Симфония пражской зимы

Что ты бродишь, неприкаянный,

Что глядишь ты не дыша?

Верно понял: крепко спаяна

На двоих одна душа.

Будешь, будешь мной утешенным,

Как не снилось никому,

А обидишь словом бешеным —

Станет больно самому.

А. Ахматова ©

      Ян очнулся и подскочил на скамейке. Надо же, задремал прямо в церкви! И приснился какой-то бред… Почему именно тот вечер? Ян протёр лицо ладонями и задумался. Ничего серьёзного там не произошло, кроме перепалки с Хеленой, конечно… Неловко вышло. Он подумал ещё немного — теперь-то времени у него было полно. К тому же, ума с тех пор, он надеялся, прибавилось…       Может быть, этот эпизод вспомнился ему не просто так? Может быть, он был словно олицетворением, обобщением всех тех сложных отношений, в которые втянулись они все? Здесь налицо всё: и эгоистичность юного Яна, пользовавшегося любовью Матиаша, как абонементом в спортзал, и трогательная, болезненная влюблённость Хелены в своего двоюродного брата, которую она всю жизнь прятала в таких тёмных уголках сердца, что вырвалась она только вместе с ненавистью, и, наконец, сам Матиаш — преданный Яну, как монах — своему культу.       И как сам Ян издевался над ними, боже!.. Его обдавал жгучий, невыносимый стыд за те слова и поступки. Он был глуп, глух и бесчувственен, а его жертвами стали самые открытые и прекрасные люди, которые не должны были достаться ему, никогда! Ян бессильно рухнул обратно на скамью и спрятал горячее лицо в ладони. Сердце болело — всё ещё болело — за обманутую любовь Матиаша и ополовиненную душу Хелены. Он знал, что виноват во всех их бедах.       И вдруг — из залы послышались голоса! Ян вздрогнул и резко поднялся. Хоть ему и показалось, что вечером сюда вообще никто не зайдёт, любители всё-таки нашлись. А может, настало время мессы?.. Ян совсем об этом забыл! Тогда не выйдет у него подумать в одиночестве или даже попробовать сыграть на органе. Он уже застёгивал пуговицы на пальто, как вдруг услышал голоса близко и совсем чётко, прислушался и замер на месте. Вместе с холодком по спине пришло осознание: это их с Матиашем голоса!       Сердце стучало где-то в голове. Ян, задыхаясь, выбежал к галерее и припал к одной из колонн. Сначала вглядывался в сумрак церкви, в мелькающие свечные алтари и дребезжащие тени от ангелов. Глаза долго не могли привыкнуть, но всё же отыскали две фигуры в центре пустого зала. Ян опешил и даже напугался. Затем вспомнил, что нечто похожее они с Томашем видели в Бальной зале. Ведь могли же и другие места хранить отпечаток истории? Правда, к чему такому грандиозному месту, как церковь, хранить его, Яна, историю, да ещё и самый позорный её отрезок? Он уже догадался — с хлёсткой болью, тяжким стыдом и ворохом сожалений, что именно сейчас увидит…       В тот вечер Ян закончил свой самый сложный и изнурительный концерт. Изнурительным он был из-за капризности старого органа, который иногда звучал не совсем так, как того хотел исполнитель, а тяжёлым — из-за продолжительной и серьёзной программы. Ян впервые играл так долго и так проникновенно. Он был доволен собой, хотя чувствовал, что совершенно выпотрошен, обезвожен и пуст внутри. В такие моменты он желал лишь одного: спрятаться в панцирь одиночества и накопить энергии. Никого не подпускать к своему израненному, уязвимому сердцу.       Но один зритель всегда ждал его после всех концертов — час, два, три, если понадобится, всю вечность. Ян устало вышел из подсобки, перекинув плащ через плечо, и в упор посмотрел на Матиаша. Тот сидел на первой скамье, стиснув кулаки, и глядел перед собой тускло, безразлично, совершенно угрюмо. Когда же его голубые глаза отыскали Яна, то сразу зажглись жизнью. Яна это уже порядком раздражало — такая слепая преданность, такая удушающая любовь!.. Он хотел провести вечер в одиночестве, а Матиаш грозился всё испортить.       — Привет! Ты сегодня был великолепен! — скрипач подошёл к нему и восторженно улыбнулся. Ян не ощутил никакой нежности в сердце — только раздражение. Сколько лет уже Матиаш вот так дожидался его после концертов, подобно больной собаке?.. И если бы Яну надоело только это — нет, дело было вовсе не в этих встречах…       — Зачем ты меня ждал? Я же говорил тебе, что отправлюсь домой поздно, пойду один, — Ян раздражённо скинул его руку со своего плеча и посмотрел в упор — жёстким и прямым взглядом. Матиаш сразу же оторопел — впрочем, как и всегда; стушевался и смутился под упрёком своего идола. Ян не любил в нём и это: почему бы не ответить смело и дерзко, почему бы не отстоять своё мнение?.. Но Матиаш только сильнее зарыл себя в его глазах, когда опустил голову, сжал кулаки и прошептал:       — Прости, Ян… Я подумал, тебе захочется отдохнуть, мы вместе доберёмся до дома, я приготовлю что-нибудь, позабочусь о тебе… Но если ты не хочешь, давай встретимся в другой раз?       Ян тяжко вздохнул и закатил глаза. Опять эта невразумительная бубня, опять обещание скучного вечера, во время которого Матиаш будет обращаться с ним, как с земным божеством, и даже потрахаться-то нормально не выйдет — он вечно во время ласк весь такой медлительный и нежный, что пока пройдёшь сквозь разогрев, уже ничего и не захочется! А потом ещё и извиняется по тысяче раз: «Я не хотел спешить, хотел сделать тебе приятно, можешь брать меня как угодно…» Тьфу ты! Ян, может, уже и сам хотел бы, чтобы его взяли, но с того самого первого раза, когда он разыграл комедию перед возлюбленным, они не возвращались к этой теме и Матиаш без писка довольствовался пассивной ролью. А ещё, быть может, Ян бы с радостью послушал его упрёки в том, что он недостаточно внимателен в постели, что ему стоит двигаться помедленнее или ещё быстрее, но ведь у Матиаша это чёрт вызнаешь! Он всегда был одинаково тихим, будто боялся даже лишний раз охнуть!       — Мы уже не встретимся, Матиаш, — Ян не хотел, но обида сорвалась с сердца и упала на язык. — Ни сегодня, ни в любой другой раз. Думаю, нам пора расстаться, вот что. Разве ты не видишь, что мы зашли в тупик? Наши отношения только топят нас. Меня тяготит твоё общество. Ты был моим первым возлюбленным и, конечно, большое тебе спасибо за опыт и приятные эмоции. Но пора идти дальше. Нам уже не шестнадцать.       — Ты нашёл девушку? — Матиаш вдруг посмотрел на него — затравленно, несчастно, но смело. Яна выбил из равновесия его вопрос — он-то думал, Матиаш слишком простоват для таких мыслей. Но вот в ловушке оказался он сам, хотя думал, что заманит в неё друга.       — Да… — врать Ян не любил — словно взваливаешь на душу ещё один горький камень, который затем тащить и тащить, пока не отчаешься. — Да, я нашёл девушку, — чуть громче добавил он и посмотрел на Матиаша. Тот вмиг побледнел, задрожал и опустил голову. Бескровные губы, ещё недавно зацелованные Яном до оргазма, пытались что-то выдавить из себя. А Ян и сам не знал, как объясняться.       Да, он начал встречаться. С Хеленой. Не столько потому, что она ему так нравилась — хотя она была прекрасной и милой, сколько из-за желания поэкспериментировать и узнать, каково это — целоваться с девушкой, заниматься с ней любовью и слушать её болтовню. Он просто устал от Матиаша, от его бесконечно угловатого тела, от того, что мог найти и у себя за поясом штанов, от однообразных ласк и поцелуев, от секса, идущего по какой-то тошнотворной, чуть ли не библейской схеме (так любил говорить про себя и всё время посмеивался над этим сравнением).       Почему же именно Хелена, Ян толком и не мог сказать. Наверное, среди всех девушек он знал её дольше всего — тут не надо было добиваться внимания, всего лишь чуточку поднажать, и всё. К тому же, он был красив на лицо и умел делать комплименты, а израненное на равнодушных парнях сердце Хелены только того и желало. Вот и встречались они уже около месяца — почему-то тайком и неофициально. Хелена будто сама чувствовала, что это ненадолго, а Ян и не спорил.       Он честно признался Матиашу и рассказал как есть. Тот всё бледнел и бледнел, будто каждое слово ввинчивалось в его сердце на живую, без всякого анестетика. А когда пытка закончилась, то друг пошатнулся, но не упал, вовремя нашарил рукой спинку скамьи и тяжело выдохнул. Ян сжалился над ним и протянул руку, чтобы дотронуться до плеча. Максимум, чего он ожидал, что Матиаш резко сбросит его ладонь с себя, но так глупо он ещё никогда не просчитывался.       Хлёсткая оплеуха огрела его щёку — больно до слёз, стыдно до смерти. Ян дотронулся до пульсирующей скулы и замер — не в силах возмутиться или ответить. Матиаш глядел на него всё так же: убито, расстроенно и печально. Но теперь туда добавилось ещё кое-что: презрение. Кроха горького презрения, которую Яну придётся носить в себе всю жизнь.       — Надеюсь, когда-нибудь ты полюбишь так же, как я тебя сейчас, а любовь всей твоей жизни окажется невозможной, потерянной, испорченной навсегда и растает в один миг! — отчеканил так холодно и ясно, что Ян бы и сейчас припомнил этот шёпот, рассёкший его сердце, как корку льда на замёрзшем озере. Может быть, впервые он понял, как сильно ошибался в Матиаше, считая его простаком и чуть ли не рабом собственных желаний. Казалось, за пару минут сам Матиаш всё про себя понял, и этот его последний плевок был откровением: «Я не игрушка и никогда ею не был. Я любил тебя, но ты растоптал моё сердце».       Ян стоял посреди пустой холодной церкви — такой же одинокий, как и старый орган, на котором он только что играл, и такой же выпотрошенный. В ушах прозвенело смертельно уставшее «Прощай, Ян». И Ян, ещё потирая горевшую щёку, думал: почему прощай? Мы однозначно встретимся завтра или на следующей неделе, живём-то в одном городе! Да и Хелена — его двоюродная сестра, никак им не обойти друг друга.       Он ещё не знал, что это и правда их последняя встреча. Той ночью Матиаш выйдет из окна своего дома на шестом этаже и разобьётся о булыжную дорогу. Смерть наступит почти мгновенно, он свернёт шею — так будут успокаивать врачи. Матиаш напишет длинную предсмертную записку, в которой назовёт Яна лучшим и худшим, что случилось с ним в жизни. После такого откровения Хелена впадёт в депрессию и долго не сможет смотреть на Яна; глубоко в душе она всегда будет винить его в смерти брата, которого, как потом признается, нежно любила всё время. И далеко не как брата. Ян окажется во всём прав: и типажи её парней он правильно заметил, и её ярости в тот день, когда подшутил, верно удивился. Всё лежало на поверхности, а он и не догадывался.       Но, впрочем, какая уж тут была разница, кто кого любил, а кто кого — нет?       Ян долго стоял в церкви, а затем медленно поплёлся к выходу. Оплеуха от Матиаша сильно задела его и будто бы смахнула прекрасную корону с головы — и оттого было ещё больней. Потом, когда до него дойдут шокирующие новости, он будет долго размышлять надо всем этим — в том числе и об эпизоде в церкви. Он наконец поймёт, что сделал, как испортил жизнь этим двоим, почему мучил Матиаша и когда тот на самом деле умер — нет, вовсе не ночью. Его первый в жизни возлюбленный погиб ещё там, в Вышеградской церкви, когда осознал, какое чудовище полюбил, кому воздвиг многолетний культ поклонения и ради кого сжёг своё сердце, чтобы согреть. А когда он понял, то не смог принять, не сумел протащить этот груз в свою и так исхудавшую душу и сдался.       Позже Ян узнает: у Матиаша были серьёзные психологические проблемы. Двоюродная сестрёнка потом подтвердит это на своём примере — что-то наследственное. Матиашу вообще воспрещались сильные переживания, постоянный стресс и потрясения. В иные моменты — строго-настрого, а тот день, по иронии, был каким-то обострённым, неудачным, растерзанным для Матиаша. Всё шло не так, а в конце ещё и Ян добил. Не скажи ему Ян всех тех слов, не выплесни своё гадкое раздражение, не порви с ним так тупо и не раздроби сердце — Матиаш бы не умер и…              Настоящий Ян очнулся и поглядел на то место, где недавно разворачивалась самая жуткая трагедия его жизни. Теперь там было пусто. Иллюзорный Матиаш убежал — навсегда, а иллюзорный Ян отправился жить свою никчёмную жизнь. Слёзы обжигали щёки и скапливались на губах. Настоящее клеймо всегда будет выжигать его грудь болезненным именем, память всегда будет отягощена прошлым, а сердце никогда не забудет тех слов, сорвавшихся с губ Матиаша, будто проклятие. Ян больше не мог, ничего не мог: ни тащить это, ни жить с этим, ни простить себя. Он оказался в ловушке — которую сам же и расставил!       Ян выбежал из церкви, хлопнув дверями, и рванул прочь из парка. Синие сумерки покусывали его холодом за щёки, будто давая сотни оплеух за несчастную душу Матиаша, и подсовывали чёрные коряги под ноги, чтобы он запинался и падал. Листья кидались ему в лицо, словно хотели задушить, забить горло стойким прелым запахом и больше никогда не слышать его слов. Дождь стегал по спине, сожалея лишь о том, что не может оставить глубоких шрамов. Ян видел, как вся природа восстала против него, когда узнала, что он за человек. Нервы звенели от напряжения, и всюду он видел только враждебность.       Боже, а что скажет Томаш, когда узнает? Ян хотел прийти к нему с повинной, вырезать сердце из груди и вручить ему. Сказать: «Делай что хочешь» и упасть замертво. Пожалуй, только тогда он почувствует себя свободнее.       Ян долго прорабатывал это с психологами. Ни один не помог, хотя, казалось бы, совет прост: навсегда закрыть эту страницу, простить себя и идти дальше. Так бы хотел сам Матиаш, говорили они. Но Ян сомневался. Матиаш бы хотел увидеть, как он страдает — по крайней мере, так казалось в их последнюю встречу. Матиаш проклял его — и не без основания, а теперь проклятие, кажется, постепенно начало сбываться… Вот он влюблён в неупокоенную душу, которая покинет его, как только настанет время. Доволен ли был сейчас Матиаш? Ян его не винил. Наоборот, теперь хотелось горько обнять друга и всласть расхохотаться: ты был прав, ты меня проучил!       Ян ввалился в дом, бледный, перепуганный и ошарашенный, как сама смерть. Так затем рассказывал Томаш, который тоже испугался и долго не мог добиться ответа. На вид Ян выглядел здоровым и целым, но его душу словно бы перемололи с остатками ужаса и слепили из этого тошнотворные котлеты. Ян только скинул с себя верхнюю одежду и без чувств упал на диван. Сначала долго и безудержно рыдал, отказываясь от воды, помощи и прикосновений, а затем отключился.       Проснулся Ян, уже чувствуя себя отрешённо, равнодушно и выжжено. Он лежал на боку, на самом краю дивана. На столике стоял нетронутый стакан воды, в комнате горела только бра, а Томаш… где Томаш? И тут он его почувствовал: сзади. Ян легонько повернул голову и вздрогнул: напарник и правда лежал позади него, подперев локтем голову, и дремал. Но стоило Яну пошевелиться, и он тут же проснулся. Ян желал только одного: вскочить и скрыться где-нибудь, желательно навсегда. Он устроил настоящую истерику. Никогда прежде Томаш не видел его таким и сейчас наверняка неприятно изумился. Но не успел Ян и дёрнуться, как на его плечо легла ладонь, а сам Томаш подвинулся к нему ближе.       — Как ты? — шёпотом спросил он и медленно погладил его по щеке. — Прости, что заснул рядом. Не хотел тебя бросать, вдруг что-то понадобилось бы… — сделал паузу, прежде чем договорил — осторожно и тихо: — Если хочешь поделиться со мной чем-нибудь, то я всегда готов выслушать. Что бы это ни было, Ян… — дыхание всколыхнуло волосы Яна и согрело холодное ухо. — Доверься мне. Станет легче… — Томаш случайно задел губами мочку его уха, и Ян ощутил, как вязко и гулко отдалось в теле это прикосновение. Он его просто очаровывал, заманивал, подводил к сладкой иллюзии, которая обернётся болью. Ян понимал, какое впечатление оставит у Томаша этот рассказ. Эгоистичный юноша с жестоким, холодным сердцем, подтолкнувший до одури влюблённого в него человека к пропасти! С таким не то что знаться — к такому даже подходить не захочется!       Ян всё это понимал, но молчать не мог. Станет легче — безусловно. Для него это вот обнажение души казалось в тысячу раз интимнее всего, чем они с Матиашем бесстыдно занимались такими же холодными вечерами. Он словно раздевался перед Томашем, сбрасывая слой за слоем, только вот на сей раз за одеждой не скрывалось ничего хорошего — одни лишь уродливые шрамы отчаяния и рубцы ненависти.       Ян рассказал всё подробно, ничего не утаивая. Говорить, отвернувшись, лёжа на боку, пряча глаза от Томаша, было даже легко и ненапряжно — он не видел, к счастью, как наверняка мрачнело лицо напарника. Ян поведал обо всём: и о несчастно-преданном Матиаше, чьей первой любовью стал такой безнравственный и жестокий человек, как он, и о тревожно-влюблённой в своего же брата Хелене, которая долгие годы носила болезненную любовь в сердце, страдала, искала утоления, утешения в похожих на Матиаша парнях и в итоге разбила себя на кусочки, когда поняла, что невольно превратилась в соучастницу его смерти, решив повстречаться с Яном. На словах всё звучало пресновато, смешно и глупо — ей-богу, не лучше тех мыльных опер, что крутили по телевизорам в выходные дни и которые так обожала его мать! Ян-то думал, что сумеет получше преподнести рассказ, хотя бы обернёт его в романтическую плёнку или насытит той первой, нежной любовью, которая у них с Матиашем всё-таки была. Но — нет. Куцые словечки — вот и всё, что было достойно его первой несчастной любви.       А любил ли он? Ян закончил, снова с влажными глазами и тяжёлым дыханием, и вдруг понял, что толком и не знал, как ответить на этот вопрос. Какой-то своей — дикой, токсичной, убийственной любовью — наверное, да. Между тем он совершенно выпал из реальности и только гораздо позже почувствовал: Томаш его обнимал. Легонько, одной рукой, поглаживая бок или бедро. Второй касался его волос, нежно перебирал их, успокаивал короткими ласками. А затем… о нет, Ян надеялся, что ему это только привиделось в его воспалённом, одурманенном от давно забытой близости мозгу — как Томаш мелко и быстро покрыл его плечо поцелуями! Так кротко и сдержанно-нежно, будто и сам боялся, сам обжигался, но тут же возвращался и, напоенный собственной смелостью, заглушал его рыдания терпкими поцелуями. Места, где прикасались его губы, жгло даже сквозь толстую кофту. Ян чувствовал: если он повернётся, ошибки не избежать. Ему ли этого не знать? За первым поцелуем последуют сотни других — это как зависимость, как яд, как наркотик, от которого не убежать и не скрыться. Сегодня они, быть может, ещё спаслись, но если губы помнят, как хорошо было ласкать другое тело, они больше этого не забудут и только отчаянно начнут подстёгивать сердце на безумства.       Но наконец Томаш заговорил — сначала отстранённым, глуховатым голосом. Ян тихо усмехнулся — он знал, когда так говорили: разум ещё не принял того, что сгоряча ляпнуло тело.       — Знаешь, Ян, это… тяжёлая история. Теперь я понимаю отчасти, почему тебе было всё время так больно, почему ты так исполнял свою музыку… все эти годы ты в одиночку нёс в себе боль. Теперь мне кажется, — он горько усмехнулся, — что я тебя вовсе не знаю. Ты гораздо… сильнее, чем я думал.       Ян искренне изумился его словам, но мог только повернуть голову чуть вбок.       — Ты издеваешься? И после этого рассказа ты считаешь меня сильным?.. Да я ведь был просто наглухо отбитым идиотом! Использовал человека, который искренне меня любил! — Ян поскорее отвернулся, скрестил руки на груди и весь сжался, словно хотел в один миг превратиться в крохотную мошку и больше никогда не иметь для кого-либо значения. — Погубил и Матиаша, и Хелену!.. Зачем я только с ними подружился? Зачем позволил Матиашу любить себя? Отказал бы ему ещё в начале, и все были бы счастливы! Зачем так гадко использовал Хелену?.. Она не заслужила того дерьма, которое я обрушил ей на голову! Но что самое главное: почему ты говоришь так, будто я — какой-то герой? Я ведь и рассказал тебе историю специально так, чтобы показать себя настоящего… — договаривал, уже вновь сотрясаясь от рыданий. Нет, сегодня он точно выплакал годичную норму слёз — никогда прежде его не прорывало с таким желанием. Не находился благодатный слушатель, а рыдать в одиночестве — ну, это уже показатель слабости. С Томашем всё получилось как-то просто…       — Ох, Ян!.. — нежно шелестело около уха, губы уже без стеснения выхватывали его холодный висок или затылок — к чему успевали прикоснуться, а сам Томаш тепло обнял его. — Всё вовсе не так, — заговорил он потом, когда Ян немного успокоился и теперь пристыженно лежал, попеременно шмыгая носом. — Сказать тебе, как я увидел ситуацию? Просто череда несчастных, трагических событий, которые привели к печальному концу. Не ты виноват в случившемся с Матиашем, из-за того, что решил порвать с ним в тот вечер. Поверь мне: это случилось бы всё равно, рано или поздно. Матиаш был болен. Спусковым крючком послужило бы любое событие. А здесь всё просто совпало так… трагично, грустно и несчастно. Но ты не должен брать такой ответственности за это. Знаешь, Ян, что я ещё увидел в этой истории? — Томаш склонился к нему ближе и нежно погладил по щеке, отодвинул рыжую прядь и одними пальцами обрисовал точёные скулы и сеточку родинок на шее. — Я увидел юношу, который просто не знал, как любить, который экспериментировал и хотел найти себя в этом мире. Он вёл себя несколько эгоистично и высокомерно, но всё из-за его воспитания. Однако он любил своих друзей, а его шутки или подколы шли не от злого сердца, а от сердца, не знавшего, как показать свою любовь, — Томаш тихо усмехнулся и опустился губами на его макушку — и сразу по телу разлилось тепло, будто Яна поцеловало само солнце. — Этот юноша забрался в тяжёлые, вязкие отношения, к которым не был готов. Он не мог догадываться, что кто-то возвёл его на такой высокий пьедестал в своём сердце — он просто хотел развлечения и лёгкости. Ему бы, конечно, следовало отпустить пораньше своего Матиаша, не тянуть годы этой безвкусной жвачки, но здесь уж как получилось… — шёпот перебирал его рыжие пряди, и Ян поймал себя на мысли, что желал бы запечатлеть каждый его выдох на своих губах, ни один не упустить. Тело слегка дрожало от таких мыслей, суть слов Томаша размывалась.       — В общем, Ян, я не считаю тебя злодеем. Ты был просто глупым и юным. Как сделать так, чтобы это больше не разъедало тебе сердце? — приподнявшись, спросил Томаш, и Ян почувствовал на себе его прямой, внимательный взгляд. Но не знал, что ответить. Все ответы прозвучат нелепо, пошло и отвратительно.       «Чтобы моё сердце не разъедало, просто возьми его себе — навсегда. Даже когда ты растаешь в воздухе, подобно всем прошлым неупокоенным душам, пускай оно исчезнет вместе с тобой. Но вообще-то, ты просто нашёл для меня оправдания… А по каким причинам — я даже знать не хочу». Ян промолчал и только медленно повернулся к Томашу. Закрыл глаза, уткнулся лбом в его грудь и со сладким трепетом начал отсчитывать удары его сердца. Всё быстрей и быстрей, быстрей и быстрей. Ян улыбался и обволакивал себя этим дребезжащим перестукиванием, как самой лучшей музыкой в мире. Томаш приобнял его и склонил голову, чтобы зарыться носом в солнечно-медных прядях и не дать лишним словам-мыслям обкусать спокойствие их неправильного, слишком нежного вечера. Ян знал, что они в одном неверном прикосновении от ошибки. Нет-нет, пока ещё слишком рано, пусть она случится позже… Он ещё не залечил раны от прошлой любви, чтобы быть готовым для новой. Пусть у них будет всего коротенькая передышка… ведь горький итог так близок и так очевиден, как никогда.              Ян поднялся ночью — мысли опять нещадно жгло вдохновением, нужно было куда-то это выплеснуть. Аккуратно выбравшись из объятий Томаша, чтобы не разбудить его, он сбегал в коридор, вытащил из кармана пальто блокнот и уселся в кресло. Не успел он заточить карандаш, как музыка полилась из его души, как из кровоточащей раны. А была ли разница?       В этой части он не стал затрагивать историю Катержины — описал приключение лишь как пару тревожных отрывков, где они сталкивались с мистической Прагой. Всё остальное заняли их с Томашем взаимоотношения. Ян выписывал его образ в музыке ещё более трепетно и влюблённо, чем в прошлый раз, когда не знал о своих чувствах. Теперь он не боялся откровенничать. Орган мог звучать мягко и нежно, если правильно его настроить. Ян хотел бы сыграть эту часть в совершенно иных регистрах инструмента — вышло бы очень подходяще.       Каждая нота — это Томаш. Его смех, прикосновение или внимательный взгляд. Ян понимал, что, как только этот блокнот найдёт Томаш, то всё поймёт. Нотной грамоте он обучен, а дальше не надобно обладать огромной смекалкой, чтобы провести линии. Все они вели только к одному: к любви. Не к первой, но трепетной и болезненной. К той любви, которую бы Ян себе никогда в жизни не пожелал; к той любви, которой он всегда боялся. А она огорошила его — даже не предупредив.       Когда он закончил, то чувствовал себя воспалённо-нервически, устало, измученно и надрывно. Но написанное произведение, уложившееся на восьми книжных страницах, ему понравилось. И сам не ожидал, что выйдет настолько сносно; он даже неосознанно пошёл по академически правильной схеме: завязка, кульминация, развязка. Музыка звучала не просто стройно, но ещё и вовремя оттенялась звонкими переливами, в середине уходила наверх, оглушая слушателя напряжением, смутой и душевными терзаниями, а в конце затихала — будто сам Томаш гладил его по голове и прижимал к себе. Мелкие, неправильные искорки в звучании — это его огненные поцелуи. Тягучий звук, рассыпавшийся ближе к концовке — это сомнение Яна в том, что теперь его будут воспринимать после рассказанной истории, как прежде. Но самый последний аккорд — это упоение. Друг другом, болезненно распускающейся розой любви и той горсткой дней, которые им достанутся до их прощания. И мучительно протяжная «до» — словно мосточек в будущее: когда наступит пора сказать «прощай».       Ян задремал прямо в кресле, прижав блокнот к себе и стиснув между пальцами карандаш. Очнулся он уже, когда в комнате посветлело — тем самым холодным, простуженным цветом топкой сумрачной осени. Но разбудила его музыка — отличное фортепьянное произведение, сначала не укладывавшееся в знакомое название. Ноты сплетались в сеть и забрасывали её в океан сна, выуживая Яна из блестяще молочных вод и золотых грёз. И, наконец, вытащили на берег реальности, ещё отплёвывающегося от удушающе забвенных сновидений.       Ян открыл глаза и увидел, что Томаш заботливо укрыл его пледом. А сам сидел к нему полубоком, за фортепьяно, и играл. Играл уже не первый раз — пальцы летали над клавишами без ошибок, а лицо пылало от хаотичных пятен румянца. Ян проснулся окончательно и теперь определил произведение. В голове оно вытаскивалось из воображаемого шкафа в виде пластинки — Бетховен, «К Элизе». Таинственная, толком никем не понятая пьеса. И кто такая Элиза — до сих пор велись споры. Этот заедающий первый мотив — всего лишь соседние клавиши, но сколько в их звуках красоты и любви!.. Ян слушал, не смея пошевелиться, хотя тело нещадно затекло — тогда Томаш увидит его и будет играть уже не так проникновенно.       Он пригляделся к другу: откуда столько отчаяния и лихорадочности в его движениях? Почему Томаш играл с таким надрывом, резко склонял голову, а пальцами будто бы хотел раздавить ненавистные клавиши? Всё это было непохоже на него обычного. Что случилось за одну ночь? Неужели… дело во вчерашнем рассказе? Сердце Яна похолодело. Но взгляд вдруг упал на журнальный столик. Там, раскрывшись уже на середине, лежала их книга-путеводитель в коричневой обложке. Страницы, ранее пустовавшие, теперь были заполнены текстом. Ян чуть-чуть наклонился и сумел разглядеть буквы. В цельные слова они складываться отказывались; Ян начинал понимать, что именно ранило его Томаша и почему из его сердца хлынуло так много боли вперемешку со злостью.       «Ваше третье задание: Новое место, история сестры Томаша, Терезы. Все подробности расскажет он сам. Вам нужно будет упокоить её душу»       Томаш тем временем резко перебрал клавиши и перешёл ко второй части пьесы — по замыслу, лёгкой, весёлой и скачущей, будто вас везли по цветущим полям и впереди была одна лишь бесконечная свобода. Но он исполнил её так сжато, напряжённо и мрачно, что Ян понял уже тогда: это будет самая сложная история для них. Томаш громко и неаккуратно ударил по клавишам — тот момент, где делалась короткая передышка, которую можно было перебирать одной рукой, но он бренчал яростно и быстро. В нём будто вскипело негодование: почему именно я? Почему моя история? Почему обязательно надо вскрывать старые гнойники на сердце и выливать их содержимое на другого человека?..       Ян его понимал и между тем спрашивал себя: а не сделал ли он вчера то же самое, открыв свою душу? Доигрывал Томаш уже разгневанно и пылко, совсем не жалея пальцев и раскрывая в этих звуках всю боль. Затем окончил, склонился над фортепьяно и резко захлопнул его крышку. Посмотрел на Яна — тусклым, безразличным взглядом, будто бы даже не узнал. Но тут же пришёл в себя и грустно улыбнулся.       — «К Элизе» была любимой пьесой моей сестры… — Томаш хмыкнул, задумчиво покачал головой и кивнул в сторону книги. — И вот, получается… теперь будем расследовать мою, её — нашу историю. Видно, пора бы уже её рассказать, я слишком долго тянул. Не удивлюсь, если на выходе тебе покажется, что это самое скучное и заурядное, что ты слышал. С таким апломбом обычно ждёшь нечто… грандиозное.       Ян сбросил с себя плед, но не посмел подойти к Томашу и обнять его. После вчерашнего он казался сам себе противным; неясно ещё было, что думал о нём Томаш…       — Я ничего не жду… Хочу только одного: помочь тебе, — хрипловато ответил он и внимательно вгляделся в него. Томаш печально и отчаянно усмехнулся. — Без разницы, что там. Давай… поможем твоей сестре и всё! Ты знал… что она стала призраком?       Томаш покачал головой и провёл ладонью по крышке фортепьяно. Зачем-то взял в руки ноты и начал бессмысленно перелистывать их. Правда рассыпалась где-то в нотных станах.       — Но я мог бы догадаться… Смерть её была, как ты уже понял, нелёгкой: она ушла из жизни сама. Однако я даже подумать не мог… И что самое страшное: теперь я понятия не имею, что должен сделать, чтобы её упокоить! — Томаш отшвырнул листы в сторону и зарылся пальцами в волосы. — Нам придётся сходить в наш старый особняк, там, где всё и случилось. Ох, и непростой же это будет путь!.. — он лихорадочно рассмеялся и уронил голову на сложенные ладони. Ян уже не выдержал и подошёл к нему. Сначала неуверенно дотронулся до его плеч, затем сжал их и наконец склонился к нему. Какое неловкое, наивное, смешное объятие! Он думал, Томаш отмахнётся от него, как от надоедливой мошки: к чему эти бесполезные прикосновения, может быть, сейчас он хотел только одного — чтобы его никто не трогал?       Но Томаш тяжко вздохнул и едва заметным, крохотным движением прижался к нему. Ян и не знал, что его сердце могло дрожать от таких мелочей, могло вообще воспринимать их и так тонко чувствовать. Он хотел бы зацеловать Томаша до беспамятства, пока тот не начнёт смеяться и отталкивать его, говоря, что щекотно. Но в каком мире это было возможно? Нигде и никак.       «Нигде и никак», — думал, что обманывал себя, пока коротко целовал его в макушку. Но как скоро осознает это и сам?       Они не готовились к очередной легенде: Томаш обещал рассказать всё на месте, в особняке — так будет проще понять всю историю. А уж как упокоить сестрицу, да и вообще — встретиться с её душой вновь, они и так не знали, так зачем же зря терзать себе нервы?       Томаш так погрузился в мысли и тоскливое прошлое, что совсем выпал из реальности, позабыл, что ноябрь в Праге подходил к концу, и оделся легко. Ян только покачал головой и вручил ему любимейшую кашемировую кофту, а заодно достал пальто потеплее. Томашу же, казалось, было всё равно, в чём идти: он бы дошёл и в своей тонкой старой рясе, которая до сих пор лежала где-то на дне его сумки. То ли как напоминание, то ли от забывчивости. Яна удручало его равнодушие: он весь как будто наглухо спрятался в завесе из своего плотного, туманного горя и едкой, удушающей злости. И никак не мог протянуть руку, чтобы кто-нибудь помог ему. Впрочем, как давно сам Ян был таким же?.. Значит, время ещё придёт.       В путь они отправились тем же днём, не откладывая больше ни часа.