепло и светло. Подрумяненные позолотой стены с фресками и сценами делали её похожей на чей-то огромный, уютный дом. Ни мрачного камня, ни печальных статуй, ни массивных безрадостных подсвечников. Всё вокруг поблёскивало надеждой и спасением, даже распятие на алтаре впереди. Ян вздохнул и закрыл глаза. Пахло, как и прежде, когда он здесь выступал — воском и лилиями. Кажется, как давно это было!.. А если вдуматься — всего лишь пару лет назад…              — Боже, какой ужас! — запричитал Ян и уполз к краю кровати, набросив на себя одеяло, как античную тогу. — Нет, ты больше никогда не заставишь меня заниматься этим, слышишь? Это отвратительно, я теперь неделю за рояль не сяду!       Матиаш, красный, виноватый и вспотевший, всё пытался подобраться к нему, чтобы приобнять и успокоить, но юркий обиженный Ян, казалось, не так-то уж и пострадал, как говорил сам, и ловко катался от него по всей кровати.       — Ну прости меня, пожалуйста! — Матиаш сполз на пол и сел перед ним на колени. — Я… я… для меня ведь это тоже впервые! И… я вовсе не хотел сделать тебе больно.       Ян не спешил отвечать и только сложил руки на груди. Горделиво-обиженно вздёрнул подбородок. Прищурил глаза для особенно изнурительного взгляда. Сейчас он мог только полулежать на подушках, но если бы сумел полноценно сесть, поза бы вышла ещё более эффектной!       Матиаш совсем расстроился, когда не услышал его ответа, и сложил ладони вместе. Глаза наполнились страхом, разогретые щёки побледнели, а губы задрожали. Яна даже неприятно передёрнуло от того, как серьёзно его дружок относился к разыгранной сценке. «О боже, чувствую себя мерзавцем… Ладно, чёрт с тобой!» — решил он и уже хотел было заговорить, как Матиаш прильнул к его ладони и страстно-страстно, торопливо зашептал:       — Прости меня, Ян, прости! Я сделаю что угодно, только позволь мне быть с тобой, иначе я не смогу…       — Ну всё-всё! Перестань! — Ян обхватил его лицо ладонями и наклонился ближе. В глазах Матиаша уже опасно заблестели слёзы. — Я не обиделся, просто мне не понравилось быть снизу, вот и всё. Давай теперь там будешь ты.       — Что угодно, Ян, что угодно! — радостно воскликнул Матиаш и исцеловал его ладонь до пульсирующих огоньков. — Только бы ты был доволен…       В сердце Яна шевельнулась нежность. Как же всё-таки был невинен и чист душой его Матиаш, как неподдельно ласков с ним и открыт! Эту всю комедию Ян, конечно, разыграл только каприза ради, не так уж ему было больно… Даже наоборот: Матиаш оказался хоть и неопытным, но неторопливым любовником. Он полчаса сдерживался и всецело ласкал лишь Яна, прежде чем сорваться и с глухим сладким стоном войти в него. Стоило бы даже похвалить его за выдержку и медленный темп — Ян читал, у подростков бывало всё гораздо быстрее. Однако натура взяла своё: Ян хотел быть сверху и точка. Лишь собственные желания кружили ему голову.       — Ну ладно-ладно… — успокаивающе прошептал он в чёрную макушку. — Теперь всё хорошо… — говорил, а сам опускался поцелуями по его щеке. Затем нашёл его губы и долго, играючи их ласкал. Матиаш припал к краю кровати и подставлял своё лицо его ласкам — так преданно и влюблённо, что Яну опять стало совестно. Тогда он потянул Матиаша за руку, пододвинулся и уложил его рядом с собой. Затем откинул одеяло и навис сверху.       — У нас же ещё есть время? — Ян лукаво улыбнулся, провёл рукой вниз по его животу и поймал судорожный выдох с губ своим ртом.       — Д-да… — прошептал Матиаш, прижимая его за затылок к себе ближе. — У нас есть всё время мира…       Ян со звериной скоростью перевернул его, нашарил зарытую в одеяле пачку презервативов и… пожалуй, был далеко не так нежен, как Матиаш.       — Чёрт! Мы опаздываем! — опять причитал Ян и теперь уже носился по комнате, натягивая на себя джинсы и одновременно протирая мокрые волосы полотенцем. — Хелена с нас шкуру спустит! Мы ведь обещали её поддержать. А ты говорил: всё время мира да всё время мира! Мы часа четыре из кровати не вылезали…       — Ну прости, Ян, прости, — морщась от любого прикосновения пятой точки к чему-либо, Матиаш присел на кровати и потянулся к своей кофте. — Но согласись: мы хорошо провели время.       Ян покосился в сторону Матиаша и увидел его влюблённый, честный взгляд и ласковую улыбку. И он даже не пожаловался на свои ощущения после секса! А ведь Ян… не сказать, что щадил его. Теперь это пульсировало лишь стыдом в груди. Он поскорее отвернулся и тихо буркнул:       — Да, вполне неплохо…       — Это ведь было впервые для тебя? — Матиаш подошёл к нему сзади и обнял за плечи. Поцелуи щекотливо рассыпались по шее, и Ян опять ощутил жжение ниже пояса. Ох уж эта юность!       — Ага… — Ян тяжко выдохнул, когда губы Матиаша опустились между лопатками — зря он сначала не надел кофту! — Я был совсем зачуханным ботаником. Даже не думал, как это здорово… Матиаш! — простонал недовольно, но при этом вызывающе, когда возлюбленный прошёлся жгучими поцелуями по всему позвоночнику и ниже, а ладонью добрался до паха и крепко сжал его сквозь ткань. — Т-ты чего… творишь, дурак? Я же… я… А-ах! — оказалось, много для удовлетворения Яну и не нужно было: едва пальцы пробрались за пояс, он сладко излился и расслабленно присел на плечо Матиаша. Тот лукаво улыбнулся, сдёрнул с него джинсы до колен и развернул перед собой.       Таких умелых движений Ян от него не ожидал и чуть не задохнулся, заново собирая остатки разума.       К Хелене они безбожно опоздали и прибежали красные, запыхавшиеся и с такими довольными лицами, будто слово «секс» было написано жирным маркером на их лбах. Подруга ждала их в одной забегаловке в центре Праги, куда её пригласил новый парень — Йозеф, если Ян правильно запомнил. Она любила устраивать такие встречи — в качестве второго свидания, чтобы не было страшно, а заодно услышать мнение своих друзей. Частенько они вовремя распознавали мутных типов и советовали ей держаться от них подальше. А уж зачем Хелена с таким отчаянием искала себе парня и всякий раз попадала в приключения — понятно и непонятно одновременно.       Она долго пронизывала их ненавидящим взглядом. За столиком она сидела одна, но второе пальто — видимо, Йозефово, висело здесь же. Потом долго ругалась и кричала. Затем приметила их счастливые мечтательные лица и взъярилась ещё больше:       — Так вы ещё и баб где-то отхватили, ну молодцы! Пока я тут сижу, мучаюсь с этим… — она фыркнула и кивнула в сторону касс, где среди прочих сразу выделялся черноволосый изящный парнишка в клетчатой рубашке. Ян пригляделся к нему и тут же злорадно усмехнулся.       — Зачем же ты тогда сидишь с ним, раз мучаешься? Просто ушла бы да и всё… К тому же, этот мало чем отличается от всех твоих прошлых. Что за одинаковый типаж ты выбираешь среди парней? Почему они все так похожи… — Ян задумался, и вдруг его осенило гениальным сравнением, — на Матиаша, точно! Ну вылитый он, сравни! — Ян ткнул в рядом сидящего друга и затем в Йозефа, как раз в тот момент развернувшегося к ним. — Почему бы тебе тогда не начать встречаться с Матиашем? Он уж точно приличный малый, не станет ломиться к тебе в полночь, как твой бывший…       Матиаш смутился, Хелена же побледнела. Затем яростно взглянула на Яна и медленно отчеканила:       — Ты что, совсем рехнулся?.. — Ян вздрогнул и весь подобрался. Впервые он видел Хелену такой: с холодной, убийственной ненавистью в глазах и крепко сжатыми пальцами, готовыми ринуться к его горлу через весь столик. В тот момент — он это знал — она его презирала и хотела бы растерзать на куски. Но что он сказал? Что такого оскорбительного?.. На его вкус, иногда он подшучивал над ней обиднее, чем сейчас…       Ян так опешил, так испугался клокочущей ярости внутри маленькой, хрупкой Хелены, что не сумел ничего ответить. Быть беде, если бы вовремя не встрял Матиаш:       — Хелена, ты уж прости его — он сегодня немного дурной. Не каждый день становишься мужчиной! Впервые у него это случилось только в шестнадцать лет, так что представь, как долго он терпел, и сжалься над беднягой… — Ян сгорел со стыда и хотел было возразить — хотя возражать было нечем, но под столом Матиаш крепко сжал его ладонь и многозначительно наступил на ногу. Хелены при этом он тоже дотронулся и ласково погладил её руку.       Девушка мгновенно отошла, встряхнулась и даже рассмеялась словам двоюродного брата, как только их поняла. В её взгляде Ян больше не видел прежней колючей ненависти — лишь глубокое смущение и неловкость.       — Серьёзно? Ян всё это время был девственником? — воскликнула она и расхохоталась. — Тогда всё понятно… Ну что ж, давайте поздравим Яна с этим великолепным днём!       Она подняла картонный стаканчик с морсом, и Матиаш ей отсалютовал. Ян же, красный до последнего кончика волос, ещё долго пыжился на них, а особенно — на Матиаша. Когда Хелена отвлеклась на Йозефа, вернувшегося с подносом, он наклонился к другу и прошептал: «Завтра ты не встанешь, обещаю». А обещания он исполнял ревностно.       Кстати, с тем парнем Хелена долго не встречалась — тот оказался страшным занудой…