Симфония пражской зимы

      Семья Шимек, в которой родились Томаш и его сестра Тереза, проживала в собственном четырёхэтажном особняке на улице Штепанска. Ян долго не мог понять, что его смутило в этом доме, а затем посмотрел на другую сторону улицы и обнаружил — с горькой усмешкой и разочарованием — светло-лимонное здание, где снимал свои апартаменты. Пару лет он жил напротив места, которое уничтожило его будущего напарника, и даже понятия не имел! Всё выходило как-то странно и нелепо, издевательски и смешно. Судьба была своевольной шутницей.       А особняк Томаша и правда был хорош: отделан тёмным камнем, по бокам виднелись эркеры, большие окна, украшенные пилястрами, колоннами и резными карнизами. Дверь же не сохранилась и выглядела совсем современной, но вида не портила. В общем дом производил грандиозное, величественное впечатление, хотя не был броским, вычурно-красивым рококо или выкрашенным в яркие цвета. Но при этом не казался мрачным или жутким. Ян помнил, что раньше здесь обосновалось какое-то кафе и, может быть, даже чьи-то апартаменты, но когда они подошли к особняку, то никаких вывесок и признаков жилья не нашли. Дом выглядел глухо и даже заброшено, правда, окна выбиты не были, а фасад не крошился от сырости.       Они долго стояли перед домом, не смея войти. Томаш, запрокинув голову, разглядывал здание — со странно-бесцветным выражением лица, которое так ненавидел Ян. Уж пускай бы он яростно метался, как сегодня утром за фортепьяно, но не так, только не равнодушие — оно убивало!       Томаш двинулся первым, положил ладонь на ручку двери и со скрипом её отворил. Изнутри повеяло старым домом — пылью, изъеденными молью тканями и отсыревшими стенами. Подъезд с полукруглым потолком встретил пронзительным ветром, несущимся из внутреннего дворика. Томаш вёл уверенно, направился к лестнице, но перед дверью почему-то остановился и посмотрел в сторону дворика. Самый обычный городской дворик-колодец: всюду стены, даже ни одного деревца не посадили и горшка с зеленью не поставили!       — Сейчас там всё перестроили, — глухо проговорил Томаш, — а раньше вместо дворика располагался красивейший сад — небольшой, но уютный. Он принадлежал только нашей семье. Вокруг ещё стояло пару хозяйственных пристроек, не более. Сейчас же всё плотно застроено, словно было так важно изуродовать самое красивое, что тут есть…       Сказав это, напарник двинулся вверх по лестнице. Они вышли в прихожую — точнее, Ян об этом только догадался. Он удивился, когда увидел нетронутые картины на стенах, целые вазы и статуэтки на столиках и полках, зеркала, гардеробные шкафы и даже чьи-то забытые шарфы и пальто — словно никто и не уходил отсюда, словно и не прошло более века с тех пор, как здесь ступала нога человека. А если и ступала, то только с одной целью: переделать. Выбелить роскошно разрисованные потолки, содрать старенькие тканевые обои с растительным орнаментом, соскоблить или оторвать лепнину, скатать в тугие коконы потёртые дорогие ковры, привезённые откуда-то с Востока.       Ян едва успевал охватить взглядом интерьер — Томаш вёл его быстро, сквозь череду тёмных, богато обставленных комнат, куда-то в определённое место. Но многое здесь пришло в упадок из-за ушедших хозяев: позолоченные рамы потускнели, пыль лежала толщиной в палец, делая каминные полки седыми и призрачными, статуи стыдливо жались по углам, полуприкрытые тканями, по стенам и потолкам кое-где извивались чёрные трещины, а жёлтые подтёки испортили некоторые картины и фрески. Подёрнутые паутиной секретеры и шкафы, скукоженные страницы позабытых книг, облезлые диваны и треснутые лампы — всё это навевало тоску и грусть. Ян хорошо мог представить себе этот дом, блестящий от хрустальных люстр, гудящий от десятков голосов — гостей или близких родственников, пылающий от жара каминов и благоухающий от ароматов вина, духов и фиалок в вазах.       Как, должно быть, был счастлив здесь Томаш! Пока какое-то ужасное горе не сломило его семью…       Напарник провёл его через три комнаты — в них Ян сумел разглядеть подобие холла, скучной приёмной и чего-то ещё, прежде чем они вышли в просторную большую залу. Сюда и стремились вывести гостей, здесь их любовно принимали, может быть, даже устраивали маленькие балы — впереди виднелся деревянный постамент для оркестра, и, конечно же, стоял роскошный рояль. Вот где Тереза наверняка восхищала своим мастерством приглашённую публику!.. Ян даже на секунду прикрыл глаза и как будто услыхал её музыку — а позабыть её с того дня, как она играла, он не мог. Мать долго пыталась ему объяснить разницу между умением и талантом. Всякий раз, как они слышали чью-нибудь игру на фортепьяно, она говорила: «Это ужасно... Выхолощенная музыка без доли чувств!» или «А вот это здорово: по-настоящему гениально!» Ян долгие годы не мог научиться тому, как она это определяла, а затем навык пришёл, и вот теперь-то он и сам мог сказать: музыка Терезы — исключительная редкость.       Так что же пошло не так?       Томаш остановился в гостиной. Посередине стоял стол для фуршета, вокруг разбросало островки из бархатных кресел, журнальных столиков и кушеток, где гости отдыхали, уже разбившись на группы по интересам. Но места оставалось ещё полно: для танцев, книжных шкафов и письменного стола, где, может быть, решались какие-то важные политические дела. Портьеры были задёрнуты неплотно, сквозь них просачивался серый свет, который и позволял разглядеть всё убранство. Другая сторона залы расплывалась в сумраке, хорошо выделялся там только чёрный, как корабль во время крушения, рояль. Томаш же повёл его рядом со стеной, где, как разглядел Ян, висели портреты их семейства — все сплошь отличные полотна, высокие, большие, в пышных багетах. Фигуры на них — статные и суровые, задумчивые и деловые.       Томаш прошёл мимо нескольких первых картин — наверное, это были его далёкие предки — и остановился около семейного портрета — большого, во всю высоту стены полотна. Ян пригляделся, хотя видно здесь было плохо.       Такие картины любили писать в середине девятнадцатого века, чтобы показать свой достаток и приверженность традициям, хотя уже появилось новое искусство — фотография. Писали не отдельных членов семьи, а всех разом, дабы сохранить для потомков память о единстве и достоинстве. В середине картины восседал на бархатном кресле глава семьи — видный, строгий мужчина, ещё не старый, но уже с проседью в бороде, усах и чёрной шевелюре. Глаза его, тёмные, пронизывающие, смотрели прямо на зрителя и заставляли неприятно вздрагивать — будто не просто хотели найти в тебе изъян, а знали, что он есть.       — Отца звали Кристоф, — тихо проговорил Томаш, равнодушно смотря на портрет. — Может пройти сколько угодно времени, а я так и не смогу глядеть на его лицо без упрёков и обвинений. И хотя я говорил, что спустя столько лет всё немного позабылось, сердце ещё помнит, какую боль он доставил нам всем.       Томаш старался говорить это бесцветно и будто даже спокойно, но Ян видел, как напряглись его скулы, как задрожали кулаки, спрятанные под рукавами.       — Моя мать, Анета, так и осталась для меня призраком, который никак в семейных делах не участвовал, — продолжил Томаш и кивнул на женщину, стоявшую с правой стороны от отца. Покорно сложив ладони на плечи мужа, она стояла к зрителю полубоком и смотрела робко, напряжённо, невесело стиснув губы. Она была, может быть, и миловидной женщиной: блестящие русые волосы, стянутые в узел, маленькие пухлые губы, утончённые черты, так здорово передавшиеся её детям, но всё-таки что-то в ней отталкивало. То ли после слов Томаша, то ли из-за её чересчур раболепной позы, словно только муж в её жизни значил хоть что-то… Ян не знал, но Томаш добил в нём это впечатление:       — Матушка во всём соглашалась с отцом, ни разу не перечила ему, даже когда положение в семье стало совсем критичным. Отец был строго религиозным человеком, да и её воспитывали в христианских традициях, так что во всём она потакала ему и в конце концов полностью отвратила от себя.       Томаш замолчал, сделав передышку, а Ян тем временем жадно охватил фигуры, ради которых и пришёл сюда: по левую сторону от отца стояли двое его детей. Что за прекрасные создания, как контрастировали они в нежных улыбках и озорных взглядах с мрачными лицами родителей! Видно было, что художник выписывал их с особой любовью, старался поскорее закончить со взрослыми и перейти к ним. Даже та часть, где они стояли, казалась озарена светом и беззаботностью, будто где-то там находилось окно.       Томашу здесь было около одиннадцати-двенадцати лет — уже не мальчишка, но ещё и не юноша. И если остальным детям так не шёл этот сложный, ломающий тело и голос возраст, то маленькому Томашу он казался как раз. Весёлый, яркий ребёнок! Каштановые волосы закрывали уши, были растрёпаны во все стороны, хотя, видно было, гувернантки долго и упорно, по приказам матери, расчёсывали и завивали его локоны. Художник умудрился изобразить его в спокойной, расслабленной позе, когда он взялся за подлокотник кресла, где сидел отец, но Ян чувствовал, что поймать это мгновение было сложно: маленький Томаш выглядел так, будто только что озорно бесился и забежал в портрет случайно — таким естественным и подвижным он казался!       Позади него, привалившись к спинке кресла, стояла прекрасная Тереза. Её аккуратные пальцы держали листы с нотами — видимо, для придания особого шарма её образу, чтобы подчеркнуть её желание стать пианисткой. Она была так же хороша, как и на балу, только там Ян видел её гораздо старше. Здесь же она была совсем юной девушкой, ещё носила распущенными чёрные волосы, по плечам струились синие и белые ленты, вплетённые в причёску. А платье казалось простым и между тем изысканным: светлое, с открытыми плечами и приколотой у груди розой. Тереза просто приковывала взгляд!.. Синие, внимательные, ласковые глаза глядели открыто и смело. Девушка не могла знать, какой зритель будет смотреть на неё спустя столетия после её смерти, но почему-то всё равно доверяла ему. И Ян неосознанно чувствовал это доверие, чувствовал, как болезненно похожи брат и сестра в нежности своих сердец и в терпкости своих привязанностей.       Глядя на этот портрет, невольно задаёшься вопросом: как у столь мрачных, претенциозных родителей могли появиться на свет такие изумительные, яркие дети? Тереза была красива утончённой, скромной, нежной красотой, как сама весна, спустившаяся с картин Боттичелли. Томаш — здесь ещё слишком мал, чтобы судить о нём, но уже видна была притягательность его улыбки, прекрасные ямочки на щеках, лукавый взгляд. Несколько лет — и он станет тем, кого Ян повстречал тогда в Бальной зале. А пока же Томаш настоящий продолжил свой рассказ:       — Я говорил когда-то, что лет до десяти жил в загородном доме, вместе с учителями и нянями. Родители же жили здесь. И сестрёнка тоже. Но они приезжали ко мне — два раза в год точно. Тереза иногда уговаривала их ездить ко мне и почаще… Знаешь, Ян, в детстве я был почти лишён родительской любви, хотя ни разу об этом не заикнулся. Отец был всегда скуп на ласки, да и считал негодным воспитывать сына в излишней любви. Мать же, такое ощущение, будто просто дважды разрешилась от бремени и всё — оставила нас на нянь и гувернёров, благо, что на это деньги были. Не помню, чтобы она ласкала нас с Терезой или хоть раз обняла… Странная, холодная женщина!.. Впрочем, это теперь мало значит. Тереза — вот что главное. Она заменила мне мать, хотя уж точно была не обязана… Когда приезжала ко мне, то одаривала вниманием, проводила со мной время, выслушивала мои детские бредни. А она ведь была всего лишь на пять лет меня старше! Откуда ребёнок знал, что её младшему брату тоже нужна ласка и любовь? Откуда она вообще нашла их в своём сердце, если сама никогда такого не видела?..       Вопросы застыли холодной риторикой в воздухе. Казалось, Томаш скорее недоумевал, почему его сестра так выделялась на фоне семьи, почему подарила тепло его сердцу, зачем сделала это, если потом оставила его одного? Сам он ни о чём таком не говорил, но Ян уже долгое время провёл рядом с ним, чтобы слышать невысказанные слова.       — Когда Тереза приезжала ко мне, мы часто играли на рояле — у нас в загородном доме стоял хороший инструмент. Идём сюда! — Томаш позвал его за собой и подошёл к шкафу со стеклянными дверцами, что стоял рядом с фамильным портретом. Там лежали стопки потрёпанных толстенных альбомов. Картонные страницы немного покорёжило — из-за сырости и влаги, но фотографии ещё держались, только кое-где фотобумага вздулась и разъелась пятнами.       — Отец заказал портрет скорее из желания покрасоваться, чем из надобности, скажем так, — с усмешкой объяснил Томаш и развернул один из альбомов. — В те годы в моду прочно вошла фотография: и быстрее, и дешевле, а результат намного точнее, чем краски и способности одного художника. Поэтому мы звали профессионального фотографа и снимали всё подряд. Вот здесь мои любимые фотографии, — Томаш показал на желтоватые, чёрно-белые фото — не слишком чёткие, но всё равно разборчивые. Серия снимков, где маленький Томаш, один или с Терезой, в загородном доме. На фоне бесконечных лужаек и водоёмов, роскошных садов с душистыми цветами или внутри богатых комнат. С нянями или гувернёром. Мальчик казался везде растерянным, недоумевающим и расстроенным. И дело даже не в фотографе — чужом человеке со странной штукой, из которой вылетали ослепляющие вспышки. Он словно не мог найти себе место в этом огромном, не по размеру ему, доме.       Но дальше появлялись фотографии с Терезой, и Томаш на них совершенно менялся. Девочка брала его на колени, сажала рядом с собой, обнимала и давала уроки игры на рояле. Здесь мальчик уже не боялся улыбаться в камеру и много-много смеялся. Чёрно-белая сепия не могла передать всех красок и цветов, но счастье так и сверкало на её матовой поверхности.       Томаш открыл следующий альбом — там он уже переехал в Прагу и отправился учиться в пансионат, как и рассказывал. Шесть дней в неделю он жил там, только на воскресенье мальчиков отпускали в родительский дом. Но это было гораздо лучше, чем редкие встречи в году с сестрой!       — Теперь мы проводили больше времени вдвоём… — говорил Томаш, пролистывая целые страницы с квадратиками и прямоугольниками фотографий. — Она всерьёз занялась игрой на фортепьяно, это уже перестало быть детской забавой. Ни отец, ни мать, слава богу, не противились её увлечению, а вовсе даже наоборот: не жалели денег на знатных учителей, купили вон тот роскошный рояль, чтобы у дочери было всё только самое лучшее, водили на концерты, иногда ради этого приходилось даже ездить в соседние страны — мы жили во времена как великих композиторов, так и великих исполнителей. Это была роскошная жизнь… Правда, — он улыбнулся, — я был не так хорош в игре на фортепьяно и играл-то лишь потому, что таким образом хотел проводить больше времени с сестрицей, быть ей интересным, чувствовать то же, что и она…       Не успел Томаш продолжить рассказ, как зала вокруг зажглась светом, резко наполнилась жизнью и суетой. В камине вспыхнул огонь, на лакированных столешницах заплясали отблески люстр, пыль будто разом слетела отовсюду, а мрак вытолкали в соседние комнаты. Ян и Томаш обернулись и замерли — сначала от испуга. Зала мелькала от людей, картинок, света, как на ускоренной киноплёнке, и только затем Томаш понял и прошептал ему на ухо: это место тоже сохранило тени прошлого, как Бальная зала!       — Тем интереснее будет увидеть всё вживую… — Томаш взял его под локоть и прижал ближе к себе. Ян мелко улыбнулся: сколь много доверчивости и страха было в этом прикосновении! Томаш как будто признавался: да, так мне будет проще пережить нелёгкое погружение в прошлое. Напряжённые скулы, подрагивающие губы и тревожный взгляд кричали об этом.       Зала же пестрела от людей — одни сменяли других, короткие вспышки смеха перемежались фортепьянными аккордами, которые исполняла юная Тереза, а вина лились рекой. Среди лиц иногда мелькал Томаш — Ян всегда чётко различал его, хотя тот упорно смешивался с толпой.       — В общем, как видишь, наш дом становился излюбленным местом для встреч, балов, званых ужинов и прочей аристократической мишуры, которую так обожали в империи, — пояснил Томаш и отвёл его в сторону, там, где они не мешали ярким, но пролетавшим сквозь них фигурам нестись дальше по своей давно заученной траектории. — Я уже говорил, что отец занимал приличную государственную должность, много и усердно работал, оттого мы и жили в такой роскоши. Вскоре слава о юной пианистке разлетелась по всей Богемии уж точно, если не дальше. Всякий восхищался её талантом и виртуозностью исполнения. Для своих лет она стала достаточно известной и часто обсуждалась в каких-нибудь творческих салонах. Ей прочили только самое блестящее будущее… — Ян не мог не услышать печаль, сжавшую горло Томаша в тисках. Как он вообще нашёл в себе силы говорить о том, что так и не сбылось, но было так сладко и желанно?       — И ведь знаешь, Ян, она была вовсе не подвержена звёздной болезни, не сделалась высокомерной или горделивой. Она как была, так и осталась скромной, милой девушкой. Искренностью завоёвывала сердца людей, — говорил Томаш, пока прошлое вокруг них остановилось на очередном вечере. Тереза играла, а гости замерли, слушая её. Она будто разом подчинила их всех, увлекла за собой в изумительный мир музыки, каким представляла его в своих мечтах. Ян подивился тому, как у неё это вышло, и с долей укоризны понял, что до такого исполнения, пусть и на органе, ему всё ещё очень далеко. Тереза словно ласково брала слушателя под руку — совсем как Томаш держал его сейчас — и уводила за собой, легко и радостно, обещая те грёзы, которых так желал отдельный человек. Сам же Ян, когда играл, только и мог, что задаваться вопросом: идут ли слушатели по протоптанной им дорожке? Не отстают ли? Понимают ли смысл музыки? Он был слишком высокомерен, считал себя слишком гениальным для этих мелких людишек. И немногие из них, конечно же, шли за ним, только самые преданные…       Прошлое снова рвануло вперёд, смазываясь перед глазами сотнями картинок. Время шло, Тереза росла, росли и её амбиции. Ян и сам не знал, как это понял, но что-то очевидно вопросительное витало в самом воздухе этого дома, что-то такое настороженное проскальзывало в коротких нотах, вылетавших из-под гибких пальцев девушки. И вот очередная сценка ярко встала перед глазами: Тереза уже выросла, превратилась в хорошенькую молодую женщину, которую Ян видел в Бальной зале, и говорила теперь с отцом. К речи пришлось привыкнуть — Ян и не сразу вспомнил, что в империи чешский язык считался языком бедных и крестьян, все говорили только на немецком.       — Отец, я в больших раздумьях. Мне нужен такой учитель, который помог бы мне ступить ещё выше, сделаться ещё лучше, чем я есть сейчас. Мне надоело довольствоваться ролью цирковой собачки на вечерах, хочу добиться такого мастерства, которое позволило бы играть на официальных концертах и радовать высокую публику. Все же сегодняшние учителя только восхищаются мной и ничего не могут дать взамен, кроме льстивых похвал, — приятным, мелодичным голосом говорила Тереза и беспокойно ходила по комнате взад-вперёд. Отец же сидел за письменным столом и задумчиво склонился над какими-то бумагами. Казалось, дочь он слушал вполуха. Она резко обернулась к нему и повысила голос: — Отец! Я просто обязана сделать этот шаг! Я знаю, что ещё не исчерпала все свои возможности, что могу быть ещё лучше и виртуознее. Вот тогда-то… тогда я и правда стану счастливее, ведь буду спокойна насчёт того, что полностью исчерпала свои таланты, — с мечтательной улыбкой закончила девушка и сложила ладони на груди. Ян подивился, с какой страстью Тереза стремилась к совершенству, как, не жалея себя, хотела приблизиться к мастерам-пианистам своего времени.       Отец, заметив, что дочь притихла, наконец оторвался от бумаг и строго взглянул на неё.       — На мой взгляд, ты уже и так гениальная пианистка, Тереза… Лучше бы ты подумала о замужестве — всё-таки недавно тебе исполнилось двадцать лет. Ты бывала на стольких балах и вечерах, знакомилась с разными юношами! Неужели тебе не хочется представить кого-нибудь из них нам? Ты же знаешь, ради тебя я готов принять юношу даже не столь высокого положения, если ты и правда сильно его полюбишь…       Ян посмотрел на реакцию брата и сестры: Томаш, стоявший рядом с ним, только нервически усмехнулся и тяжело вздохнул. А Тереза восприняла слова отца прохладно, даже отвернулась и закатила глаза — так, видно, надоел ей этот разговор!       — Я обязательно подумаю, отец, — сдержанно ответила она и хмыкнула. — Но что насчёт моих слов? Вы меня услышали?       — Конечно! Раз хочешь быть известной пианисткой и прыгнуть выше Клары Шуман — пожалуйста. Только ищи себе порядочного наставника, чтобы он не вскружил тебе голову и не воспользовался твоей наивностью. Все мужчины, поверь мне, только и мечтают присвоить себе такую молодую талантливую девушку, как ты, навсегда! В любом случае я бы хотел строго проэкзаменовать твоего будущего учителя…       Тереза только вновь закатила глаза и даже тихонько цокнула, но затем мило улыбнулась отцу и поблагодарила его. Прошлое снова закружилось вихрем в гостиной.       — Это правда, — заговорил Томаш хриплым, изломанным голосом. — Всё началось как раз с этого момента. Тереза никогда не была довольна собой, всё время стремилась выше и выше. Она была исключительной девушкой… Надо сказать, — слабо улыбнулся он, — что замужество и правда никогда не интересовало её, а за юношами она почти не бегала. Одно время отец с матерью радовались этому, но как она подросла, стали волноваться. Впрочем, сейчас не об этом. Тереза захотела себе лучшего наставника, чтобы он развил в ней скрытые таланты и помог сделать качественный шаг вперёд, превратил просто талантливую девушку в настоящего профессионала своего дела.       — Тереза ведь уже имела неплохое музыкальное образование, — после короткой паузы продолжил Томаш, — какое вообще могла получить женщина в девятнадцатом веке. Она обучалась у выходцев Пражской консерватории, даже ездила к самой Кларе Шуман во Франкфурт, чтобы показать своё мастерство. Та, кстати, отозвалась о сестре очень тепло и восторженно и замолвила за неё слово в высших кругах, чтобы её почаще включали в программу музыкальных вечеров. Но тем не менее она быстро поняла: чтобы стать кем-то больше, стать значимее простой девушки для услады слуха и зрения разомлевшего от вина слушателя, надо биться в те двери, которые она ранее считала для себя закрытыми. К женщинам, игравшим на фортепьяно, тогда относились хорошо ровно до того момента, пока они не делали игру смыслом своей жизни. А просто так на фортепьяно любили играть многие, и даже замужние женщины, и никакого вреда в этом никто не видел. Но Тереза явно хотела большего, хотела стать одной из тех исключительных женщин, которые добились в мужском мире своего места, законного и почётного, — Томаш говорил так страстно, что Ян уже не мог воспринимать эту историю как нечто далёкое от него, позабытое в слоях времени и покрывшееся пылью. В эти часы он будто сам стал родным братом Терезы: также переживал за её будущее и радовался её успехам.       — Она долго искала наставника, потратила почти полгода и уже отчаялась, — с горькой улыбкой продолжал Томаш. — Именитые учителя не хотели брать её по многим причинам: пол, возраст (а ей было уже двадцать, как ты слышал). Считалось, что самая благодарная работа — это обучать юных мальчиков и девочек, пока они не осмелели и не обрели свой собственный стиль в игре, и из них можно было лепить что угодно, как из мягкой глины. Тереза уже давно не подходила под эти критерии, была очень своевольной и требовательной в музыке. В консерватории женщин вообще не брали… Помню, Ян, она тогда так разочаровалась и загрустила, что едва не бросила играть! — Томаш посмотрел на него и сильнее сжал его локоть в пальцах. — Я так испугался за неё, что тоже не находил себе места! Но всё решил один вечер…       Гостиная, будто послушная своему прежнему господину, как по приказу наполнилась правильными тенями прошлого и раскрыла перед ними очередной роскошный ужин. Ян даже на миг ослеп от света, красок и блеска. Гости заполонили всю комнату, воздух разрезали позвякивания бокалов, хриплый смех, приглушённые голоса и шуршание платьев. Наконец, шум стих, когда к роялю вышла… нет, вовсе не Тереза — её Ян отыскал стоящей у боковой колонны, задумчивую и печальную. К роялю вышла красивая, статная женщина. На вид ей сначала можно было дать около тридцати пяти лет, но потом, если приглядеться, даже чуточку больше: около глаз уже собрались морщинки, лицо, хотя и хранило в себе прекрасные черты молодости, было не так свежо и подтянуто. И всё-таки она не могла не восхищать, эта пианистка. Что-то роскошное, величественное клокотало в её тёмных пронзительных глазах, в тяжёлых складках её губ, в узких скулах. Что-то серьёзное и терпкое хранили её блестящие чёрные волосы, убранные в высокую причёску, лишь немного по бокам тронутые сединой. Нечто привлекающее, приятное излучал весь её образ: невероятно строгое чёрное платье, простое ожерелье на гибкой шее. Она села за рояль, занесла пальцы над клавишами и тут же влюбила в себя весь зал.       «Кто она?» — сердце терзал лишь один вопрос. Эта женщина не просто умела играть — талантливо и даже виртуозно, она знала, как и за какие ниточки выдёргивать из слушателей то, что нужно им самим. Любовь ли, разочарование, ярость, спокойствие. В одних и тех же нотах каждый находил для себя свой бальзам и сладостно испивал его до дна. Никто так и не успел прийти в себя, разобраться в симпатии к этой немолодой пианистке, но все уже восхищались ею и желали бесконечно её слушать.       А играла она, конечно же, «К Элизе» Бетховена. Если Ян всё правильно подсчитал, то как раз в этот год Людвиг Ноль опубликовал прежде неизвестную пьесу мастера. Сыграть её на публике было дерзко, неожиданно и очень смело. Кто знает, как отнесётся искушённый слушатель к чему-то новому? Не проще ли пойти по проторённой дорожке?.. Но, казалось, именно эта пьеса была создана только для этой пианистки. Так нежно и трепетно сыграть её не смог бы никто…       Ян оглянулся на Терезу. Та, приоткрыв рот от изумления, слушала так внимательно и напряжённо, что уронила платок из рук. Затем улыбнулась — восхищённо, счастливо, как улыбаются дети, открывшие что-то новое для себя в этом мире, и рванула вперёд. Подошла почти вплотную к сцене и, не отрываясь, следила за пианисткой. Потом, когда женщина закончила и под бурные аплодисменты покинула сцену, Тереза обратилась к случайному мужчине и тихо узнала у него, кто же эта гениальная пианистка. Томаш и Ян стояли близко к ним, так что услышали их разговор:       — Как же, вы не знаете? — мужчина удивлённо вскинул брови. — Хотя да, наверное, вы вполне могли о ней и не знать, вы ещё так молоды… Это Кристина Новак, единственная ученица знаменитого Бедржиха Сме́таны. Она не просто гениально играет на фортепьяно, но ещё и отлично преподаёт. Точнее, преподавала, — тут же поправил себя мужчина и невесело улыбнулся. — Семь лет назад она закончила наставническую деятельность и навсегда закрыла двери своего класса — после смерти горячо любимого мужа. Говорят, она носит по нему траур до сих пор… Очень, очень жаль, что так вышло, — покачал он головой. — Её ученики многого достигали в своей карьере, некоторые даже уезжали в другие страны и становились известны там. Она была очень строга и придирчива к тем, кого брала к себе на учёбу, просто так попасть к ней было почти нереально, если ты играл так себе, средне или хуже того… Она обладала чутким ухом и каким-то врождённым талантом определять, из кого можно вырастить гениального мастера, а кто так и останется любителем. Вы тогда, наверное, были ещё совсем девочкой, не знали о существовании её школы, — мягко добавил мужчина, когда заметил, как исказилось от разочарования лицо Терезы. — Да и в самой Праге она прожила всего пять лет, потом уехала в Баварию. Не расстраивайтесь, что не знали о ней! Боюсь, сейчас бессмысленно переживать об этом: говорят, все эти годы она жила в затворничестве и наверняка растеряла свой прежний дар наставничества…       Мужчина говорил что-то ещё, дабы ловко подвести разговор к самой Терезе, но девушка скорее избавилась от его общества, когда узнала всё, что ей нужно. Она выглядела одновременно и подавленной, и воодушевлённой. Ян вполне понимал её чувства и уже догадывался, что предпримет её беспокойная душа.       — Она расценила встречу с Кристиной как последний свой шанс реализовать себя и стать лучше, — тихо говорил Томаш, пока картинки вокруг них опять летели и стирались, чтобы замениться другими.       — Да, братик, ты прав, — яркий вечер вокруг них резко погас и исчез, но голос Терезы — ясный и глубокий — доносился так, будто она была совсем рядом. — Кристина спасла меня от бездны отчаяния, к которой я тогда опасно приблизилась.       Томаш и Ян обернулись назад — именно оттуда слышался голос Терезы и охнули, когда увидели её перед собой. Зала вновь погрузилась во тьму и обернулась заброшенной комнатой. Словно только что и не плясали вокруг огоньки, не блестели хрустальные бокалы и не тянулась шёлковым шлейфом музыка. Томаш растерялся.       — Сестра… это ты? — хрипло спросил он. Тереза, в своём прекрасном белом платье и с немного растрёпанными чёрными кудрями, казалось, сошла с картины или из тени прошлого, но не могла быть реальной. Томаш бросился к ней и сначала взял за руки. Она улыбнулась и, склонившись, мягко погладила его по щеке.       — Ну конечно, братец, кто же ещё? Ты же чувствуешь меня… — Томаш весь задрожал и крепко обнял её. Ян ощутил его непрошеные слёзы на своих глазах, а трепет — в давно позабывшем это сердце. Только сейчас он понял, что брат и сестра говорили на чешском, который в те годы люди недолюбливали. Наконец, Томаш выпустил сестру из объятий и кивнул на Яна.       — Это мой напарник, Ян. У нас тут… долгая история, в общем. Я и не… не думал, что ты стала призраком, — прошептал он и вытер рукавом лицо. — Если бы я знал раньше… то уже пришёл бы, чтобы спасти твою душу!       Тереза только печально улыбнулась и погладила его по макушке. Яну она лишь мягко кивнула.       — А что насчёт твоей души, Томаш? — она взяла его лицо в ладони, потом заметила ужасный шрам на шее и огорчённо сжала губы. — О, Томаш… что же с тобой стало? Почему… почему я вижу столько боли в твоих глазах?       — Отец запихнул меня в монастырь, — честно ответил юноша и тяжело вздохнул. — Я не вынес его сурового нрава, правил, несвободы. Меня как будто заточили в тюрьму, только вот я ни в чём не был виновен… Бежать смысла не было, и тогда я покончил с собой. Сделал из поясной верёвки петлю и…       Сердце Яна вырвали, разбили о мраморный пол этого особняка и снова вернули на место — покалеченное, расколотое, грязное. Ещё ни одно признание не отравляло его душу настолько едко и убийственно. Он, конечно, догадывался, что Томаш умер ужасной, мучительной смертью. Но даже и не думал, что тот настолько отчаялся, что прервал свою жизнь сам! Одни лишь мысли о том, что творилось в голове у Томаша за дни, часы, минуты до содеянного, вызывали тошноту и горечь. О, его бедный, ласковый Томаш!.. Как же его должны были довести эти мерзкие монахи и суровая жизнь, раз он сам, добровольно, просунул голову в петлю? Ян не сразу увидел, что его била крупная дрожь, а боль сдавила виски. Слишком близко он знал людей, решившихся оборвать свою судьбу! И это не мутило бы так сильно, если бы он их не любил…       Терезу тоже поразило это признание. Она вздрогнула, отошла от Томаша, обхватила себя руками и покачала головой. Затем скрыла лицо в ладонях и гулко воскликнула:       — Это всё я виновата, это из-за меня!.. Не будь моей истории, отец бы не сошёл с ума, не спихнул тебя в монастырь, и ты бы не кончил, как я… О Томаш! Знай я, к чему это всё приведёт!       Томаш тем временем обернулся к Яну и робко посмотрел ему в глаза. Сам красный, с заплаканным лицом и весь эмоционально выпотрошенный, одними губами он прошептал сдавленно:       — Прости, Ян, что не рассказал раньше… Мне всё хотелось отсрочить этот момент, не представать перед тобой таким… слабым и ничтожным. Прости…       Ян хотел сказать, что слабость и ничтожество — понятия, больше близкие ему самому, чем смелому, искреннему Томашу, которого сломало окружение и, как видно, кончина любимой сестры. Но не успел — Тереза опередила его, утёрла лицо от слёз, взяла их с Томашем за руки и уверенным, немного севшим голосом проговорила:       — Я всё поняла. Я расскажу свою историю снова — даже ты, Томаш, возможно, узнаёшь что-нибудь новое. А затем попрошу вас… помочь мне, — лицо Терезы задрожало от боли, и она закрыла глаза, — освободить меня, наконец-таки, — прерывисто зашептала она. — Я знаю, что именно поможет мне уйти с миром. Но для этого будете нужны вы… О, если бы вы знали, как я устала! — Тереза отпустила их и отошла к окну. — День изо дня нести за собой тяжёлую ношу из горьких-горьких воспоминаний, подслащённых лишь вначале… Невыносимо! Впрочем, — она обернулась к ним, — давайте пойдём по порядку, раз уж мы не торопимся…       Томаша и Яна затянуло в очередной фильм-панораму — нечто похожее произошло с ними у княжны Катержины. Видимо, все призраки обладали этой способностью… Первая сцена, которую они увидели — пражская улочка с булыжной дорогой, экипажами и аристократической суетой возле ресторанов с немецкими названиями. Тереза, выскочив из кареты, сверилась с адресом на визитке и подошла к крыльцу трёхэтажного простенького особняка. Все они были очень похожи, и она долго искала табличку с именем владельца. Наконец, решилась и постучала.       — В тот вечер я не успела познакомиться с Кристиной, — Тереза очутилась рядом с ними и рассказывала, пока Тереза из прошлого ожидала около двери. — Но узнала её адрес и решила приехать, чтобы лично выразить ей своё почтение и заодно выяснить, правда ли она не берёт больше учеников… — печальная, угловатая усмешка тронула её губы и так напомнила Яну Томаша, когда он касался прошлого, что сердце вновь непроизвольно сжалось в ледяных тисках. Хотя Яну казалось, что оно уже не способно испытывать боли…       Дверь долго не открывалась. Тереза начала беспокоиться и нервно теребила рукоятку зонтика. Но наконец, замки щёлкнули, и на пороге появилась… сама Кристина, а вовсе не её служанка, как того требовали традиции! Женщина оглядела гостью равнодушно — без неприязни, но и без тепла. Она наверняка припомнила, что перед ней стояла дочь важного государственного чина. Но Тереза на всякий случай представилась и легонько склонилась в почтительном приветствии.       — Я была восхищена вашим исполнением, Кристина! — чистосердечно воскликнула девушка, сжимая зонтик. — Никогда прежде мне не приходилось слышать столь чувственную, живую музыку и…       — Проходите же! — мягко перебила её Кристина с усмешкой и открыла дверь шире. — Разговор у вас ко мне, судя по всему, долгий, так что нечего стоять на холоде.       Тереза смутилась, словно вновь стала неуклюжей школьницей, но быстро зашла в дом. На улице и правда дул холодный сырой ветер, закручивая листья в жёлтые рваные спирали, а от земли несло стылой осенью и первыми заморозками.       Картинка сменилась, и вот они оказались в уютной, натопленной гостиной. Ни богатых статуэток, ни дорогой мебели Ян здесь не нашёл, зато увидел любовь даже в самых простых вещах. Мягкие цвета тканей, начищенные до блеска рамы пасторальных пейзажей или портретов, пёстрые корешки книг за стеклом в шкафу, мраморные безделушки на полках, так удачно сочетавшиеся с незатейливым природным орнаментом стен и ковров. И, конечно же, скромное, но отлично сделанное пианино — без позолоты и мудрёных завитков, роскошного держателя для нот и богатого сиденья. Важна только музыка — вот о чём говорил этот инструмент.       Тереза вошла в гостиную и долго, с интересом её разглядывала. Кристина не торопила её, тихонько подозвала служанку, и вскоре та вернулась с подносом: чай, сливки, сахар, бисквиты. Хозяйка предложила гостье согреться, и они сели в удобные кресла рядом с камином. Тереза с наслаждением испробовала горячего чая и только потом заговорила о том, ради чего пришла. Иногда сбиваясь от смущения, она рассказала о себе и своём желании шагнуть дальше в мастерстве игры на фортепьяно. Кристина слушала её внимательно, не перебивала, не усмехалась, не смотрела с высокомерием или как на глупую девчонку. Закончила Тереза всё так:       — Я знаю, что вы брали к себе только исключительных детей, а я уже давно не ребёнок, но готова выдержать экзамен — один или несколько, как вам захочется! Я уверена, что только вы сможете мне помочь… раскрыться, прыгнуть выше моих способностей! — Тереза раздухарилась так, что её щёки теперь горели, а глаза сияли от решимости. Она не боялась смотреть прямо на Кристину или услышать отказ. Она знала… нет, скорее, она просто чувствовала, что всё равно станет её ученицей, что их встреча не случайна и они были созданы друг для друга…       Кристина долго молчала, затем поставила чашечку на поднос, встала и оправила платье.       — Вы же не думаете, что, раз я жила в затворничестве, то ничего о вас не слышала? — Кристина встала за креслом Терезы и сложила ладони на мягкую обивку. — О, вас невозможно обойти стороной, если живёшь в Праге! — усмехнулась она. — Я бывала на ваших концертах несколько раз и, конечно же, слышала то, на что вы способны… Но это всё хорошо заученные произведения, вы не находите?       Тереза резко поднялась с места и обернулась к ней. Пальцы уже неосознанно начали стаскивать с себя перчатки и будто искали фортепьянные клавиши.       — Так позвольте мне показать вам, что я могу! — девушка бросила перчатки на кресло и подлетела к пианино. — Я могу сыграть и импровизацию, и смешение разных пьес, и что угодно, что вы скажете! Позволите?.. — Тереза покраснела и опомнилась — она была не у себя дома — и остановилась рядом с инструментом, не смея садиться на стул или поднимать крышку. Кристина, глядя на неё с другой стороны комнаты, кивнула. Тогда девушка быстро уселась и попривыкла к новому инструменту: сыграла пару аккордов и разминочных пьес. Затем вопросительно посмотрела на Кристину, в это время севшую поближе, на диваны. Та задумчиво перебирала в пальцах своё жемчужное ожерелье и пару мгновений размышляла над заданием. Затем лицо её, прекрасное и выразительное, посветлело от улыбки.       — Помнишь ту композицию, которую я сыграла в вашем особняке? «К Элизе»? — Кристина обратилась к Терезе уже неформально, легко улыбнулась и удобнее расположилась на диване, подперев голову рукой; девушка кивнула. — Воспроизведи её! Так, как сама запомнила!       Трудное это дело — наиграть мелодию, которую слышал один раз в жизни, но Тереза не стушевалась и перед этим испытанием. Пьеса и впрямь была красива, запала ей в душу, так что восстановить по кусочкам, по нотам, пусть и приблизительным, она сумеет. Ни единой искорки страха не витало в её голове, когда она тихо, про себя, перебирала по клавишам, записывая мысленно нотный стан для своей «Элизы».       А потом заиграла — резко, не предупредив, словно желала застать Кристину врасплох.       Ян изумлённо, восхищённо посмотрел на Терезу — уже ту, что стояла с ним рядом. Даже его мать согласилась бы, что эта девушка обладала не просто талантом, но ещё и любовью к музыке, способностью её оживлять и уносить за собой. Даже если сыграно было неидеально, не совсем по нотам, но ведь Тереза играла по памяти!.. И это поражало сильнее всего.       Кристина наверняка всё поняла. Ян видел это по её сосредоточенному лицу, приоткрытым губам и мелко покачивающейся ноге в такт мелодии. Тереза покорила её — раз и навсегда.       Когда музыка прекратилась и девушка повернулась к хозяйке, чтобы увидеть её реакцию, та уже успела привести себя в порядок, даже поднялась и отошла к окну. Тихонько прокашлялась, чтобы голос не подвёл её.       — Ты талантлива, Тереза, — сухо похвалила она её. — И я бы взяла тебя в ученицы, если бы не одно «но»: я уже как семь лет не занимаюсь преподаванием. После того как умер мой муж, я не могу отдаваться этому делу так же вдохновенно… — тихо добавила она и тяжело вздохнула. Её пальцы в беспокойстве нашли бархатную портьеру и вцепились в неё. Терезе бы расстроиться, потерять веру, едва приобретённую, на продолжение своей карьеры, но она всё видела: и то, как страдала Кристина, и какие страхи скрывали её от счастья. А ещё она знала — и никогда ни в чём не была так уверена в своей жизни — что они с Кристиной встретились не случайно, что они должны научиться друг у друга тому, чего им обеим не хватало. Проникновенное исполнение для одной, жажда жизни — для другой.       — Я понимаю, — мягко ответила она и закрыла крышку пианино. — И вовсе не хочу, чтобы вы бередили свои старые раны… Однако можно ли мне хотя бы надеяться, — продолжила она и встала из-за инструмента, — что вы не откажете мне в гостеприимстве, если я буду изредка к вам заходить, и станете слушателем моих скромных способностей?..       — На это можешь надеяться… — даже Ян услышал улыбку в этих словах — робкую и всё ещё неуверенную. Тереза засияла и тут же добавила, что ей уже пора и она не будет больше отнимать время у Кристины. Они распрощались — ещё сухо и отстранённо, но Ян заметил, каким несвойственным трепетом наполнилась душа Кристины, как она пыталась скрыть улыбку и сделать вид, будто ей всё равно. Сердце уже жаждало выбраться из мрачного кокона, каким она себя окружила в последние годы. Только закостенелый разум ещё цеплялся от страха за прошлое и не давал ей смелости.       Но совсем скоро…       Тереза теперь ходила к своей новой знакомой — сначала раз в неделю, затем всё чаще и чаще… Она собиралась туда, в милый небольшой домик, с такой мечтательной улыбкой на губах и такая счастливая, что пятнадцатилетний Томаш даже заподозрил, будто у неё появился юноша… Сам Томаш, стоя рядом, только хлопал себя от стыда по лбу и закатывал глаза, когда перед ними мелькали маленькие домашние стычки между ним и сестрой. Но затем юноша всё понял и облегчённо вздохнул. С отцом договориться удалось ещё быстрее — тот в упор не видел счастья дочери и не заметил бы никогда, что она стала куда-то ходить, если бы она ему сама не сказала. Для него было важно только то, что новый учитель музыки для его дочери — не мужчина, а остальное не имело значения. «Вот если бы мужчина, мне бы пришлось строго с ним разговаривать! — говорил он нахмурившись. — А так, я слышал, она хорошая пианистка, правда, больше не берёт учеников… Кстати, а как ты её уговорила?» Но дочь уже не слушала его и летела поскорее к Кристине.       Да и сами встречи бывали разными. Поначалу Кристина только слушала игру Терезы и не говорила ни слова, лишь стояла, отвернувшись к окну, и реагировала весьма сдержанно. Затем она позволяла себе вставить несколько комментариев, указать на места, где Тереза сбивалась — опять-таки, очень коротко и мало! Но Тереза хваталась и за эти сухие словечки, расплетала их в своих фантазиях на длинные проникновенные речи и исправляла игру. Потом Кристина стала говорить больше, эмоциональнее и сильнее вовлекалась в игру юной пианистки. Она показывала ей хитрости, иногда играла для примера короткие пассажи, не боялась дотронуться до её руки и поставить её правильно. Много времени уделяла позе: расправляла плечи Терезы, велела ей не наклоняться слишком низко. Полюбила играть с ней в четыре руки. В эти минуты она расцветала, забывала про затянувшийся, тяжёлый шлейф траура и сбрасывала его ко всем чертям.       Их разговоры в свободное от фортепьяно время тоже теплели от раза к разу. Поначалу короткие и вежливые, затем они повернулись в сторону обжигающего прошлого и вольных мыслей. С Кристиной Тереза не боялась показаться наивной, глупой, ещё совсем неопытной девушкой и говорила всё, что придёт ей в голову, делилась смелыми идеями и мыслями. С Терезой же сама Кристина не ощущала себя старой и прожившей жизнь, какой её все нарекали после гибели мужа. Она будто вновь становилась ровесницей юной Терезы, не чужды ей были её сомнения и проблемы, страсти и вопросы. К тому же, Тереза совершенно отличалась от других девушек её возраста — все их разговоры сводились к моде, юношам и удачному замужеству. Терезу хоть и интересовала мода, больше волновали вопросы своего будущего, возможностей и музыки в целом. Она знала биографии великих композиторов наизусть, по памяти могла наиграть любое известное произведение, разбиралась в специфике разных стилей, чтила не только немецких музыкантов, но и отдавала должное русским творцам, чьими композициями не брезговали в пражских салонах. Словом, Кристине было с ней интересно. Женщина с радостью делилась своими познаниями и опытом, рассказывала много любопытных фактов, до которых Тереза и не могла догадаться. А ещё, рядом с ней, она забывала, что когда-то дала обещание закончить с музыкой. Она вообще на эти часы стирала своё тяжёлое прошлое, сбрасывала его, как чёрную колючую мантию, и жила легко, беззаботно, по-настоящему.       Вот так незаметно суровая Кристина Новак вновь обзавелась ученицей — впервые за семь лет! По Праге пронеслась эта новость, но вызвала лишь краткий интерес — ничего скандального в ней не было… Мало кого интересовали юная пианистка и давно закончившая свою карьеру знаменитая преподавательница, о которой многие годы даже ничего не слышали. И тем было лучше для них…       Не зря говаривали: счастье любит тишину. И в тишине этой, как в благодатной почве, прорастали зёрна сильной, горячей привязанности. Для одной это чувство было первым, обжигающим, пьянящим, увлекало за собой в мир грёз и смущённого волнения. А вторую оно, в силу жизненного опыта, немного пугало и заставляло всё время встряхиваться от прилипчивой нежности. Но затем она забывалась и позволяла своему сердцу впитывать сладкие юные порывы, какие не испытывала уже много лет и считала для себя навсегда утерянными.       Ян без труда понял, что Кристина и Тереза полюбили друг друга — робкой, запретной, чувственной любовью. Он видел, как смотрела Тереза на свою преподавательницу — взгляд, полный чистого восхищения, очарованности, преданности. Так же глядел на него Томаш, и это уже жгло его собственное сердце, отвлекало, выталкивало из канвы чужой истории… «Нет-нет, пожалуйста, позже! — умолял себя Ян. — Не думай о Томаше, не вспоминай его взгляды, не сравнивай, не говори правды вслух…» Но он всё равно это делал.       Прошли три года — три блестящих, упоительных года. Они любили друг друга — но тихо и невинно, платонически, не смея приблизиться и всё испортить жарким поцелуем. Кристина боялась толкнуть юную ученицу по скользкой дорожке и наполнить её сердце греховными страстями. Она осознавала, что это такое для невинной девушки. Тереза ведь должна была испытать блаженство только со своим мужем… Сомнения мучили Кристину — как самую старшую и, надо думать, осознанную среди них двоих.       Они ведь даже не признавались друг другу, пока не стукнул третий год их совместной работы…       Кстати, о работе: та дала свои бесценные плоды — Тереза научилась играть ещё лучше, искуснее, одухотворённее, переняла от опытной наставницы её секреты и технику. Девушку уже начали приглашать в более богатые и искушённые салоны, но даже самые суровые ценители музыки отзывались о ней положительно и с интересом.       Кристина готовила Терезу к следующему шагу: попробовать свои силы на вступительном экзамене в консерваторию. Понадобится письменное разрешение отца, но они обе надеялись, что сумеют как-нибудь вытащить из него нужную бумажку. Когда её примут (Кристина всегда говорила именно «когда», а не «если», потому что отказ от такой известной и талантливой ученицы только из-за её пола значило бы для консерватории стремительное падение), — так вот, когда её примут, это будет настоящей сенсацией! Кристина в красках описывала возможности, которые откроются перед юной Терезой, когда она окончит престижное заведение. Девушка слушала внимательно, с мечтательной поволокой в глазах; но всё же главным в её взгляде была бесконечная, первая, искренняя любовь.       Однажды они обе не стерпели — казалось уже слишком глупо и дальше скрывать то, что лежало на поверхности. Сначала заговорила Тереза и честно созналась в своих чувствах. Кристина обняла её и одарила скорее материнским, чем влюблённым поцелуем в макушку — так же нежно и трогательно.       — Я тоже люблю тебя, Тереза. Что толку молчать об этом, когда мы обе давно уже всё поняли? — шептала она ей в волосы. — Да вот только любовь наша невозможна по многим, многим причинам…       Девушка вырвалась из её объятия и разочарованно, разбито посмотрела на неё.       — Почему? — по голосу было слышно, как мечты, уже любовно разрисованные ею за эти секунды, внезапно истлели в огне последних слов. — Неужели это из-за того, что мы одного пола?.. Я слышала, что такие возлюбленные живут тайно и счастливо до самой старости и никому нет до них дела, если они не выпячивают личную жизнь напоказ! — Тереза почти искрилась от возмущения и боли. Кристина только печально улыбнулась ей, что уж тут сказать, ещё детской наивности. Тереза ведь тогда думала, что всё просто: достаточно скрыться от всего мира и будет счастье! Но знала ли она цену этого затворничества?       — Послушай меня, милая… — негромко начала женщина и легонько дотронулась до её плеча; Тереза бы и хотела сбросить руку, но не смогла — она уже не обижалась на Кристину, да и на что обижаться? Редкие ссоры между ними всегда утихали уже через мгновение, за которое им обеим становилось жгуче стыдно. Кристина обняла её и продолжила: — Дело даже не в том, что ты сказала, хотя и оно вызывает много вопросов. Самое главное: наша разница в возрасте. Ты ещё юна, молода, хороша собой. Ты никогда толком не влюблялась, и я, эффектно ворвавшись в твою жизнь, поразила тебя, заставила полюбить, восхищаться… Возможно, это не совсем про любовь, моя Тереза. Возможно, в тебе говорят одиночество и желание почувствовать хоть что-то… А ещё, ну просто вдумайся: в тот год, когда ты только появилась на свет, мне было уже семнадцать лет, и родители выдавали меня замуж. Что, что может ожидать нас, кроме боли и разочарования, просто скажи? Разве ты не чувствуешь, как много горечи скрывается за всем этим?..       Кристина не просто спрашивала — она взывала. Ян отчего-то понимал её страх, её чувства… Тереза и впрямь ещё очень молода, горяча, беспечна. Ей будет достаточно взмахнуть платком, и толпа кавалеров выстроится у её особняка, предлагая руку и сердце. Юноши просто знали о её строгости и воспитанности и не позволяли себе лишнего, но если бы она показала хоть намёком… А что станет тогда с Кристиной? Ян предчувствовал: сломанное сердце нельзя собрать дважды. Если оно и откроется для очередной любви — для Терезы, то после краха уже больше никогда не сможет впустить в себя кого-то другого.       Тереза теперь не вырывалась из объятий, а вжалась только крепче, опустила голову на её плечо и горячо зашептала:       — Скажи честно, Кристина, ты отказываешь мне, потому что… всё ещё любишь его? Своего погибшего мужа?.. — Женщина вздрогнула и замерла, взгляд её затуманился болью. Она опустила ладонь на стянутые в причёску волосы своей ученицы и нежно провела по ним, осторожно касаясь пальцами каждой пряди, косички или блестящей шпильки. Тереза, затаив дыхание, ожидала ответа.       — Нет, моя милая, — глухо проговорила она и тяжело вздохнула. — Он тут ни при чём. Он погиб — уже десять лет назад — и я была разбита всё то время, пока не встретила тебя… Он был моей первой влюблённостью, но ты стала тем, кто собрал моё сердце по кусочкам и показал мне, что любовь есть и она не обошла меня стороной, как мне казалось, навсегда.       Тереза затрепетала, резко подняла голову и взглянула на Кристину — лицом к лицу, так близко, наверное, впервые… В её глазах уже застыли непрошеные слезинки. Она вцепилась в платье наставницы, затем провела пальцами до её шеи и остановилась на щеке. Обе вздрогнули — одна от прохладной кожи, что её касалась, вторая от горячности чувств, кипящих в её душе.       — Так что же… что же мешает нам быть счастливыми теперь?.. — горестно воскликнула Тереза и медленно, осторожно приблизилась к Кристине. Та уже знала, что грехопадение неизбежно, и покорилась судьбе. Первый поцелуй вышел неловким, трепетным, мучительным… Но столь желанным и нежным, что они позабыли про боль, осадком осевшую в их сердцах. И растворялись, растворялись друг в друге — с лихорадкой, печалью и страстью…       Ян чувствовал себя пристыженно и уязвимо, когда глядел на первый поцелуй двух женщин. Именно так он представлял себе — в самых кошмарных снах — их с Томашем, впервые испробовавших друг друга. Стыдно, глупо, невозможно! Забыть, забыть сейчас же! Не сравнивать, даже не думать, не мечтать…       И вот, наконец, то, чего так боялась Кристина, случилось. Терять было уже нечего, и они отдались любви полностью. Тереза ни о чём не сожалела и упала в чувства страстно и увлечённо, а Кристина боялась только поначалу — и то, в силу долгих-долгих лет, проведённых в одиночестве и под грузом несчастья. Она ощущала ответственность перед Терезой, хотя ведь та давно была уже взрослой девушкой. Им обеим стало легче — теперь они не прятали поцелуи в своих сердцах, не заменяли объятия короткими прикосновениями, как раньше. Но вместе с тем как будто сам воздух вокруг пропитался предчувствием скорой горечи. Кристина это понимала яснее Терезы и долго, задумчиво перебирала в пальцах её волосы, когда они, обнявшись, отдыхали после очередного занятия. Молчание тяготило их души, но слова не могли облечь все сомнения вслух.       Когда-то Тереза выйдет замуж — вот что пульсировало болью в мыслях Кристины. Если по желанию семьи, это будет гораздо-гораздо хуже: Тереза измучается и возненавидит мужа. А короткие свидания с Кристиной… что могло быть более издевательским, чем они? Если же Тереза полюбит какого-нибудь юношу сама, несчастной останется только Кристина, и этот вариант она бы предпочла первому без раздумий. Она понимала, что в жизни юной девушки она могла быть только проходящим этапом, своего рода обучением у опытной женщины, чтобы затем познать наслаждение с мужчиной.       Как горька и унизительна любовь стареющей вдовы к юной деве, когда та в любую минуту могла бросить её, пресытившись первой страстью и желанием! Кристина словно видела себя со стороны, когда это произойдёт: убитая горем женщина, уже с сильной проседью в волосах, и разом постаревшая на десяток лет! И тем не менее… о, могла ли она отказаться от Терезы? Могла ли она отказаться от того, во что верило её хрупкое сердце? Может ли вообще человек отказаться от короткой вспышки сладостной любви, даже если знает, что за ней выльется море отчаяния?..       Такова уж наша природа.       Там, где начинаются первые, сорванные впопыхах поцелуи, вскоре разгорается любовь чувственная, физическая, земная. К счастью, такую интимную часть своей жизни Тереза оставила при себе, но даже по некоторым эпизодам становилось понятно без лишних слов: теперь уже пути назад не было, они сблизились до самого последнего, терпкого вздоха. Ян и сам не знал, как это почувствовал: по взглядам ли, по коротким прикосновениям или же по приглушённой, таинственной речи обеих.       Тереза испытывала приятное волнение и, в силу возраста, жгучее желание продолжать эти ласки. Она выглядела счастливой и беззаботной. Все тревоги легли на плечи задумчивой Кристины, но она ловко это скрывала, чтобы не омрачить настроение возлюбленной. Дни то текли, как тягучий мёд, то неслись, подобно бурной горной реке. Казалось, впереди или мрачные варианты Кристины — если Тереза от неё уйдёт, или же осторожная, скрытная жизнь, что тоже мало нравилось Кристине: Тереза не должна была жертвовать собой и затачивать себя в её особняке так рано.       А к краху привела, как водится, ужасная мелочь.       Кристина и Тереза стали очень аккуратны и осторожны, как только вступили в отношения. Ни дюйма излишеств на публике, ни одного влюблённого взгляда друг на друга в компании, ни одного лишнего, пропитанного любовью слова, если приходилось общаться на виду у всех. На время занятий Кристина даже отсылала служанку восвояси, дабы та не мешала, ведь музыка очень скоро приводила их в спальню… А так никто их не трогал, никто ими не интересовался, они могли часами лежать в обнимку или коротко целоваться во время чаепития. Наверное, для других подобных история — просто роскошь, а не жизнь! Только на улице Кристина и Тереза начинали переживать, а стоило им войти в дом — и всё, внешние тревоги уже не дотягивались до них, бились, подобно копьям, в крепкий щит и отлетали обратно.       Ужасная трагедия произошла, когда одна знатная дама решила зайти к Кристине, чтобы отблагодарить — та замолвила словечко в консерватории за её хоть и посредственного в талантах, но усидчивого сынка-пианиста. Кристина, вообще-то, знала о её визите и приглашала ближе к вечеру, но женщина, полная восхищения, благодарности и решимости, не вытерпела и пришла днём — надеялась, что, если хозяйки не будет — не страшно, она передаст служанке сообщение и придёт вечером. Служанка же, рассеянная в тот день, забыла щёлкнуть замок на двери и только прикрыла её. В любой другой день это, пожалуй, было бы глупой мелочью — никто в этом районе Праги не воровал, да и днём визитов не делали, только по приглашению… Но сегодня это превратилось в роковую ошибку.       Дама настойчиво стучала, но покои Кристины располагались на третьем этаже, в глубине дома, и они с Терезой ничего не услышали. Тогда женщина заметила, что дверь приотворилась, и, глубоко взволнованная — не случилось ли чего с её спасительницей, зашла внутрь. Надо сказать, что незваная гостья хоть и была не из робких, в тот миг всё-таки серьёзно испугалась: вдруг в дом знаменитой пианистки пробрались воры или убийцы и сейчас она сама столкнётся с ними где-нибудь в коридорах? Всюду было тихо. Гостья негромко звала хозяйку, вооружившись кочергой из гостиной. Сердце её ухнуло вниз, когда она поняла, что куда-то делась и служанка… Неужели их всех, бедняжечек, перебили?       Дама уже решила было отбросить неудачную идею, выбежать из дома и вернуться с полицейским отрядом, но желание убедиться самой и любопытство перевесили страх. Вдруг она только зря запаниковала и Кристина просто отозвала служанку, а сама легла спать или немного недомогает? Стоило хотя бы глазком заглянуть на верхний этаж…       Женщина тихонько поднялась по ступеням, прошла по коридору, попутно заглядывая в тёмные комнаты. Свет струился из-под последней, в конце. Дама подошла туда. Дверь, приоткрытая, сама дала ей заглянуть внутрь.       Она вскрикнула, затем прижала ладони ко рту, а потом, осознав, что уже выдала себя, рванула к лестнице, а оттуда, чуть не споткнувшись о ковёр, на выход. Но увидела она вовсе не растерзанное тело Кристины или задушенную служанку. Как будто бы это всё было гораздо приятнее, чем две полуголые женщины, возлёгшие в одной постели в обнимку, что уж не оставляло никаких сомнений…       Крик разбудил любовниц. Кристина всего лишь дремала и, вздрогнув, смогла даже разглядеть даму и быстро сообразить, что случилось. Крепко заснувшая Тереза ещё долго не понимала, почему возлюбленная так поспешно толкала её и призывала вставать, одеваться и уходить.       Кристина осознала в тот миг на удивление чётко и горестно: им конец. Уже и неважно было, какое глупое стечение обстоятельств привело их туда, но они прямо сейчас зависли над пропастью: неизбежное, стремительное падение. Только вот Кристина ещё могла спасти Терезу…       Дама растрезвонит об этом всем. Она наверняка признала дочь важного человека рядом с пианисткой. Что это будет за скандал! О нём уже наверняка начали шушукаться в её гостиной: сначала семья, родственники, потом она отправит письма подругам, в приступе праведного гнева и шока захочет делиться этим с каждым встречным, будь то мясник в лавке или чужая служанка. Это уже не остановить, не перерезать гной, расползавшийся по городу… Даже если Кристина сейчас полетит за ней и предложит все свои деньги. О нет, местные дамочки ценили горячие новости превыше всяких денег! А та женщина была как раз из их категории — недалёких сплетниц и разжигательниц…       Кристина почти плакала, пока будила Терезу, осыпала её лицо — последними, надо думать, поцелуями, и негромко, но дрожащим голосом рассказывала, что случилось. Тереза с каждой минутой мрачнела и бледнела. Не верила. Пыталась выдумать отмазки, кинуть последнюю надежду — уже подгнившую, — что они ещё могут догнать даму и предложить ей сделку. Но Кристина только качала головой и приговаривала: поздно, поздно…       — Иди домой, Тереза, — Кристина заколола волосы и оправила платье. — Когда прознает отец, падай ему в ноги и вымаливай прощение. Говори, что ты ни в чём виновата, что это я тебя соблазнила. Поняла? — женщина подошла к Терезе и взяла её заплаканное лицо в ладони. Поцеловала — вот теперь-то точно в последний раз. И почему он оказался так омрачён, так горек, так пронзителен?..       Тереза оделась, привела себя в порядок и, пошатываясь, покинула дом наставницы. Уже на улице не выдержала и обернулась. Так и запомнила Кристину: стоящей на пороге, со взглядом обречённым и тусклым, с бледными губами, шепчущими её имя. Как ласкали её недавно эти губы, какие признания произносили, какими живыми казались! А теперь всё одно, и даже сумрак вылил на Прагу один из своих ужасных чанов…